Текст книги "(не) Ангелочек для Альфы (СИ)"

Автор книги: Яра Бах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 7

Мила

Ночь пришла слишком быстро.

Я сидела у постели Кая, слушая его прерывистое дыхание, и чувствовала, как время сжимается в тугой узел. За окном завывал ветер, где-то внизу хлопали двери – дом готовился к чему-то, чего я не могла понять.

Олф появился на пороге с первыми звездами.

– Пора, – сказал он. И за его спиной я увидела других.

Зоя. Таня. Еще две женщины, которых я почти не знала – их звали Лада и Мирослава. Они несли в руках корзины с травами, свечами, белыми лентами и чем-то еще, что было скрыто под льняными тряпицами.

– Что вы делаете? – спросила я, поднимаясь.

– Готовим тебя, дочка, – Зоя поставила корзину на столик у окна. – Ритуал единения без самого Альфы – дело тонкое. Опасное. Но другого выхода нет.

Они принялись за дело быстро, слаженно, будто делали это сотни раз.

Вокруг кровати соорудили нечто вроде алтаря. Сначала сняли тяжелый балдахин – он полетел на пол, подняв облако пыли. Потом расстелили на полу вокруг кровати что-то белое, мягкое, пахнущее сушеными цветами. Свечи расставили по кругу – десятки, сотни, им не было числа. Женщины зажигали их от одной, и огонь перебегал с фитиля на фитиль, пока комната не засияла мерцающим светом.

– Ложись рядом с ним, – велел Олф.

Я послушалась. Кровать прогнулась под моим весом, и я почувствовала жар, исходящий от тела Кая. Он горел. Лихорадка пожирала его изнутри.

Но прежде чем лечь, я посмотрела на Олфа.

– Что я должна делать?

– Сначала мы пометим тебя, – ответил он. – Символы удержат твою душу между мирами. Ты идешь одна, без его воли. Без его поддержки. Эти знаки – твои якоря.

– Снимай рубаху, – сказала Мирослава. Голос у нее был низкий, спокойный, не терпящий возражений.

Я стянула через голову грубую ткань, оставшись в одной тонкой сорочке, которую дала мне Зоя. Женщины смотрели на мою метку – она горела багровым на ключице, пульсировала в такт сердцу.

– Садись на край, – велела Зоя.

Я села на край кровати, лицом к Каю. Он не открывал глаз, но его пальцы дернулись, когда я коснулась его руки. Чувствовал. Даже в этом забытьи он чувствовал меня.

Зоя достала из корзины глиняную плошку. Внутри была темно-рыжая паста, пахнущая пряностями и землей. Хна.

Первая линия легла на мое плечо. Тонкая, витиеватая, она щипала кожу, будто рисовали ее не краской, а огнем.

– Терпи, – бросила Зоя.

Я терпела.

Символы рождались на моей коже один за другим. Над сердцем – круг с точкой посередине. На животе – спираль, уходящая в бесконечность. На внутренней стороне запястий – руны, которых я не знала, но которые заставляли кровь петь. На шее, вокруг метки – венок из крошечных листьев, каждый завиток выверен до миллиметра.

Женщины работали молча, только дыхание нарушало тишину. Олф тем временем смешивал в кубке что-то из склянок – темное, густое, с резким травяным запахом.

Когда последний символ был нанесен, Зоя отстранилась и окинула меня взглядом.

– Готово, – сказала она. – Теперь ты помечена не только меткой истинности. Ты помечена древними знаками. Они проведут тебя сквозь тьму.

Я опустила глаза. Мое тело напоминало древний манускрипт – каждая линия что-то значила, о чем-то предупреждала, куда-то вела.

– Теперь ложись, – сказал Олф. – И дай свою левую руку.

Я легла на подушку рядом с Каем. Его дыхание обжигало мою щеку. Я протянула левую руку, и Зоя взяла ее. Таня одновременно взяла правую руку Кая. Они переплели наши запястья белой лентой – тонкой, но на удивление прочной. Лента пахла ладаном и чем-то горьким.

Олф затянул узел.

– Символ единства, – пояснил он. – Через него пойдет твоя сила. Держи крепко. Даже если будет больно – не рви.

Я сжала пальцы Кая. Они были горячими, сухими, но в ответ не дрогнули.

– Пей.

Олф поднес кубок к моим губам. Внутри плескалась мутная жидкость, пахнущая кровью, медом и чем-то неуловимо чужим.

– Что это?

– Напиток перехода. Он вырвет тебя из тела и отправит туда, куда нужно. Не бойся. Мы будем держать твои руки и следить за дыханием.

Я взяла кубок свободной правой рукой. Он был теплым, почти горячим. И тяжелым – будто внутри плавился свинец.

– За один раз, – предупредил Олф.

Я зажмурилась и выпила.

Горечь ударила в нёбо, обожгла горло, растеклась по пищеводу жидким огнем. Я закашлялась, но допила до дна, чувствуя, как пустой кубок выскальзывает из пальцев.

– Закрой глаза, – голос Олфа доносился откуда-то издалека. – И не отпускай его руку.

Я послушалась. Веки стали тяжелыми, как каменные плиты.

Женщины затянули песню. Без слов. Просто звуки – низкие, тягучие, похожие на ветер в горах или на плач далекого зверя. Свечи моргнули раз, второй, третий.

А потом меня вырвало из тела.

Глава 8

Мила

Я стояла на лестнице.

Золотая лестница уходила вверх и вниз в бесконечности. Под ногами – ничто. Над головой – пустота. Только ступени, сотканные из света, и тишина, звонкая, как хрусталь.

Я сделала шаг. Второй.

И почувствовала тепло на ладонях.

Кто-то держал меня за руки. Крепко, уверенно, но не больно. Я опустила глаза и увидела их – два существа из чистого света. Они не говорили, не смотрели на меня – они просто вели, вплетая свои пальцы в мои, поддерживая, направляя.

Ангелы.

Настоящие ангелы.

Я не видела их лиц, не могла разобрать черт – только бесконечную нежность в их прикосновениях. Они тащили меня вверх, и я шла, не смея остановиться.

Лестница кончилась внезапно.

Я стояла на краю обрыва, а передо мной падала вода. Водопад, сотканный из света. Жёлто-голубые капли срывались вниз, разбивались о невидимую поверхность и превращались в туман, искрящийся миллионами огней.

Они влетали в меня.

Каждая капля проходила сквозь кожу, пронизывала каждую клетку, оставляя после себя тепло и свет. Я вдохнула – и мир внутри меня засиял. Я выдохнула – и из груди вырвалась дрожь.

Мне хотелось плакать.

Это место было таким родным. Оно пахло дождевой водой и утренней свежестью – тем самым утром, когда я стояла на своем облачном балконе и зачерпывала воду из каменной чаши.

Я соскучилась.

По небесам. По своей службе. По той тихой гавани, где мне не нужно было ничего, кроме как дарить другим встречи.

Я так хотела домой, что сердце разрывалось на части.

И тут я услышала тихое фырканье.

Я обернулась.

Она стояла на краю водопада – маленькая, серебристая, с гривой, которая струилась на ветру, хотя ветра не было. Лошадка. Она смотрела на меня знакомыми глазами – темными, глубокими, понимающими.

Я узнала ее. А она меня.

Когда-то давно, когда я была еще ученицей, мы резво скакали между облаками.

– Ты… – прошептала я.

Она шагнула ко мне, ткнулась мягким носом в плечо, потерлась о щеку. Я обняла ее за шею, чувствуя под пальцами шелковистую шерсть, пахнущую грозой.

Она подтолкнула меня. Вперед.

– Что там? – спросила я.

Она фыркнула и присела на передние ноги, приглашая сесть.

Я не стала спорить.

Вскочила на нее, вцепилась пальцами в гриву, и мы понеслись.

Мир вокруг распался на свет и ветер. Копыта лошадки не касались земли – они ступали по траве. Тонкие золотистые лучики стелились под нами, ласкали копыта, поднимались в воздух искрящейся пыльцой. Мы не бежали – мы летели, низко над светом, и время застыло, превратившись в тягучую карамель.

Впереди показалась церковь.

Белая, ослепительная, с одним куполом, устремленным в небо, которое было таким же белым. Ни окон. Ни дверей – только арка, зияющая темнотой.

Я не хотела туда заходить.

Лошадка замедлилась, остановилась у порога, и мне пришлось слезть. Она лизнула меня в щеку и отступила, исчезая в свете.

– Подожди… – прошептала я, но она уже растаяла.

Внутри было тихо.

Я перешагнула порог и оказалась в пустом зале. Стены уходили вверх, теряясь в бесконечности. Ни икон, ни скамеек, ни алтаря. Только трое мужчин в длинных светлых одеждах стояли в центре, глядя на меня.

Они не говорили. Просто улыбались – тепло, по-родному, будто знали меня всю жизнь.

Я сделала шаг к ним. Еще один.

Они тоже устремились навстречу. Один коснулся моего плеча, другой – волос. Третий взъерошил их, как ребенку, и я почувствовала, как что-то тяжелое уходит из груди.

– Пора, – сказали они без слов.

И меня выбросило в другой мир.

* * *

Грязь.

Смог. Кровь.

Я стояла посреди поля боя, и мир вокруг был черным от смерти. Земля превратилась в жижу из грязи и крови. Небо заволокло дымом – там, наверху, горело что-то большое, и пепел падал хлопьями, оседая на лицах мертвых.

Тела. Десятки. Сотни. Свои и чужие – не разобрать.

А среди них – он.

Кай.

Он сжимал в руке меч, но лезвие было сломано. Враги наступали со всех сторон – черные тени с красными глазами. Он не видел меня. Он не знал, что я здесь.

Но я видела удар, который должен был стать для него последним.

Я не думала.

Я просто бросилась вперед, заслонила его своим телом, и клинок вошел в мою спину.

Боль была острой, ледяной, но не такой, как я ожидала. Она была чужой – будто я принимала на себя не рану, а чью-то вину, чей-то грех.

Кай обернулся. Его глаза расширились, и я увидела в них боль. Не физическую – душевную. Он смотрел на меня, и в его взгляде было такое страдание, будто это ему вонзили нож в спину.

– Мила… – прошептал он.

И мир моргнул.

* * *

Новый мир. Дождь. Снаряды свистят над головой. Я лежу в окопе, прижимая к себе его голову. Он ранен в ногу, кровь хлещет фонтаном. Врачи не успеют. Я перевязываю его ногу, но рана глубокая, и я понимаю: этого мало, не хватит.

Я ложусь сверху, накрывая его собой, когда рядом рвется граната. Осколки впиваются в мою спину, плечи, ноги. Боль разрывает легкие, но я молчу.

В его глазах – слезы.

– Зачем? – шепчет он.

Я не отвечаю.

* * *

Третий мир. Стрелы. Их сотни, они летят с неба, и он стоит под ними, как дурак, раскинув руки. Я толкаю его в сторону, а сама падаю на колени, пронзенная тремя стрелами сразу. В грудь, в живот, в плечо.

Он подхватывает меня, прижимает к себе, и я чувствую, как его руки дрожат.

– Прости, – говорит он. – Прости меня.

Я не понимаю, за что.

* * *

Четвертый. Пятый. Шестой.

Каждый раз я спасаю его. Каждый раз принимаю на себя удар, который предназначался ему. Пулю. Стрелу. Клинок. Проклятие. Болезнь.

Каждый раз в его глазах – боль и сострадание.

Но внутри меня нарастает что-то темное.

Почему?

Почему я должна это делать?

Я не люблю его. Я не просила эту связь. Он в реальной жизни – холодный, надменный, жестокий. Он убил меня в прошлой жизни – толкнул на мечи, чтобы спасти себя. Он не ценил мою жертву. Не ценил мою любовь.

А теперь я снова спасаю его. Снова и снова.

И это испытание не заканчивается.

Седьмой круг.

Я стою посреди пустыни. Песок под ногами раскален, небо плавится. Он лежит в нескольких шагах от меня – без сознания, истекающий кровью. Над ним нависает тень – огромная, крылатая, с горящими глазами.

Я должна снова. Снова броситься. Снова заслонить.

Но ноги не двигаются.

– Нет, – шепчу я. – Нет. Хватит.

Я поднимаю лицо к небу. Там нет никого. Только белесая пустота.

– ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА СПАСАТЬ ЕГО? – кричу я. Голос срывается, разрывает горло. – ПОЧЕМУ Я? ОН НИКОГДА НЕ СПАСАЛ МЕНЯ! ОН ПРЕДАЛ МЕНЯ! ОН УБИЛ!

Тишина.

Я падаю на колени. Песок обжигает кожу.

– Я не люблю его, – шепчу я уже тише. – Я не должна… я не хочу…

А потом я смотрю на него.

Он лежит, бледный, окровавленный, и даже в забытьи его лицо искажено мукой. Его губы шевелятся. Я наклоняюсь ближе и слышу:

– Мила… прости… прости меня…

Я смотрю в его глаза – они открыты, но не видят. Или видят что-то другое? Меня? Ту, прошлую?

В его голосе такое отчаяние, что у меня что-то ломается внутри.

Я не верю ему. Не могу верить. Он был холоден и надменен. Он не ценил меня. Он легко отказался от меня, толкнул на верную смерть.

Но почему тогда я плачу?

Слезы текут по щекам, падают на песок, и вдруг небо над пустыней темнеет. Начинается дождь. Теплый, крупный, он стекает по моему лицу, смешивается со слезами, омывает песочную пыль.

Я стою под дождем и рыдаю. Внутри все переворачивается. Обида, злость, боль – все выходит наружу, капля за каплей, растворяясь в этой воде.

А потом дождь сменяется с благословенного на прожигающий, и кожа от капель начинает дымиться.

Громоздкие капли окропляют и прожигают даже песок.

И я понимаю, если не прикрою его, то мы оба сгорим заживо.

Я опускаю руки. Тело не слушается. Я так устала. Так больно. Так пусто.

Но я делаю шаг.

Второй.

И накрываю его собой, распластавшись на его груди, закрывая от летящей смерти.

– Это в последний раз, – шепчу я ему в самое ухо. – Слышишь? Последний.

Капли врезаются в тело одна за другой.

А я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.

Глава 9

Мила

Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Сначала – звук. Капли где-то далеко. Потом – запах. Воск, кровь, травы. И только потом – боль. Не физическая – другая. Та, что живёт под рёбрами и дышит в такт сердцу.

Я открыла глаза.

Потолок. Тяжёлые дубовые балки. Я уже знала каждую трещину в штукатурке – разглядывала их по ночам, сворачиваясь на краю кровати. Сейчас они казались чужими. Будто я смотрела на них сквозь толщу воды.

Я повернула голову.

Кай лежал рядом. Не серый – живой. Кожа порозовела, губы налились цветом, грудь поднималась ровно, глубоко. Он дышал так, как дышит человек, которого только что вытащили с того света.

Олф склонился над ним. Старые дрожащие пальцы щупали пульс, проверяли зрачки, гладили лоб. Лекарь что-то шептал – то ли молитву, то ли заклинание.

– Вытащила, – услышала я его голос. – Вытащила, душа моя…

Он говорил не мне. Меня в этой комнате словно не существовало.

Я медленно села. Каждое движение давалось через силу – не потому, что болело, а потому, что тело казалось чужим, наспех приколотой к моей душе. Сорочка – тонкая, та самая, в которой меня готовили к ритуалу – промокла насквозь от пота и прилипла к телу, просвечивая. Символы, нанесённые хной, смазались, превратившись в рыжие разводы на коже.

Свечи догорели. Все до одной. Они оставили после себя восковые круги на полу – ровные, замкнутые, похожие на кольца на воде, в которую бросили камень. Женщины ушли. Только старый лекарь и тишина.

Я опустила ноги на пол. Доски были ледяными – холод пробился сквозь ступни, поднялся по голеням, но я не вздрогнула. Внутри меня уже поселился другой холод. Тот, что не согреешь ни огнём, ни чьими-то руками.

Пустота.

Она не была ни болью, ни онемением. Она была отсутствием всего. Будто из меня вынули сердце, а взамен ничего не положили. Я дышала, смотрела, двигалась – но это делал не я. Это делала оболочка, а настоящая Мила застряла где-то между мирами и не могла найти дорогу назад.

– Ты бы отдохнула… – начал Олф, поднимая голову, но я уже встала.

Не обернулась. Не ответила. Пошла к двери.

Босиком по ледяному полу. Сорочка развевалась за мной – полупрозрачная, почти невесомая. В коридоре стражник проводил меня взглядом. Его глаза скользнули по моему телу, по символам, по тонкой ткани, но он не сказал ни слова. Не остановил.

Почему-то меня это не удивило. И не задело.

Я спустилась на первый этаж. Запах утра – сырость, холодная зола в печах, вчерашний хлеб. Зоя мыла посуду на кухне, увидела меня – и замерла с тряпкой в руке. Её губы шевельнулись, но звука не вышло.

Я прошла мимо.

Дверь подвала была заперта. Тяжёлая, обитая железом, с засовом толщиной в руку. Ключи висели на ржавом гвозде рядом – никто не прятал их, никто не охранял. В эти дни до женщин в подвале никому не было дела.

Я сняла связку. Отперла замок. Лязг показался оглушительным в утренней тишине, но никто не отреагировал

Ступени вниз – каменные, скользкие от сырости. Я спускалась медленно, держась за стену. В подвале пахло затхлостью, немытыми телами и тем особым запахом отчаяния, который не выветривается ничем.

Женщины спали. Вера – на своём тюфяке, свернувшись клубком, как ребёнок. Алиса – уткнувшись лицом в подушку. Тома – раскинув руки, будто падая.

Ведро с водой стояло у входа – почти пустое, с мутной жижей на дне. Полотенца грязной кучей валялись в углу. Пустая миска из-под еды – ни крошки.

Они не приходили. Никто не приходил к ним все эти дни. Никто не вспомнил.

Я развернулась и вышла.

На кухне набрала чистых полотенец – стопкой, ровно. Питьевой воды в кувшин. И теплой воды для умывания в ведро. Хлеб, сыр, вчерашнюю кашу – всё, что нашла. Сложила в корзину. Зоя молча смотрела с порога, но не проронила ни слова.

Я отнесла всё в подвал. Поставила у стены. Поправила одеяло на Вере – она даже не проснулась.

Я посмотрела на неё. На её осунувшееся лицо, на седину в волосах, которой не было неделю назад, на руки – красивые когда-то, а теперь грязные, с обломанными ногтями.

И снова ничего не почувствовала.

Ни жалости. Ни гнева. Ни сострадания.

Только пустоту.

Я закрыла подвал. Повесила ключи на место. И пошла дальше.

Лес встретил меня тишиной.

Земля под босыми ногами была холодной, мокрой от ночной росы. Сосновые иглы впивались в ступни, мелкие камешки царапали кожу, но я шла, не чувствуя боли. Ветки хлестали по лицу, рвали тонкую сорочку – я не уворачивалась.

Мне было всё равно.

Я шла долго. Пока деревья не сомкнулись за мной плотной стеной, пока дом не исчез из виду, пока не осталось только небо, сосны и я.

Ноги подкосились сами. Я рухнула под огромной старой сосной, прижалась спиной к шершавой коре. Корни торчали из земли, обнимали меня, а я позволила им.

Небо над головой светлело. Персиковая заря разливалась по горизонту, обещая тёплый день. Где-то там, за этим серым куполом, была моя обитель. Мой облачный балкон. Моя каменная чаша с дождевой водой. Мои встречи, которые я дарила людям.

Я закрыла глаза. И прошептала в пустоту.

– Заберите меня.

Тишина.

– Я не справляюсь, – голос дрогнул. Первый раз за эту ночь. – Я больше не могу.

Слёз не было – они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, и не могли вырваться наружу. Только сухой, колючий ком в горле.

– Я жертвую собой. Снова. И снова. А что получаю взамен? – я смотрела в небо, а оно молчало. – Он убил меня. Он предал меня. А я его спасаю. Почему? Зачем?

Тишина давила на уши. Где-то далеко залаяла собака, хрустнула ветка – и снова ничего.

– Я не хочу быть истинной, – прошептала я. – Я не хочу спасать этот мир. Я хочу домой. На мой балкон.

Я обхватила себя за плечи. Сорочка промокла насквозь, в точности облепила тело, и я вдруг поняла, что замерзла. Не просто продрогла – замерзла до костей, до стука зубов, до дрожи, которую не могла остановить.

– Пожалуйста, – я сжалась в комок, прижала колени к груди, стала маленькой-маленькой, чтобы меня не было видно. – Просто заберите меня. Я не справляюсь. Я слабая. Я не героиня. Я просто девушка… Я даже уже не хочу становиться ангелом.

Я закрыла глаза. И провалилась в темноту. Теплую, мягкую, без снов.

* * *

А потом пришла Она.

Я стояла посреди бесконечного белого поля. Ни травы, ни неба, ни горизонта – только белизна, от которой слезились глаза. Воздух был густым, как кисель, и пахло от него озоновой свежестью – грозой, которая никогда не разразится.

– Здравствуй, Мила.

Знакомый голос. Низкий, спокойный, с нотками стали, спрятанной под бархатом.

Глава Канцелярии возникла передо мной из ниоткуда. Её лица по-прежнему нельзя было разглядеть – только глаза. Тёмные. Глубокие. Сейчас в них не было холода. Только усталость и что-то похожее на материнскую боль.

– Ты устала, – сказала она. Не вопрос. Утверждение.

– Вы слышали, – прошептала я.

– Мы слышим всё, – она сделала шаг ко мне. – Но забрать тебя обратно мы не можем.

– Почему?

– Потому что ты почти у цели.

Я горько усмехнулась.

– Какой цели? Я спасла его. Я сделала, что вы просили. Вернула истинность – ну, хотя бы показала, что она может быть полезна. Что дальше?

– А ты не заметила? – она склонила голову набок. – Женщины в подвале. Зоя. Таня. Раненые, которых ты зашивала. Они уже смотрят на тебя иначе.

– И что с того?

– А то, что они снова начали верить. Ты вернула им надежду, Мила. Не всем сразу. Но искра зажжена.

Я молчала, вглядываясь в её непроницаемое лицо.

– Но это не главное, – продолжила она. – Ты прошла наше испытание чистого сердца.

Я замерла.

– Те видения о прошлом – его предательство, его холодный взгляд, когда ты умерла у него на руках, это все ложь.

– Ложь? – переспросила я, и голос сел.

– Мы хотели узнать, сильна ли твоя преданность. Спасёшь ли ты его снова, если будешь думать, что он тебя предал. Если будешь ненавидеть. Если внутри всё будет кричать «он не достоин», – она помолчала. – Ты спасла его. На седьмом круге, когда уже не было сил. Когда кричала, что ненавидишь. Ты всё равно накрыла его собой.

В её глазах блеснуло что-то тёплое.

– Любовь бывает разной, она меняет свои состояния, Мила. И нет ничего ценнее, чем преданность. Ты доказала, что заслуживаешь правду. Ты верна себе, ему и нам.

Она протянула руку. Между пальцев вспыхнул золотой огонёк – маленький, пульсирующий, похожий на сердцебиение.

– Смотри.

Огонёк ударил меня в грудь – и мир взорвался образами.

Я вижу себя. Другую. В длинном платье, с тяжёлой косой, перекинутой через плечо. Рядом – Кай. Молодой, без шрамов, с горящими глазами. Он смеётся – открыто, звонко, запрокинув голову. Держит меня за руку. Смотрит так, будто я – весь его мир.

– Я никогда тебя не брошу, – говорит он. – Слышишь? Никогда.

Поле боя. Мечи. Кровь. Я бегу к нему, заслоняю собой. Клинки входят в моё тело – раз, два, три. Боль знакомая, почти родная.

Но теперь я вижу, что было дальше, в подробностях.

Кай не толкает меня. Он бросается ко мне, хватает за плечи, пытается оттащить. В его глазах – ужас. Настоящий, дикий, животный ужас.

– Не смей умирать! – орёт он. – Мила! НЕТ!

Он убивает их всех. Голыми руками. Сломанным мечом. Зубами. Прорывается ко мне, падает на колени, прижимает к груди. Его руки дрожат. Его лицо мокрое от слёз.

– Ты не должна была… это я должен был защищать тебя…

Я умираю у него на руках.

А потом – он стоит надо мной, мёртвой. Лицо каменное. Глаза пустые – как у меня сейчас. Он сжимает обломленное лезвие так, что из ладоней течёт кровь, капает на моё лицо, смешивается с моей.

– Ты была права, – говорит он кому-то за кадром. – Я приношу только смерть.

Он уходит. И я знаю: он не предатель. Он всего лишь не успел. А потом возненавидел себя. Убедил себя, что истинность – это проклятие, потому что она забрала меня.

Он сражается с ней не из жестокости. Из страха. Боится снова полюбить. Боится снова потерять.

Видение схлопнулось. Я стояла на белом поле, и слёзы наконец-то потекли по моим щекам. Горячие, живые, выжигающие ту пустоту, что поселилась внутри.

– Он любил меня, – прошептала я. – И до сих пор любит. Просто сломлен.

– Как и ты, – сказала Глава. – И ваша задача – исцелить друг друга. Не потому, что Небеса так решили. А потому, что вы сами этого хотите.

– Я не знаю, хочу ли, – честно ответила я.

– У тебя еще есть время передумать, – она улыбнулась, и я почувствовала это, хотя не видела её губ. – А пока посмотри на свою грудь.

Я опустила глаза.

Метка сияла золотом. Не багровым, не тусклым – ярким, живым, пульсирующим в такт сердцу. Вокруг неё проступали новые линии – тонкие, светящиеся, похожие на корни, которые врастали в меня.

– Способность видеть правду, – донеслось издалека. – Пользуйся.

Глава таяла, растворялась в белом свете.

– Подождите! – крикнула я. – Женщины? Мир оборотней?

– Ты уже знаешь, что делать, – услышала я напоследок. – Просто верь в себя.

* * *

Я открыла глаза.

Надо мной шумела сосна. Небо было ясным, ярко голубым. Солнечные лучи пробивались сквозь ветки, падали на моё лицо, грели замёрзшую кожу.

Я лежала на корнях, мокрая, грязная, в рваной сорочке. Но внутри больше не было пустоты.

Там была боль. Острая, живая, настоящая. И надежда – робкая, тоненькая, как только что проклюнувшийся росток. И любовь – та самая, которая рычит и царапается. И злость. И страх. Всё перемешалось в тугой, живой комок.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, спина болела, пальцы онемели от холода. Но я стояла.

Я посмотрела в сторону дома – туда, где остался Кай. Где спали в подвале женщины. Где Зоя мыла посуду, а Олф радовался спасению Альфы.

– Я вернусь, – сказала я тихо. Не ему. Себе.

И пошла обратно.

Босиком, в рваной сорочке, по холодной земле, усыпанной сосновыми иглами. Но теперь каждый шаг давался легче. Потому что я знала: я спасала не врага. Я спасала того, кто когда-то любил меня.

И возможно, полюбит снова.