Текст книги "(не) Ангелочек для Альфы (СИ)"

Автор книги: Яра Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Глава 10

Кай

Я помнил всё.

Не как сон – как клеймо. Каждую секунду той жизни. Как она смеялась, запрокинув голову, открыто, звонко. Как её пальцы лежали в моей ладони – маленькие, хрупкие, тёплые. Как она пахла дождём и свежестью, даже в пылу битвы.

И как она умирала.

На моих руках. Я держал её, а кровь текла сквозь пальцы, и я не мог её остановить. Я орал, звал на помощь. А она смотрела на меня и улыбалась – дура, как она могла оставить меня с улыбкой на устах…

– Ты справишься, – прошептала она. – Я в тебя верю.

А потом её глаза закрылись.

Я выжег из себя всё после этого. Каждое чувство, каждую эмоцию, каждый намёк на любовь. Я стал тем, кого боятся. Я разрывал глотки тем, кто смотрел на меня с жалостью. Я спал в казарме с воинами, потому что в пустой спальне меня душили воспоминания.

Я ненавидел истинность.

Эта тварь, что живёт под кожей и шепчет: «она твоя, защищай её». Она убила мою мать. Отец встретил свою истинную – и вышвырнул нас на мороз, как щенков. Мать пролежала в сугробе три часа, пока я, семилетний, тащил её к дому. Она умерла у меня на руках. С открытыми глазами. С одним вопросом: «За что?».

Я поклялся тогда. Никогда. Никогда не позволю истинности управлять мной. Лучше сдохнуть в гон, лучше разорвать себя на части, чем снова смотреть, как та, кого я люблю, умирает из-за меня.

А потом ее привели мои патрульные.

Та самая. Моя Мила. Снова невинная. Снова слабая. В глазах только страх.

– Ты убил меня, – кричала она.

И я молчал. Потому что она была права. Не успел. Не защитил. Дал ей умереть.

Я хотел убить её. В первый же день. Схватить за горло и сжать, пока хрустнут позвонки. Потому что легче было бы жить с её смертью на совести, чем снова видеть её живой – и ждать пока кто-то заберет ее, или я подведу ее сам.

Но она как всегда была лучше и сильнее меня.

Она мыла полы. Стирала бельё. Носила еду в подвал. Заботилась о моих же людях лучше меня самого.

– Зачем? – рычал я. – Зачем ты это делаешь?

– Потому что так надо, – ответила она.

И я чуть не задушил её. Потому что в её голосе не было фальши. Она действительно верила. И эта вера сжигала меня сильнее любого огня.

А потом был ритуал.

Я был на грани. Лихорадка пожирала меня изнутри. Но связь – проклятая, ненавистная связь истинных – не давала мне провалиться в темноту.

Я видел всё.

Каждый круг. Каждый раз, когда она умирала за меня.

Первый. Поле боя. Меч в её спину. Она падает, заслоняя меня. Я кричу – но голоса нет. Только беззвучный вой, разрывающий грудь. Мои когти впиваются в ладони – я чувствую боль, но не могу пошевелиться.

Второй. Окопы. Грязь. Дождь. Она накрывает меня собой, когда рядом рвётся граната. Осколки входят в её тело – я слышу, как хрустят её рёбра. Моё сердце пропускает удар.

Третий. Стрелы. Она толкает меня в сторону, а сама падает на колени. Три стрелы – в грудь, в живот, в плечо. Я подхватываю её, и мои руки дрожат. Впервые за много лет я плачу. По-настоящему. Скулы сводит, горло дерет.

– Прости, – шепчу я. – Прости меня.

Она не слышит.

Четвёртый. Пятый. Шестой.

Она тает. С каждым кругом – всё бледнее, всё прозрачнее. Но продолжает вставать. Продолжает закрывать меня.

Я ненавижу её за это.

Ненавижу себя.

Ненавижу бога, который придумал эту пытку.

Седьмой.

Пустыня. Песок раскалён, небо плавится. Она стоит в нескольких шагах от меня – босая, в рваной сорочке. Надо мной нависает тень – смерть. Я не могу пошевелиться.

А она не двигается.

Смотрит на меня. И в её глазах – такая боль, что моё сердце останавливается.

– ПОЧЕМУ? – кричит она небу. – ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? ОН УБИЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ!

Каждое слово – как нож в мою грудь. Потому что она права. Я не спас её тогда. Я не успел. А теперь она снова умирает за меня, и это убивает меня самого.

Она падает на колени. Плачет. Я вижу, как слёзы текут по её щекам, смешиваются с песочной пылью.

– Я не люблю его, – шепчет она. – Я не должна…

А потом небо темнеет. Дождь – нет, что-то иное. Кислота. Капли прожигают песок, оставляя воронки. Она смотрит на меня. Долго. И я вижу, как внутри неё что-то ломается.

– В последний раз, – говорит она тихо. – Это в последний раз.

И накрывает меня собой.

Распластывается на моей груди, закрывает от смерти. Капли впиваются в её спину – одна, вторая, десятая. Она вздрагивает, но не убирает рук.

– Слышишь? – шепчет мне в ухо. – Последний.

И тогда внутри меня что-то рвётся.

Та стена, которую я строил десятилетиями – из ненависти, из жестокости, из клятв, из трупов – рушится. Не падает – взрывается. Осколками впивается в моё нутро, и я чувствую боль. Настоящую. Ту, что прятал годами.

Она умирает за меня.

Снова.

А я лежу и смотрю.

Никогда.

Никогда больше.

Клянусь.

Клянусь своей кровью, своей меткой, своей шкурой.

Если она выживет – я стану её тенью. Её щитом. Её псом.

Я не позволю ей больше жертвовать собой.

Никогда.

Я очнулся рывком.

Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В ушах шумело. Я сел – и мир качнулся, но я устоял.

– Альфа! – Олф отшатнулся. – Ты очнулся, слава…

– Где она? – мой голос был чужим – хриплым, низким, с рыком на последней ноте.

– Кто?

Я схватил старика за горло. Не сильно – просто прижал к стене.

– Моя истинная. Где она?

Олф побелел, закашлялся.

– Ушла… сразу после ритуала…

– Давно?

– Часа три… может, четыре…

Я отпустил его. Он сполз по стене, хватая ртом воздух.

На мне были бинты. Я сорвал их – кожа под ними затянулась, розовая, чистая. Раны исчезли. Её жертва воскресила меня.

– Если с ней что-то случится, – сказал я, глядя на Олфа, – я сдеру с тебя шкуру и скормлю псам.

Старик не ответил. Не мог.

Я вдохнул. Глубоко. И отпустил зверя.

Кости хрустнули – больно, сладко, привычно. Позвоночник выгнулся, когти прорезали пальцы, шерсть покрыла плечи. Я упал на четыре лапы и рванул к двери.

Коридор промелькнул. Лестница – в три прыжка. Дверь – с петель. Холодный воздух ударил в морду.

Я втянул носом.

Двор пах железом, страхом и остатками отчаянья. Но сквозь всё это – тонкая нить. Дождь. Свежесть. Она.

Я рванул, ведомый её запахом.

Лес. Ветки хлещут по морде, а я не чувствую. Корни – перепрыгиваю. Сердце колотится в такт лапам.

Где ты?

Где ты, глупая?

Почему ушла?

Я же поклялся.

Я буду тебя защищать.

Только вернись.

Запах стал сильнее. Я вылетел на поляну – и замер.

Глава 11

Мила

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Разговор с Главой Канцелярии – был ли он сном? Видением? Правдой? – оставил в груди жар. Способность видеть правду пульсировала под меткой, как второй пульс.

Он любил меня. Он не предал. Он сломлен.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Сорочка промокла насквозь, прилипла к телу, но мне было уже не холодно. Или я перестала замечать.

Я посмотрела в сторону дома. Туда, где остался Кай.

И пошла.

Босиком, по мху, по сосновым иглам, по холодной земле. Ветки цеплялись за рваную ткань, но я не уворачивалась. Я шла быстро, почти бежала, потому что внутри разгоралось одно-единственное желание – увидеть его. Живого. Настоящего. Своего.

Лес шумел, птицы перекликались в вышине, где-то далеко стучал дятел. Пахло хвоей, влажной корой и черникой – я вышла на поляну, усыпанную ягодой, и замедлилась, чтобы перевести дыхание.

И тут я услышала.

Топот. Тяжёлый, быстрый. Кто-то бежал по лесу. Навстречу.

Моё сердце пропустило удар.

Из-за деревьев вылетел волк.

Огромный, чёрный, с глазами цвета льда. Его шерсть переливалась в утреннем свете – синяя, почти маслянистая, мышцы перекатывались под кожей при каждом шаге. Он не рычал. Не скалился. Просто смотрел на меня.

Кай.

Я узнала его сразу – по взгляду, по тому, как он держал голову, по запаху, который уже стал для меня родным.

– Ты… – прошептала я.

Он сделал шаг. Второй. Я не отступила – не могла, не хотела. А он вдруг рванул вперёд, мягко, без агрессии, и сшиб меня с ног.

Я упала в мох, в чернику, и мир перевернулся. Волк навис надо мной, но не давил – просто стоял, дышал, смотрел. Его горячее дыхание обжигало моё лицо. А потом начал лизать. Шершавым, широким, тёплым языком провёл по щеке, по лбу, по подбородку, по губам – так, что я почувствовала его вкус. Соль и что-то дикое, родное.

Я засмеялась – неожиданно для себя, звонко, облегчённо, и слёзы вдруг брызнули из глаз.

– Кай…

Он урчал. Не рычал – урчал, как огромный довольный зверь. Гулко, низко, вибрацией проходя сквозь мою грудную клетку. И тыкался носом в моё плечо, в шею, в грудь, в живот. Бодал мягко, настойчиво, будто говорил: больше не убегай, больше не смей, я не переживу.

А потом отошёл на шаг, припал на передние лапы, подставляя спину.

Я смотрела на него и не верила.

– Ты хочешь… чтобы я села?

Он фыркнул и ткнул носом меня в колено, чуть нетерпеливо.

Я не стала спорить. Поднялась, закинула ногу на его широкую спину, вцепилась пальцами в густую, пахнущую лесом шерсть. Он поднялся легко, будто я ничего не весила.

И понёс.

Мир поплыл мимо – сосны, папоротники, черничные поляны. Ветки цепляли меня, но он уворачивался. Я прижалась к его тёплой шее, чувствуя, как подо мной перекатываются мышцы, как бьётся его большое сердце. Волк бежал плавно, мягко, чтобы меня не трясло, и я закрыла глаза, позволяя себя везти.

Дом показался из-за деревьев. Кай замедлился, остановился у самого крыльца.

Я слезла. Ноги коснулись холодных досок – и я поморщилась. Ступни были изранены – порезы от сосновых игл, ссадины, мозоли, кровь запеклась. А я и не заметила, как.

Волк опустил голову. И начал лизать мои ступни. Нежно, бережно, проводя шершавым языком по каждой ранке, очищая, заживляя, зализывая боль. У меня защипало в глазах.

– Спасибо, – прошептала я.

А потом он обернулся.

Шерсть втянулась, кости хрустнули – громко, с влажным треском – тело вытянулось, и передо мной стоял Кай. Голый. С мокрыми от росы волосами, прилипшими ко лбу. Со шрамами на груди – старыми, белыми, и свежими, розовыми. С горящими, безумными глазами. Он не прятался, не стыдился – смотрел в упор, тяжело дыша после перекидки.

– Не смей больше убегать, – сказал низко, хрипло, с рыком в горле.

И подхватил меня на руки.

Я обвила его шею, прижалась к горячей, влажной коже, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он нёс меня в дом, не обращая внимания на стражников, на прислугу. Влетел в спальню, рыкнул в коридор:

– Лохань с горячей водой! Живо!

Зоя засуетилась, но Кай уже не смотрел.

Он поставил меня на пол и начал стягивать с меня то, что осталось от сорочки. Грубо, нетерпеливо, пуговицы полетели в стороны. Я не сопротивлялась – не хотела. Он был осторожен лишь там, где видел ссадины, и руки его дрожали.

Лохань принесли быстро. Пар поднимался над водой, пахло ромашкой и мятой. Кай опустил меня в горячую воду – я замерла на миг от удовольствия, а потом откинулась на край, глядя, как он берёт тряпку.

Он мыл меня молча.

Водил влажной тканью по плечам, по шее, по груди. Смывал грязь, кровь, остатки хны. Каждое движение было бережным, почтительным, будто я была не женщиной, а святыней. Но я видела, как напряжены его челюсти, как расширены зрачки.

Я смотрела на него и не узнавала. Этот Кай – не тот, кто рычал и брал силой. Не тот, кто швырял стаканы в стены. Этот Кай опускался передо мной на колени и смывал боль с моей кожи.

– Не надо молчать, – сказала я тихо. – Говори со мной.

Он поднял глаза. В них было столько всего – и боли, и благодарности, и голода.

– Я думал, ты умрёшь, – выдохнул он. – В ритуале. Каждый круг я думал – всё, сейчас сердце остановится. А ты вставала. Снова и снова.

– Ты это помнишь?

– Всё.

Он помолчал. Закончил мыть, завернул меня в широкое льняное полотенце – шершавое, пахнущее солнцем – и понёс на кровать. Я сидела на краю, а он сел рядом, взял баночку с мазью.

Начал с ног.

Втирал белую пасту в каждую царапину, в каждый порез, раз за разом, массируя, прогревая, пока ступни не перестали саднить. Потом – щиколотки, голени, колени. Я смотрела, как его большие, грубые пальцы осторожно касаются моей кожи, и чувствовала, как таю внутри.

А потом он поднёс мою ступню к губам и поцеловал.

Долго. Нежно. Будто просил прощения у каждой ранки.

– Кай…

– Я не мог простить себя, – сказал он, не поднимая глаз. – И истинность. То, что случилось с тобой в прошлой жизни. То, что я не успел. Я поклялся, что никогда больше не подпущу к себе любовь. Что лучше буду один. Что буду чудовищем.

Он поставил мою ногу на пол, встал на колени передо мной. Взял мои руки в свои.

– Но ты сломала эту стену. Ты боролась за меня. За нас.

Голос его дрогнул.

– Прости меня, Мила. Прости за то, что я не уберёг тебя тогда. Прости, что был слепым идиотом. Прости, что заставил тебя пройти через все это.

Я смотрела в его глаза – льдинки, в которых теперь горел огонь. И плакала. Слёзы текли по щекам, падали на наши сцепленные руки.

– Я так боялась, – прошептала я. – Не смерти – того, что я одна. Что я никому не нужна и меня никто не спасёт.

– Теперь не одна, – он коснулся губами моих пальцев. – Никогда.

А потом поцеловал меня.

Не так, как в прошлый раз – грубо, жадно, беря. А мягко, изучающе, будто пробовал на вкус, будто боялся сломать. Я отвечала, запустив пальцы в его влажные волосы, притягивая ближе, чувствуя его язык, его дыхание, его запах.

– Мила, – прошептал он мне в губы. – Я хочу тебя. Не так, как в гон. По-настоящему. Можно?

Я кивнула. Слова застряли в горле.

Он начал целовать моё тело. Медленно, сантиметр за сантиметром. Шею – легкими, щекотными поцелуями, с влажными касаниями языка. Ключицы – чуть ощутимее, с намёком на укус, от которого я выгнулась. Грудь – обхватил губами сосок, провёл языком по кругу, заставив меня застонать, потом втянул в рот, посасывая, покусывая, пока я не вцепилась ему в плечи.

– Не молчи, – повторил он мои слова, отрываясь от моей груди с влажным звуком. – Я хочу слышать тебя.

Он спустился ниже. К животу – поцелуями, перемежающимися с долгими, медленными касаниями языка. Я чувствовала, как его горячее дыхание обжигает кожу, как мышцы живота непроизвольно сокращаются. Бёдра – он водил губами по внутренней стороне, так близко, но не касаясь самого сокровенного, дразня, заставляя меня извиваться.

– Кай… пожалуйста…

– Что? – его голос был низким, хриплым, с ноткой жестокого удовольствия. – Что ты хочешь?

– Тебя. Везде.

Он усмехнулся – тёмно, довольно – и раздвинул мои ноги.

Я сжалась на мгновение – слишком интимно, слишком откровенно. Но он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было пошлости. Только благоговение и голод.

– Дай мне, – попросил он. – Дай мне всё.

Я расслабилась.

Он раздвинул пальцами влажные нижние губы – я уже текла, и он это видел, чувствовал запах, и это заставляло его зрачки расширяться ещё больше. Наклонился и обхватил самое чувствительное место губами.

Горячее дыхание ударило в клитор – и я вскрикнула. Искры побежали по всему телу, от макушки до пяток, концентрируясь внизу живота тугой, пульсирующей волной.

Он сосал, теребил языком – то быстро, то медленно – рисовал круги, восьмёрки, проникал внутрь кончиком языка, и я таяла. Каждое движение отправляло волну наслаждения вверх по позвоночнику. Мои бёдра начали дрожать, я закусила губу, но стоны всё равно вырывались.

– Громче, – приказал он, не отрываясь.

А потом ввёл внутрь палец – один, потом два. Изогнул их, нащупал ту самую точку, и мой мир взорвался.

Я кончила с криком, выгнувшись дугой, вцепившись в простыни, в его волосы, в воздух – неважно. Волна накрыла меня с головой, заставила бедра сжаться вокруг его головы, а он не останавливался – пил мои соки, пока последняя судорога не затихла, и только тогда поднялся.

– Смотри на меня, – приказал он, нависая надо мной.

Я открыла глаза.

Он был твёрдым, горячим, готовым. Член стоял, пульсировал, с каплей на головке. Я провела по нему рукой – и он зарычал, схватил моё запястье, прижал к кровати.

– Не дразни. Я долго ждал.

Он вошёл. Медленно, до конца, позволяя мне почувствовать каждую клетку. Я застонала от того, как он заполнил меня – туго, глубоко, до основания.

– Кай…

– Моя, – рыкнул он.

Он двигался во мне ритмично, глубоко, иногда сбиваясь на резкие толчки, когда терял контроль. Менял позы – я сверху, он снизу, я смотрела на его лицо, искажённое страстью, он сжимал мои бёдра, направлял, заставлял скакать быстрее. Потом на боку, его рука на моём клиторе, пальцы крутили, сжимали, гладили, и я кончала снова – тихо, протяжно, кусая подушку. Потом на четвереньках – он вошел сзади, глубоко, до самого нутра, и я кричала от каждого толчка.

Он целовал каждый шрам на моём теле – и старые, и новые. Я – каждый на его. Он входил в меня снова и снова, заставлял кончать, умолять, терять счёт.

– Считай, – приказал он, когда я кончила в… пятый? Шестой раз? – Сколько?

– Не помню…

– Плохо. Будем повторять.

Он кусал мои плечи, оставляя метки поверх метки истинности. Я чувствовала, как его клыки входят в кожу – остро, сладко, и от этого низ живота сводило новой волной.

А когда я слишком громко застонала от удовольствия, он легонько шлёпнул по ягодице. Звук получился звонким, влажным. Я всхлипнула от смеси боли и наслаждения.

– Это тебе за то, что убежала в лес, – прорычал он, и его член дёрнулся внутри меня.

– Ещё, – выдохнула я.

Он усмехнулся. Шлёпнул сильнее – по другой ягодице. Кожа горела, и от этого жара я кончила снова. И это было слишком порочно.

– И это за то, что хотела умереть за меня, – его голос стал низким, опасным. – Больше никогда. Слышишь? Никогда. Если ты умрёшь – я последую за тобой. И нам обоим будет адски больно.

– Кай…

– Теперь твоя единственная задача – быть любимой женщиной у мужа за пазухой, – сказал он, входя в меня особенно глубоко, прижимаясь всем телом, так что я чувствовала каждый сантиметр его кожи. – Поняла?

Я смотрела в его глаза и видела там истину. Сущую правду. Живую. Настоящую.

– Да, – прошептала я. А потом громче, на всю комнату, выкрикнула, задыхаясь от толчка: – ДА!

Моя метка вспыхнула золотом. Дар – способность видеть правду – подтвердил: каждое его слово, каждое движение, каждый взгляд были правдой.

Он любил меня. По-настоящему. По-волчьи. Навсегда.

Я обвила его ногами, притянула ближе, и он кончил – с рыком, содрогаясь всем телом, заливая меня горячей пульсирующей струёй. А я сжималась вокруг него, принимая его, чувствуя, как он наполняет меня не только семенем, но и собой.

Мы лежали в темноте, мокрые, спутанные, сбившиеся в один клубок. Его рука гладила мои волосы, мои пальцы чертили узоры на его груди.

– Прошу, не уходи, – сказал он.

– Куда я пойду? – ответила я. – Я дома.

Глава 12

Мила

Два года. Целых два года с того утра, когда я босиком, в рваной сорочке, брела по лесу навстречу чёрному волку.

Иногда мне кажется, что та жизнь была сном. Или не со мной – с другой Милой, которая не знала, как пахнут волосы Кая после того, как он час возится с младенцем. Как он шепчет, укачивая сына: «Тише, Мироша, мама спит». Как его огромные ладони, способные разорвать глотку любому врагу, осторожно массируют мои распухшие щиколотки по вечерам.

Всё изменилось.

Не сразу. Не по щелчку. Но изменилось.

Кай вернул истинность нашему клану. Не приказом – примером.

Сначала женщины в подвале не верили, когда я пришла за ними с ключами на второй день после ритуала. Вера смотрела на мою светящуюся метку и молчала. Алиса плакала. Тома спросила: «Это какая-то шутка?».

– Нет, – сказала я. – Альфа изменился. Дайте ему шанс.

Они не поверили мне. Они поверили ему, когда Кай собственноручно вывел их из подвала, встал перед ними на одно колено и сказал:

– Я был чудовищем. Простите. Истинная не проклятие. Она – дар. Я понял это слишком поздно, но теперь сделаю всё, чтобы вы жили как Луны, а не как пленницы.

Вера тогда сплюнула ему под ноги. Я думала, он взбесится. А он вытер лицо и сказал:

– Я заслужил.

Он доказывал это месяцами. Назначил женщин на советы. Отдал приказ: любой, кто поднимет руку на истинную, будет изгнан или казнён. Тех, кто похищал невест, отправили на рудники. А тем, кто уже жил в подвале, Кай выделил дома, дал работу, защиту.

Вера вышла замуж через полгода. За своего истинного – того самого, который сначала пометил её, а потом бросил. Он приполз на коленях, умолял о прощении. Вера послала его трижды. А на четвёртый раз – сдалась. Теперь у них двойняшки. И она улыбается.

Я часто вспоминаю тот день в подвале, когда она сказала мне: «Даю месяц». А я выжила и расцвела.

Истинные перестали быть проклятием. Они стали драгоценностями. Их берегли, лелеяли, носили на руках. Волки, обретя истинную связь, стали сильнее – в разы. Гон перестал быть пыткой, стал праздником единения. Дети рождались чаще, крепче, здоровее. Стая росла, и никто больше не смел нападать на наши земли – слухи о могуществе клана Кая разлетелись далеко за пределы нейтральных полос.

Я не знаю, заметили ли Небеса эту перемену. Но мне было всё равно.

Потому что самым главным чудом был Мироша.

Он родился через девять месяцев после ритуала. Крупный, голосистый, с отцовскими льдистыми глазами и моей улыбкой. Кай принял его из рук повитухи – и заплакал. Я впервые видела, как Альфа плачет. Он стоял, прижимая к груди крошечный свёрток, и слёзы текли по его шрамам.

– Сын, – прошептал он. – У меня есть сын.

А потом поднял на меня глаза – и я увидела в них такой страх, такую благодарность, такую любовь, что у меня перехватило дыхание.

– Спасибо, – сказал он. – За всё.

Я улыбнулась, обессиленная, счастливая. И провалилась в сон.

А ночью, когда Мироша уснул в своей люльке, а Кай дремал рядом, положив голову на край моей кровати, в спальню вошла Она.

Глава Канцелярии.

Я узнала её сразу – по глазам. Тёмным, глубоким, в которых плескалась вечность. Она стояла у окна, и лунный свет не касался её, обтекая, как воду.

– Ты хорошо потрудилась, Мила, – сказала она тихо.

Я не испугалась. Я была слишком уставшей и слишком наполненной новым счастьем, чтобы бояться.

– Вы пришли забрать меня?

– Предложить, – она склонила голову. – Ты выполнила задание. Мир оборотней спасён. Истинность вернулась. Ты можешь вернуться на Небеса. Стать ангелом, как и мечтала.

Я посмотрела на Кая. Он спал, положив голову на мою руку. Его лицо во сне разгладилось, исчезли жёсткие складки, и он казался мальчишкой – тем самым, который когда-то держал меня за руку и клялся в вечной любви.

– А если я откажусь?

– Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Потеряешь крылья, которые могли бы вырасти. Забудешь о Небесах. Будешь стареть, болеть и однажды умрёшь, – она замолчала. – А он останется один. На много лет. Волки живут дольше.

Я знала. Я чувствовала каждой клеткой, что моя жизнь – человеческая жизнь – будет короткой вспышкой на фоне его долгого существования.

– Вы предлагаете мне бросить его? Оставить с младенцем на руках и исчезнуть? Чтобы он снова думал, что истинность забирает тех, кого он любит?

– Я предлагаю тебе вечность. Служение. Покой.

Я посмотрела на Мирошу. Он спал, раскинув крошечные ручки, и губы его беззвучно чмокали во сне.

– Здесь моя вечность, – сказала я. – Здесь. С ними.

– Ты уверена?

– Я никогда и ни в чём не была так уверена.

Глава долго смотрела на меня. Потом кивнула – один раз, будто именно этого ответа и ожидала.

– Тогда я заберу твой дар.

– Какой?

– Способность видеть правду. Она тебе больше не понадобится. Ты научилась верить без подтверждений.

Она протянула руку, и что-то золотое вытекло из моей груди – тонкая нить, та самая, которой я когда-то связывала судьбы на Небесах. Она свернулась в ладони Главы и погасла.

– Но метка останется, – добавила она. – Истинность – это уже ваше.

– Спасибо, – прошептала я.

– Это тебе спасибо, Мила.

Она шагнула назад, к окну, и начала таять в лунном свете.

– Я буду наблюдать, – сказала напоследок. – За вами. За вашими детьми. Будьте счастливы.

Она исчезла. А я закрыла глаза и провалилась в сон – без сновидений, просто в тепло, которое исходило от спящего рядом мужчины и нашего сына.

Я не пожалела. Ни разу.

* * *

– Мила, дай сюда ноги.

Я сижу в кресле у камина, живот уже такой огромный, что я не вижу своих ступней. Двойня. Два маленьких волчонка внутри меня пихаются, устраивая ристалища по ночам. Кай говорит, это сыновья. А я спорю. Он улыбается и гладит мой живот. Чует. Конечно, чует.

– Зачем тебе мои ноги? – спрашиваю я, хотя знаю зачем.

– Затем, что они распухли, а ты упрямица и не попросишь мужа позаботиться, но я видел, как ты морщилась, когда вставала.

Он опускается на колени передо мной. Берёт мою левую ступню в свои огромные ладони и начинает массировать – большими пальцами, по своду, по пятке, с силой, но нежно. Я откидываю голову и стону от удовольствия.

В комнате тихо. Тлеют угли в камине. Пахнет сушёными травами, которые Зоя развесила под потолком, и молоком – я только что кормила Мирошу, и он оставил мокрое пятно на моей рубашке. На ковре, свернувшись калачиком, спит наш первенец. Ему уже полтора, и он похож на Кая как две капли воды – те же льдистые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда он недоволен. Но характер – мой. Добрый. Открытый. Тянет ручонки ко всем, кто идёт мимо.

Сейчас он сжимает в кулачке ухо плюшевого волка – подарок Кая в первый месяц. Игрушка давно вытерлась, но Мироша не расстаётся с ней.

Кай переходит на правую ногу.

– Сегодня на совете Вера сказала, что снова беременна, – говорит он. – Её истинный весь день ходит с таким лицом, будто вот-вот лопнет от гордости.

– Я заметила. Он построил для нее беседку, которую она хотела.

– Подкаблучник, – усмехается Кай.

– Душка, – поправляю я.

Он поднимает на меня глаза. В них нет больше льда – только тепло и усталость. Он встаёт в пятом часу утра, чтобы покормить Мирошу и дать мне поспать. Он нянчится с сыном по ночам, когда тот плачет из-за зубов. Он приходит с тренировок, пропахший потом и лесом, и первым делом идёт не мыться – ко мне, погладить живот, пошептать что-то будущим сыновьям.

На его шее – свежий след от маленьких зубов. Мироша сегодня «помогал» папе бриться.

– Слушай, – говорю я, – а ты не жалеешь?

– О чём?

– Что я появилась в твоей жизни?

Он прекращает массировать. Смотрит на меня долго, пристально, будто я спросила что-то глупое.

– Ты каждую ночь снилась мне, – говорит он тихо. – В той жизни. И в этой. Я думал, схожу с ума.

– Кай…

– Я не умею говорить красиво, – он проводит большим пальцем по моей щиколотке. – Но ты – лучшее, что случалось со мной. И я слишком люблю себя, чтобы представить свою жизнь без тебя.

У меня перехватывает горло.

– Эгоист, – шепчу я.

– Твой эгоист, – он наклоняется и целует мой живот, прямо через рубашку. – И этих двоих тоже.

Внутри шевелится – будто соглашаются.

В этот момент Мироша просыпается. Садится в кроватке, трёт кулачками глаза, смотрит на нас насупленно. А потом улыбается – полу беззубым ртом, щуря льдистые отцовские глаза – и тянет руки к Каю.

– Па! – требует он. – Па-па!

Кай поднимается, подхватывает сына одной рукой, другой придерживает меня за плечо.

– Ты бы пошла спать, – говорит он мне.

– А вы?

– А мы с этим разбойником проветримся. Правда, Мирош?

Мироша хватает отца за нос и довольно угукает.

Я не спорю. Кай помогает мне подняться, ведёт в спальню. Я ложусь в огромную кровать, которая когда-то казалась мне клеткой, а теперь – самой надёжной гаванью на свете.

Он укрывает меня одеялом, поправляет подушки. Сажает Мирошу себе на плечи – мальчишка вцепляется в его волосы и хохочет.

– Спокойной ночи, моё сокровище, – шепчет Кай.

Он гасит свет. Я слышу, как они спускаются вниз.

Я закрываю глаза. Живот шевелится – двойня требует внимания.

Я кладу ладонь на него и улыбаюсь.

Никакие крылья не заменят мне этого.

Я дома. Навсегда.