Текст книги "Разорванный мир (СИ)"

Автор книги: Яна Завацкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Кто такой? – дубинка уперлась ему в горло.

– Я с юга пришел, – объяснил он, – Работу ищу.

– Ах, работу, – ухмыльнулся один из патрульных. Второй поднял автомат, и прежде, чем Мартин успел двинуться, прошил ему грудь короткой очередью.

– Мусор, – сказал второй. Вдвоем патрульные стащили тело Мартина с дороги и оставили лежать – будет корм бродячим собакам.

Хэлл сидел у костра, кутаясь в прожженное одеяло. Темнота сгустилась давно, и сегодня голод не терзал его, удалось даже поесть (он нашел в лесу двух убитых, обшарил их и обнаружил немного сухарей и шоколадку). Но он боялся заснуть. Как обычно в последние дни, он тянул со сном до того момента, когда уже станет невмоготу, когда веки сами сомкнутся, и под ними не вспыхнут яркие картины, и сновидения не придут... Один из наркоманов лежал на голой земле, уже под кайфом, не чуя холода. Второй обнажил страшное исколотое, перевитое воспаленными бугристыми жилами предплечье, его приятель взял шприц. Хэлл отвернулся. Смотреть было неприятно. Парни были тощие, кожа туго обтягивала черепа,в глазницах сверкали страшные провалы, одежда, напоминающая лохмотья, болталась на мослах... Такие долго не живут. Хэлл уже встречал таких и знал, их зовут доходягами, они, пожалуй, самые безобидные здесь, но вот связываться с ними нельзя, заразишься их немочью, их тягой к смерти, и однажды захочется воткнуть в руку грязный шприц. У третьего наркомана обе руки гнили, он колол сам себе в бедро... Где они достают эту заразу? Сами, наверное, готовят, мака здесь полно.

– Попробуй, парень, – ласково сказал наркоман, – У нас еще есть. Попробуй, это в кайф. Забудешься хоть.

Хэлл помотал головой. Нет. Пока еще нет. Может быть, позже он все равно к этому придет. Последнее время он постоянно чувствовал какое-то темное крыло над головой, закрывающее даже летний полдень. Понимал, что это значит – скоро его застрелит кто-нибудь, или он заболеет и умрет, или, может, арвилонки возьмут в плен и расстреляют или просто убьют случайно, здесь линия фронта совсем рядом, их части где-то расположены. Холодно... Он поплотнее закутался в одеяло, и вдруг увидел метку на уголке. Поднес к огню, рассмотрел повнимательнее. Там был маленький самолетик вышит и буквы АН. Хэлл вздрогнул. Он с детства знал эту метку, на маминой форме она была вышита изнутри... То-то одеяло уж очень хорошее для этих мертвецов. Аэродромное одеяло. Откуда только у них?

– Откуда у вас одеяло? – спросил он, но никто не ответил ему. Все трое уже погрузились в иное измерение. Хэлл стал смотреть в огонь. Но от воспоминаний его снова замутило... Он отодвинулся. Теперь и на огонь нельзя смотреть по-человечески. Когда ты видел, как живая плоть морщится, обугливается в костре, превращается в черную головешку... Они этого не чувствовали, повторил он снова. Они сразу задыхаются. Так Мауро сказал, подойдя сзади. На костре первым делом задыхаются, а горят уже мертвые. Наверное, к этому можно привыкнуть, подумал он. Я бы тоже мог стать воином духа. Если бы не так сразу и много... И потом, я совсем недавно из Арвилона. Если бы Леонард занялся моим воспитанием серьезно, сначала одного грешника казнил, и не так страшно, скажем, просто расстрелял бы, потом двух, например, через повешение. К смерти ведь я уже спокойно отношусь. Наверное, когда сам перестал ее бояться, перестала волновать и смерть других. Ну и что? Все там будем. А вот боль... вот это пока для меня тяжело. Мне показалось, что я в аду. И удивительно, сначала я не верил, что так все и будет. Когда Настоятель начал суд, и их всех приводили по одному, и оглашали их грехи, и Леонард начал выносить приговоры, я все еще не верил (хотя надо было бы поверить, после той ночи, когда их всех привязали на улице, как скот, и многие умерли, кто был ранен). Я относился к этим приговорам примерно, как к угрозам Леонарда в адрес арвилонок: развесить голыми на площадях и так далее. Все это слова. А потом, когда их разделили на группы (во дворе стоял вой), по их грехам, тех, кто жил семейками и компаниями (а их-то грех в чем? Простые крестьяне, жили, пшеницу сеяли, только вот женщин у них не было, вот и обходились друг другом) – резали на части, сначала член отрезали... Еще там с кем-то что-то делали, я не помню... Одного, я помню, сажали на кол. А за что же жгли? Не помню. Убийц, что ли... так мы же все убийцы. Нет же в Свободном мире человека, который бы хоть раз не убил. И мне еще дали нож и сказали: давай, режь... И тогда я сошел с ума.

Хэлл дальше ничего не помнил толком. Он убежал – это бред какой-то был... Там был запах такой страшный. Пахло огнем, паленым мясом, и свежим человеческим мясом тоже пахло, кровью, и крик стоял... За много километров – он бежал, и все еще было видно зарево, и слышен этот крик. Он шел без остановки, очень долго. Когда он пытался заснуть, под веками было красно, и какие-то картины перед глазами, рожи перекошенные, кровь, безумие, безумие... Он очень мало спал. И шел, как сумасшедший, на север, не соображая, зачем, куда – лишь бы подальше. Не могу я жить в этом мире, подумал Хэлл. Не могу. Вот сейчас, вроде бы, поуспокоился. Ну что? Все можно воспринять как должное. Например, в средние века – проходили же по истории, такие вещи все воспринимали, как должное, даже женщины и дети. Ходили смотреть на казни. А потом вообще, перед Последней войной, такой век был ужасный, концлагеря, там из людей мыло варили, а в России, там вообще каких только ужасов не было. И ничего, привыкали же люди, жили как-то. И я бы привык, если бы постепенно. Мог бы и гомиком стать, если бы начал с Мауро, если бы он меня тихонько уговорил. Глядишь, и понравилось бы. Может, и хорошо, что мне так сразу досталось. Мог бы и в общине остаться. Почему нет? Привык бы. А теперь – что? Сдохнуть сразу? Или еще куда-нибудь пойти? Куда? В область Квисанги – ни за что. Там, за ней, еще что-то есть, но ведь через нее пройти надо, так что это исключено. На восток – там Арвилон. Вернуться туда – да кто меня там теперь примет? Бабушка бы приняла, но... невозможно, как теперь к бабушке вернуться? Вот я, твой любимый внучек, жег людей на костре, убивал, грабил... Ладно, она бы и простила, и мать Феодосия бы отпустила грех, но как жить-то дальше в Арвилоне, среди чистеньких девочек? Я ведь еще и школу не закончил. Остается на север. Там, говорят, тоже плохо, но, может быть, как-то по-другому плохо? Может, я там приживусь? Правда, через линию фронта идти – патрули отловят и в армию заберут. А может, не заберут? Может, удастся проскользнуть?

Посплю, решил Хэлл. Утро вечера мудренее, может, и дальше двинусь.

– Он в развалюхе ночевал, видишь? – патрульный показал товарищу на недостроенный домишко,– Может, шмотки там оставил? Давай глянем, а?

– Ну ты посмотри, – согласился второй, – Я тут покараулю.

Патрульный прыгнул в оконный проем. Некоторое время ничего не было слышно, потом из глубины зданьица донесся его голос:

– Тут баба!

– Да ну? – второй охранник влез в окно, – Ты ее держишь?

– Она не в себе...

– Колечки надень, – посоветовал его приятель, увидев девчонку, валяющуюся на полу, с окровавленной тряпкой, обмотанной вокруг головы, Мало ли что. Арвилонка...

Патрульный нагнулся и защелкнул наручники на запястьях девушки.

– Ну и куда ее теперь? – спросил он,– В штаб?

– Погоди... Видишь, какая курточка на ней? Военная... Погоны отпороты, но все равно видать. Ее в контрразведку надо.

– Так может случайно, курточка-то.

– Ох, дурак ты... Из штаба ее все равно в контру отправят, разобраться. А нам премии не будет, если окажется, что она лазутчица.

– Стала бы лазутчица в военной форме ходить, – проворчал охранник, но больше спорить не стал. Он включил рацию, прислушался к хрипам и неясным переговорам, потом заговорил.

– Я третий... я третий... как слышно? Высылайте машину, улица 2а, возле старого склада. Нашли бабу, лазутчицу... Да, все понял. Ждем.

Чена очнулась в машине – ее куда-то везли. Руки были скованы, рядом сидел какой-то мужик.

– Мартин, – сказала она.

– Чего? – мужик нагнулся к ней.

– Где Мартин?

– Это парень, который с тобой был?

– Да.

– Пристрелили твоего Мартина, – сказал мужик сочувственно и как-то так, что Чена сразу поверила. Она всхлипнула, вздрогнула.

– Забудь, дурак он, – посоветовал патрульный.

Чена плакала. В этот миг она простила Мартину все – и неожиданную его агрессию, и неумелость, и эгоизм... Ей только хотелось его видеть, быть с ним рядом. Все для него делать, жить ради него. Пусть он будет даже грубым и противным, пусть он будет как ребенок. Только бы жил... А его не было, она чувствовала это. Еще до того, как мужик ей сказал – она ощутила, что мир опустел, едва очнувшись. Не только рядом не было Мартина – его не было нигде. Совсем. Значит, меня тоже нет, подумала Чена.

В следующий раз она осознала себя, уже находясь в какой-то камере... Маленькое такое помещение, и ничего в нем нет, даже скамьи, бетонные стены и пол, и ведро еще в углу. Дверь решетчатая, виден кусок коридора, и свет падает только оттуда, никакого даже окна нет. Голова ужасно болела, и дышать тоже было больно, из-за ребра. Ей теперь и встать казалось трудно, а как же она бежала, и стреляла, и тащила Мартина? Она и видела все вокруг, как в тумане. Воздух колыхался, и словно темные водоросли плавали в нем. "Мама", – вдруг сказала Чена, и увидела рядом мать, и вдруг поняла, что это все, что все будет хорошо. Как в детстве – стоит прийти к матери, и все становится хорошо. Потом она увидела, что это не мать, а Дали. И еще Эйлин рядом, здоровая, и Харрис, совершенно черная в тусклом свете, со сверкающими белками. Девчонки были веселы и спокойны. Дали сказала: "Ну тебе и досталось, малышка", и подсунула руки под ее плечи, приподняла, а Эйлин дала ей воды. Чене ужасно хотелось пить, и как это было кстати, вода... Харрис подсунула одеяло под ее плечи, лежать стало тепло и мягко. "Потерпи, сейчас посмотрим, что с твоей дурной головой", – сказала Дали, и взяла ножницы, стала разрезать повязку, отдирать ее, но почему-то было не больно. Она что-то там делала с раной, потом взяла чистый свежий бинт и стала наматывать заново, Харрис держала голову Чены, и от рук ее было так прохладно, хорошо. "Надо ее раздеть", – сказала Эйлин, – Ужас, какая грязная". Девчонки стали ее раздевать, и в этом не было ничего стыдного, как с Мартином, это нормально было, она же ранена, а пуля ведь не выбирает, куда ударить. Ничего стыдного в человеческом теле нет, когда оно используется не для греха. Девчонки стали мыть ее тело теплой водой, и на ребра тоже наложили повязку, а потом надели ей все чистое... "Она спит" услышала Чена над своей головой. "Она не виновата, – сказала Дали, – Она ведь просто хотела узнать тайну любви". "Узнала?" – спросила Эйлин. "Спросим, когда проснется".

Гланиус, шеф контрразведки, поднял веки и посмотрел в упор на сидящего перед ним Рохаса. Тот заерзал – взгляд у Гланиуса был тяжелый, это все знали. Вроде бы ты и не виноват ни в чем, но... сразу начинаешь думать, в чем бы покаяться.

– Так вот еще, по поводу этой шпионки... С чего вы взяли, что она летчица?

– Куртка, – сказал Рохас, – на ней куртка форменная.

– А случайно она ее не могла достать?

Рохас развел руками.

– Тут мы бессильны, ваше благородие. Но бдительность проявить надобно.

Гланиус издал тяжелый стон.

– О, Рохас... Черт бы вас побрал. Столько лет работаете... Вы что, не понимаете, что одно из двух – либо она летчица... либо вообще просто б... залетная. Не пошлют же они разведчицу в летной форме, ну как вы думаете!

– Я полагаю... – Рохас совсем потерял голос... – Я полагаю, что она летчица... Не могу доказать, ваше благородие, но... Так кажется. Может быть, ассоциативный допрос... Она, впрочем, без сознания.

– Так в медпункт надо! Вы ее потерять хотите? Рохас, я вас переведу в третий уровень.

– Ваше благородие, я уже распорядился насчет медпункта, но там... Я велю взыскать. Врач пьяный.

– Взыщите. И немедленно пусть ее осмотрят и сделают, что положено. И заключение пусть даст о возможных мерах воздействия, сами понимаете. А потом ко мне, раз уж так получилось. Подготовьте восьмой кабинет, я с ней сам поговорю.

Врачи, сволочи, угробили жену Гланиуса. Она умерла при родах, это в наше-то время, при всей аппаратуре и оборудовании, и ведь не в Женском доме она рожала, в лучшей клинике Нордоста. Просто не проследили вовремя, произошло какое-то там вколачивание плода, кровотечение, ребенок, тоже, естественно, погиб. Идиоты. Гланиус завел дело на акушера и на гинеколога, непосредственно виновных, но больше снижения уровня добиться не удалось. Ничего, теперь эти врачишки на третьем уровне поболтаются, по гоми-клубам походят, на конвейере попашут. Баб им не видать, как своих ушей.

Гланиус побарабанил по столу. Восьмой кабинет был уже подготовлен, как положено, чего они тянут с девкой? Он снова чувствовал какую-то тоскливую пустоту внутри. Надо было поручить кому-нибудь. Нельзя делать дело, которое тебе не по душе. А ему допросы давно уже были противны. Стареет он, что ли... Раньше, бывало, брал себе тех, кого можно было и на простых следователей скинуть. Но тут случай серьезный. Это тебе не заговор на химзаводе и не диверсия в Женском доме. Это – вражеская лазутчица. Хотя Гланиус не верил в это. Именно потому, что девчонка была в летной куртке. Если уж она шпионка, ее бы одели по-простому, не дуры же они совсем там, в Арвилоне? Конечно, если она летчица, то с ней все равно есть о чем поговорить. Но Гланиуса это не касается. Это дело армейской контрразведки, и туда ее надо сплавить. Он ведь даже не специалист. Ну хорошо, информацию-то он из нее выжмет, и начнет она ему рассказывать, что у них на аэродроме есть шестые и седьмые "Осы" с тягой на форсаже такой-то, с шестью ракетами "воздух-воздух" типа такого-то, с пушкой калибра 30 мм, и что там у них еще бывает... Неизвестно даже, о чем тут спрашивать нужно. А вообще, скорее всего, просто дура какая-то, сбежала с парнем, полно ведь таких. Гланиус даже искренне желал, чтобы девчонка оказалась просто такой дурой. Отправить ее в Женский дом, и дело с концом. Это в его власти, ведь он специалист, как-никак, по человеческим душам, небольшая проверка – и он может авторитетно заявить, что девочка – святая невинность, обыкновенная б..., и не нужно из нее вытягивать никаких сведений о самолетах, она даже в пассажирском салоне не летала в жизни (да у них и нет в Арвилоне гражданской авиации, говорят). Дверь щелкнула... Гланиус выпрямился. Годы, годы... Годы – это та вещь, которую не должны замечать подчиненные. Охранники ввели шпионку.

Красивая, черт бы ее побрал. Гланиус вздрогнул. Он хорошо относился к женщинам. Он терпеть не мог допрашивать женщин (собственно, и приходилось-то очень редко). Память о детстве еще сохранилась, что ли... Он сам вырос в Арвилоне, не был мажором первого уровня. Для него женщина – это святое... А эта шпионка даже так была красивой, с полосами пластыря на лице и с перевязанной головой (бинт был чистый, видно, все-таки, врач протрезвел), светлые волосы падали назад из-под повязки, и глаза... Большие такие, серые. Даже красивее, чем у Ниты. А фигуркой похожа на Ниту, стройненькая, но со всеми округлостями, как полагается, длинноногая, крепенькая. И пальцы длинные, изящные. Не хочется такие пальцы ломать. Глаза у девчонки расширились, когда она оборудование увидела... поняла. Не дура. Но и не трусиха, не вздрогнула, подошла так смело, спокойно. Боюсь, что все-таки летчица она... Ну и пусть тогда с ней армейцы сами разбираются.

Молоденькая...

– Сколько лет тебе? – спросил Гланиус. Совсем старею, видно, кто же так допрос начинает?

– Двадцать.

– Как зовут?

– Чена Лаккор.

Он записал имя и возраст на протоколе.

– С какой целью прибыла в Нордост?

– В смысле – сюда, на север? – уточнила девушка, – Мы с Мартином ушли, это мой друг. Мы хотели здесь работу найти.

– Как давно из Арвилона?

– Недавно... Мы ушли с Мартином. Он меня моложе, ему восемнадцать, и мы с ним дружили. Я решила уйти с ним вместе. Там, на юге, тяжело... Мы хотели уйти на север.

Врет, понял Гланиус. За много лет работы он без всякого детектора определял, когда человек врет. А девчонка и вообще врать не умела. Выдала заранее обдуманную, готовую версию, отбарабанила, как из пулемета.

Но с другой стороны, как же не врать... И он бы врал на ее месте.

– Вот что, девочка, – задушевно сказал Гланиус, – Дела твои плохи. Нам о тебе все известно. Ты у нас здесь с заданием. И врать ты не умеешь, парню твоему не восемнадцать, труп уже осмотрели, не беспокойся. Ему все двадцать пять. И из Арвилона он не вчера, а несколько лет уже, дезертир он из армии, у него наколки.

– Да... я знаю. Я с другим парнем ушла, его убили, а Мартина я потом встретила. Просто решила так сказать, чтобы не осложнять.

– Никогда не надо врать, – посоветовал Гланиус, – Надо всегда говорить правду, тогда никаких сложностей не будет.

Девчонка промолчала.

– Ты летчица?

– Нет, – сказала она, – Если вы про куртки, то мы их случайно нашли, сняли с убитых парашютисток.

– Это ты опять говоришь, чтобы не осложнять?

– Да нет, я правду говорю.

– Кто тебя послал к нам? Только не надо плести сказок, я все знаю, Гланиус усилил голос. Девчонка нисколько не смутилась.

– Никто меня не посылал. Мы с Мартином сами пришли.

– Что ты должна была узнать у нас? Или просто внедриться?

– Да никто меня не посылал.

– Какой радиус действия у шестого "Оса"?

– Чего?... это самолет такой, да?

(Но глаза-то блеснули, и Гланиус заметил этот блеск. Гланиус, но не охранники. Ему сразу все ясно стало. А им... им – нет.)

На тему шпионажа копать бесполезно.

– Вы думаете, что я летчица... Но это же правда не моя куртка, и я никакого отношения не имею.

– А какая эмблема на куртке нашита?

– Я не посмотрела точно... там, кажется, самолетик и две буквы, а и р, что ли... или б.

– А погоны где?

– Мы оборвали погоны.

– Какого звания были погоны?

– Я не разбираюсь в званиях.

– Ты лжешь, – сказал Гланиус, – Лжешь мерзко и отвратительно. Привяжите ее и выйдите, оба.

Девчонка не орала, он так и думал. Некоторые сразу в истерику впадали, только начинаешь их привязывать. Она спокойно так подошла к столу, легла, позволила застегнуть зажимы. Гланиус подошел, посмотрел ей в глаза – там, где-то глубоко был страх. Но очень глубоко. Кроме него, наверное, никто и не увидел. Охранники вышли, оставив его наедине с жертвой. Он так часто поступал, не любил почему-то свидетелей.

Может быть, если бы она орала и дергалась, он бы разозлился и начал допрос по всем правилам. Только она была – настоящая. Не такая, как все эти бабы из Женского дома, затраханные, ленивые, как жены-мажорки. Настоящая арвилонка. Он ведь поэтому и не взял новую жену после Ниты. Где ты ее найдешь, настоящую?

Гланиус выключил магнитофон и камеру. Он принял решение. Теперь все зависело от поведения девчонки.

– Вот что, – сказал он, подсев к ней близко, – На электроды не обращай внимания, я тебе больно не сделаю. Мы сейчас одни, нас никто не слышит. Положение такое. Ты летчица, я это понимаю. Я должен отправить тебя в армейскую разведку, и там тебе придется туго. Или я могу дать заключение, что ты сама по себе, как ты и сказала, и ничего тебе не будет. Честно сказать, мне на армейцев плевать, по моему ведомству ты никак не проходишь. Да и не хочу я тебе зла. Понимаешь, о чем я говорю?

– Понимаю, – сказала Чена.

– Но ты должна мне доверять, мне, понимаешь? Если кто-нибудь узнает, что я с тобой схалтурил, сама понимаешь, будет плохо. В Женский дом я тебя не отправлю...

– Что такое женский дом?

– Ты что, серьезно не знаешь?

– Мы ничего не знаем о вашей жизни. Нордост – это ваш город так называется?

– Республика. Северо-восток, впрочем, ты знаешь. А женский дом... У нас женщин очень мало, в пятьдесят раз меньше, чем мужчин. Поэтому мы их содержим в специальном месте, там они регулированно обслуживают потребности мужчин (на лице арвилонки возникло отвращение), рожают детей, не беспокойся, условия там очень хорошие. Но ты туда не попадешь. Я возьму тебя к себе, если ты захочешь. Я – служащий первого уровня, это высокий ранг. Я для тебя создам любые условия, как тебе захочется. Это единственный твой шанс, понимаешь?

– Да, – похоже, поверила. Слава Богу.

– Будешь молчать об этом?

– Да.

– Значит, версия у нас такая: я тебя проверил, задал некоторые вопросы, несколько раз током ударил для проверки. И убедился, что все чисто. Договорились?

– Хорошо.

– Ко мне пойдешь?

– Пойду, – сказала она таким тоном, что, мол, а куда деваться-то? Выбор-то большой?

Ничего, стерпится-слюбится. Ниту из Дома так же брал, плакала.

Гланиус помолчал.

– Ты мне скажи только, – продолжил он изменившимся тоном, – Ничего не будет, и дальше я ничего не спрошу. Просто самому любопытно. Ты действительно летчица?

– Да, – сказала девчонка.

– Ладно. Только прости меня... Если я тебя так отпущу, охранники-то не поверят. Лицо у тебя другое будет, этого ведь не изобразить так. Придется все-таки ток включить немножко.

– Давайте, – девчонка закрыла глаза, сжала челюсти. Он повернул регулятор, на середину, чуть-чуть... И держал недолго. Цели он достиг, лицо очень правдоподобно пошло красными пятнами, слезы выступили. Но не закричала она, удержалась. Долго бы с ней возиться пришлось, если бы на самом деле...

Гланиус вызвал охранников.

Чена сидела у окна. Отсюда ничего видно не было, кроме Стены и соседнего дома. Ну и пейзажик... Если отвернуться от окна, интерьер квартиры чем-то Арвилон напоминает. Хорошо здесь... Богатая квартирка у шефа контрразведки. Богато и просто, так просто, как не каждый себе может позволить. Мебель вся из чистого дуба (это здесь, в гостиной, а в спальне береза, в столовой и кабинете – ясень). Деревянный хорошего узора паркет, чисто вымытый, сияющие стекла, старинная лампа на подставке. Никакой дешевки, модерна. В тяжелом старинном буфете сверкает хрусталь, древний, настоящий. Даже книги в этом доме есть, много, в основном, в кабинете, и отличная библиотека, роскошные издания древних – Достоевского, Шекспира, Толкиена, даже мало кому известных братьев Стругацких. Современная арвилонская литература – почти все. А вот Свободный мир, кажется, вообще литературы не знает. Технические книги, отлично изданные, а художественных нет. Может, кто и пишет, сказал Гланиус, но кто это напечатает?

Только запах здесь другой, чем в арвилонских домах. Даже не запах это нужно бы назвать, а – ощущение. Чувство. Там – простор и прохлада, свет. Здесь – гордость за свое богатство, здесь дом важен не как дом, а как доказательство Уровня.

А если в окно посмотреть – сразу виден Свободный Мир. Хотя и самая лучшая его часть, для самых привилегированных. Высокопоставленных чиновников, их жен и детей-мажоров. Надо же, оказывается, и в Свободном мире могут быть семьи.

Республика Нордост устроена очень логично. А что делать, когда женщин так мало? Как в Арвилоне с мужчинами – пусть выходят замуж по своему выбору? Разумеется, нет. Ведь женщина – это пряник и кнут одновременно. На третьем уровне женщин нет. Совсем. Разве что по праздникам работягам выписывают пропуска в Женский дом. На втором посещения Дома разрешены регулярные. А вот первый уровень... Здесь женщин столько же, сколько и мужчин. Здесь растут дети, не в интернате, как дети, рожденные в Женском доме, а в семьях, ходят в школу. И понятно, что мальчика стараются пристроить (и, как правило, пристраивают) на хорошую должность первого уровня или второго с перспективой первого. А девочку-мажорку – выдать замуж за кого-то из своих.

Не только это, конечно... Первый Город живет за Стеной, под охраной. Охранников в Нордосте везде очень много. Самая ходовая профессия. Здесь есть зелень, садики, к столу подают свежие овощи и фрукты, роскошные квартиры, личные охранники, слуги и прочее... Чена видела мельком (Гланиус вез ее в своей машине через город) по дороге жилые кварталы работяг третьего, обычного уровня. (Есть, кстати, еще и тюрьма, но о том, что творится там, подумать страшно). Задыхающиеся от перенаселения симметричные квадратные коробки, одинаковая дешевая синтетическая одежда, одинаковые серые лица, мужики, мужики, мужики... Их здесь слишком много, они валом валят с юга, из области Квисанги, еще из каких-то районов, работы не хватает, а без работы не дают пайков, жилья, а главное – удостоверения, тебя любой патруль пристрелит. Как, наверное, пристрелили и Мартина, с горечью подумала Чена. Наивно заявлять, что ты пришел с юга и ищешь работу. Кому это нужно, лишний конкурент, лишний рот. Вот женщина – другое дело, о ней позаботятся сразу.

Она видела пункты питания, быстро двигающиеся огромные очереди, мужиков, отходящих от раздачи с серыми безвкусными кирпичиками и дымящимися мисками.(Не умеют мужчины готовить... Впрочем, кто как: домашний повар Гланиуса мог бы поучить готовке любую арвилонскую хозяйку). Видела сияющую огнями в сумерках надпись "Мужской секс-клуб", Гланиус ей потом объяснил, что это значит. Мелькнул за окном знаменитый Женский дом, белая махина со стеклянными витринами, а в витринах – обнаженные соблазнительно манекены. А потом въехали за высокую стену, Гланиус показал удостоверение, пневматические ворота закрылись с шипением, и совершенно иной мир раскинулся перед Ченой. Уютные дома, окруженные садиками (почти, как в Арвилоне), тишина, даже пение птиц (и птиц, начисто выморенных в Нордосте, сюда специально завезли. Видимо, жены постарались). Играющие на площадках дети, детей, впрочем, совсем немного. Прогуливающиеся женщины, и даже собачки на поводках.

Дверь открылась, Чена вздрогнула, обернулась. Никак не привыкнуть к постоянному молчаливому присутствию слуг. Бернар стоял на пороге.

– Госпожа, вам почта от хозяина, – она подошла, взяла с подноса компьютерную распечатку, – Не желаете полдник?

– Нет, спасибо, – сказала она. Развернула записку. Как будто она сама не могла включить компьютер, проверить почту – нет, так положено, и все. Гланиус каждый день писал ей записочки с работы.

"Милая женушка! Как твои маленькие делишки? Как ты себя чувствуешь? Я так соскучился по тебе! Распорядись, пожалуйста, на ужин телячьи отбивные. Крепко целую. Твой Глан".

Чена вздохнула.

– Бернар! Передайте, пожалуйста, на кухню, хозяин хочет телячьи отбивные на ужин. И напишите ответ, тошнота прошла, чувствую себя хорошо.

– А вы не желаете чего-нибудь особенного на ужин? – осведомился Бернар. Чена знала, Глан приказал всем тщательно относиться к ее желаниям.

– Нет, что подадите, то и хорошо.

Тошнить ее стало сразу, как только чуть зажили раны, она пришла в себя, расслабилась в роскошной атмосфере нового дома. Она не без трепета сообщила об этом Гланиусу. В принципе, он мог бы сплавить ее в Женский дом, а что в этом хорошего – быть профессиональной проституткой, да и ребенка она не увидит. Мог бы, разозлившись, и в контрразведку увезти. Но он лишь махнул рукой, отправил ее к врачу, анализы, разумеется, оказались положительными, и Гланиус сказал: ну и что? Потом от меня еще нарожаешь. Предложил, правда, аборт сделать, но она решительно отказалась, мол, при первой беременности это опасно, грозит бесплодием... И он согласился.

Правда, она и так теперь проститутка. Разница в том, что обслуживает только одного клиента. И не столько за кормежку, сколько под угрозой жизни. Может, правильнее было бы отказаться. Но во-первых, в контрразведке она не сможет, не выдержит, не зря же он ей совсем чуть-чуть показал, что это такое. А главное – это ребенок. Ради ребенка можно и на такое пойти, подумаешь... Лишь бы родился нормально.

Все, хватит. Чена пошла в кабинет, взяла с полки книгу. "Авиационная техника". Пока Гланиуса нет дома, она читала техническую литературу. Все равно когда-нибудь вернется в Арвилон, и это пригодится, в Арвилоне же почти ничего не знают о Нордосте, да и вообще о Свободном мире. Разведывательную работу мы очень мало ведем на самом-то деле.

"Почему ты так меня не любишь?" – спросил ее как-то Гланиус. "Да нет, я к тебе нормально отношусь". Ей в самом деле было его жалко. Жена его умерла, а он, по-видимому, любил ее. Вообще был одинок. И вышел из Арвилона. Что же нужно было пройти нормальному арвилонскому мальчику, чтобы стать вот таким? Чтобы совсем забыть мать, школу, подруг, учительниц?

"Но я же вижу". "А ты считаешь, это нормальные отношения?" – спросила Чена. "Но почему ненормальные? Мы поженились, у нас семья. Или ты бы предпочла Женский дом? Ну скажи, неужели я так тебе противен?"

"Нет, но я хочу в Арвилон".

"Ты же ушла оттуда".

"По глупости. Из-за Мартина. А теперь я очень хочу вернуться. Ну пожалуйста, Глан, если ты действительно добрый человек..."

"Почему ты не хочешь быть со мной?" – спросил он, помолчав. Она не ответила. "Я старый для тебя, да? Как мужчина я тебе не нравлюсь?"

"Мне все в тебе нравится, но я хочу в Арвилон".

"У тебя есть только две альтернативы, – сухо сказал Глан, – Или я, или контрразведка. Так что... подумай сама".

Больше она не заговаривала об Арвилоне.

Гланиус в постели был совершенно другим, чем Мартин. И постель, надо сказать, была другая – белоснежное мягчайшее белье, уютная перина и горы подушек, резные деревянные стенки, огромное зеркало перед кроватью. Гланиус был более напористым, страстным и в то же время, несколько топорным. Он жадно гладил ее тело, входил, совершал свои испускания и, удалившись, тут же засыпал. Чену это устраивало. Не хватало еще, чтобы Гланиус начал проявлять фантазию, чего-то от нее требовать. По правде сказать, она со стыдом в этом себе признавалась, что даже и секс с Гланиусом был делом приятным, ей нравилось засыпать, чувствуя тепло мужчины под боком, да и сам процесс стал вызывать у нее какие-то внутренние сладкие содрогания. Наверное, ты становишься женщиной, порадовался за нее Гланиус. А она подумала, вот это, значит, и есть тайна любви. И ей стало тоскливо и тошно.

Просыпалась она уже одна. Гланиус рано уходил на службу. Надо же, думала она, возя под кроватью ногой в поисках тапочек. Если подумать, Гланиус – образцовый муж. И у нас – замечательная семья. Это не размазня Мартин, который и о себе-то позаботиться не мог. Гланиус таскает ей цветы, маленькие подарки (духи, например, или коробку конфет). Он каждый день пишет ей записочки. Они уже начали ремонтировать и искать мебель для детской комнаты. Гланиус старается угадать каждое ее желание, вывозит на прогулки, покупает дорогие платья и украшения (без всякой просьбы с ее стороны). Если она не в духе или устала (правда, это не должно повторяться часто), Гланиус всегда может отказаться от секса. Он даже служанку-женщину ей достал, что в Нордосте большой дефицит, правда, служанка приходящая, живет тоже в Женском доме. Правда, он никогда не рассказывает ей о своей работе. Но об этом ей меньше всего хотелось бы слышать. Чена наконец нашла тапочки и встала. Она надела малиновый шелковый халат, вышла в душ. Постояла под теплой сильной крутящейся струей. Вытерлась (на ребро еще больно было нажимать, совсем чуть-чуть), вышла в спальню, раскрыла шкаф и стала одеваться. Гланиус купил ей все новое, хотя Нита была ее роста и сложения. Все платья Ниты он отдал в Женский дом, оставил только одно на память. Чена выбрала голубой домашний костюм – кофточку и брюки, под кофточку белый мягкий топ. Она позвонила, вошла Росита. Черные глаза чуть косого разреза, смуглое лицо с ямочками... Росита, как и почти все женщины Нордоста, была рождена здесь же, воспитывалась в интернате, и шестнадцати лет, как положено, начала работать в Женском доме.