Текст книги "Беда (СИ)"

Автор книги: Яна Титова

Соавторы: Павел Виноградов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Венеция, ночь с 31 октября на 1 ноября 1347 года

Охранники время от времени подшучивали над «изнеженным богатым сынком, которого злой Джулиано совсем загонял». Но Виттория не отвечала на их насмешки, и в конце концов, им надоело это занятие, и они переключились друг на друга. А на следующий день, когда девушка вышла с постоялого двора, опираясь на меня и чуть ли не падая с ног, всем стало не до шуток.

– Синьор Джулиано, если мальчишка болен, мы имеем право знать, – подошел ко мне Джованни, за спиной у которого маячил Камилло.

Придется мне сказать им правду – какую-то ее часть по крайней мере.

– Он болен, но никому из нас это ничем не грозит, – сказал я, помогая девушке забраться в телегу. – Никто из нас не заболеет, потому что в наших бочках – не просто вино, а лекарство против этой болезни. И там, – я махнул рукой на дом, в котором мы ночевали, – тоже никто не заразится, я оставил им ведро нашего вина.

– Вина или..? – прищурился Камилло, подходя чуть ближе.

– Будем считать, что это скисшее вино, – объявил я и жестом велел охранникам занять свои места. – Пора идти, нам надо спешить.

И снова мы шли по дороге, которая теперь казалась мне бесконечной. Больше не было слышно ни шуток, ни вообще каких-либо разговоров – все мои спутники, похоже, пребывали в мрачном раздумье. А Виттория лежала в телеге, и больше всего на свете мне хотелось теперь сидеть рядом с ней и говорить о том, как меня восхищает ее смелость и решительность и какая она вообще невероятная женщина. Но как раз этого я сделать не мог – она была слишком слаба, и меньше всего ей сейчас требовалась моя болтовня.

В последующие дни больная уже не покидала телегу на ночь. Я накрыл ее всеми одеялами, какие у нас были, а сам ночевал в соседней телеге, где мне едва хватало места между двумя бочками. Охранники не скрывали, что, несмотря на мои заверения, боятся заразиться, и держались подальше от нас обоих, чему я был только рад – никто не мешал мне заботиться о Виттории в ее последние дни и никто так и не раскрыл ее тайну.

Так мы миновали Ровиго и Падую, так приблизились к берегу залива. Солнце уже клонилось к закату, но нам оставался последний этап пути – переправа в Венецию – и я решил не откладывать его на следующий день. На берегу было несколько деревенек, и в них должны были найтись лодки, в том числе и достаточно вместительные, чтобы перевезти наши бочки. Нашлось бы в одной из лодок и место для Виттории, но мне еще в Падуе стало ясно, что тащить ее в Венецию не стоит – путешествие по воде лишь ускорило бы ее конец.

Она лежала на полу в хижине рыбака, у которого мы наняли одну из лодок, и была вовсе плоха. Лишь порой приходила в сознание, ее непрестанно бил озноб и донимала кровавая рвота. Я приспустил с ее плеча камизу и увидел огромный лиловый синяк, распространившийся, надо думать, очень широко. А кончики пальцев на ее руках и ногах уже начали чернеть. Я вновь укутал несчастную в одеяло и отвернулся. Отец говорил, что болезнь чужих убивает за несколько часов, а Виттория держалась гораздо дольше. Но теперь надежды не оставалась – она могла умереть в любую минуту. Ей просто надо было дать спокойно отойти ко Господу.

К тому же, отец предупреждал, что эта моя поездка будет куда тяжелее предыдущих, и я не был уверен, что теперь все опасности остались позади. Враги могли ждать нас и на берегу залива, перед переправой в Венецию, и в самом свободном городе.

– Виттория, – шептал я, наклонившись к девушке. – Я обещаю тебе – все будет хорошо, ты поправишься! Дождись меня, я скоро вернусь. А потом мы вернемся в Болонью, и ты будешь учиться там всему, чему захочешь. А я буду навещать тебя…

Я не был уверен, что она меня слышит и, тем более, сможет мне ответить. Но внезапно она открыла глаза и слабо пошевелила почерневшей рукой, словно подзывая меня еще ближе. Я склонился почти вплотную к ее лицу и с трудом смог разобрать ее тихий шепот:

– Я бы так хотела… всегда быть с вами… с тобой…

– Я бы тоже, – ответил я, прижимаясь губами к ее щеке, но, боюсь, этих моих слов она уже точно не расслышала.

Уходя из лачуги, в которой осталась Виттория, я не мог заставить себя поминутно не оглядываться. И зачем она сбежала из Сиены, зачем решила бросить свою привычную жизнь? Не сделай она этого – была бы сейчас жива. Вышла бы замуж, пусть и за нелюбимого, растила бы детей, прожила бы долгую жизнь и мирно скончалась в окружении внуков. А так – оставила все ради мечты и прожила после этого всего две недели. Хотя за это время увидела и узнала столько же, сколько за всю свою предыдущую жизнь, внесла свою лепту в избавление мира от Беды, поучаствовала в одной из битв с нашими врагами… Но стоило ли жертвовать долгой и скучной жизнью ради таких двух недель?

Однако следовало приготовиться к возможному нападению, и я попытался вытряхнуть из головы мысли о Виттории. Еще надо было сообщить отцу, что мы уже почти на месте – на берегу Джованни и остальные охранники как раз закатывали в лодки бочки с уксусом. Сумерки сгущались все быстрее, и Камилло шел мимо лодок с факелом, зажигая стоящие на их бортиках фонари.

«Отец, мы отплывем в Венецию через несколько минут», – начал я мысленный разговор, продолжая наблюдать за своими помощниками. «Прекрасно, Джулиано», – почти сразу пришел ко мне его ответ.

Вскоре мы уже отплывали от берега, и лачуга рыбака отдалялась от меня все дальше, теряясь во все более густых сумерках. Я смотрел на едва заметный на фоне темного неба силуэт домика, пока он полностью не растворился в темноте – а потом заставил себя усерднее налечь на весла.

Через час синеватая вода, в которой отражались наши факелы и фонари, стала яркого сине-зеленого цвета, и, оглянувшись назад, я увидел приближающийся берег – тот не застроенный клочок земли, куда причаливали все прибывающие в Венецию лодки. Еще несколько последних натужных движений веслами – и моя лодка вслед за остальными вошла в Гранд-Канал, граничащий с этим участком суши, а потом я направил ее к берегу.

Из первой лодки Джованни с одним из своих помощников уже выкатывали первую бочку. Во второй Камилло выпрямился во весь рост, собираясь причалить…

«Отец, мы на месте, – мысленно произнес я, машинально продолжая следить глазами за всеми лодками. – Сейчас выгрузим уксус и… Нет, здесь засада!!!»

Я и сам не понял, почему мне вдруг стало это ясно. Люди на берегу, на первый взгляд выглядели мирно: кто-то из них шел в нашу сторону, кто-то разговаривал, кто-то вообще стоял, отвернувшись. Камилло, приближаясь к берегу, приветственно махнул им рукой – тоже вроде бы обычный жест… Но еще до того, как он опустил руку, я знал, что он подал этим людям сигнал и что они сейчас нападут на нас.

Ответа отца я не услышал, но в следующий миг мне все равно уже было не до разговоров. Сразу же после отмашки Камилло один из поджидавших нас людей кинулся в мою сторону, на ходу выхватывая меч, а остальные побежали к другим лодкам, выкрикивая что-то непонятное.

Мои товарищи тоже закричали, но уже в следующий момент все крики потонули в звоне скрещивающихся клинков. Мне снова достался сильный противник – он сразу же начал теснить меня назад, к каналу, и первые минуты все мои силы уходили только на то, чтобы удержаться на месте, не отступить еще дальше и не упасть в воду. Но вот один из злодеев, бившийся чуть в стороне от нас с Джузеппе, снова начал выкрикивать какие-то слова, и мой противник на мгновение отвлекся, пропустив мой выпад. Враг охнул, правый его рукав стал набухать кровью, но он тут же бросил мне в лицо баклер, заставив меня уклониться, перехватил меч левой рукой и продолжил биться с тем же рвением. Правда, мне все-таки удалось оттеснить его от края берега, и теперь у меня было больше места для маневра.

– Нема! – выкрикнул он странное слово, как будто отвечая сообщникам. Дальше последовали какие-то другие слова, по-прежнему мне не знакомые, не итальянские и не венецианские. Но я и не вслушивался в них, стараясь как можно быстрее утомить врага.

Позади нас истошно заорали, затем раздался громкий всплеск. Кто-то упал в канал, и я мог только надеяться, что это один из наших врагов, а не кто-то из моих людей. Потом послышался еще один полный смертной муки вопль, почти сразу смолкший. Кажется, это был голос одного из моих охранников…

Волна ярости придала точности моему очередному выпаду – острие меча пронзило врагу горло, и он, хрипя и булькая кровью, повалился на землю. Я быстро осмотрелся, стараясь понять, кому из наших больше всего нужна помощь. Джованни успешно теснил своего противника к каналу, еще двое охранников тоже справлялись неплохо, Джузеппе… где он? Ага, вот! Дерется сразу с двумя, и один из них – Камилло! Я рванулся туда, но как раз в этот миг Джузеппе нанес страшный удар своей изогнутой стортой, предатель выронил оружие и стал корчиться на земле, пытаясь зажать выпадающие из распоротого живота внутренности. В этот момент подоспел я и с маху разрубил второму противнику Джузеппе голову. Врагов оставалось всего трое…

– Ретсон ретап! – раздался со стороны канала вопль сразу нескольких голосов, и я понял наконец эти слова. А вскоре и то, кому взносилась кощунственная эта «молитва».

Из подплывшей к берегу гондолы выпрыгнули еще несколько человек, но я не сомневался, что мы справимся и с ними. Победное ликование уже бушевало во мне, но тут…

С ночного неба на поле боя словно пала гигантская хищная птица. Я с недоумением задрал голову вверх, откуда раздался шорох огромных крыльев. Но то была не птица. Передо мной стояло невозможное существо, словно вырвавшееся из Дантовского ада.

Его полностью обнаженное тело, с блестящей в свете факелов ярко-красной кожей, осеняли два огромных нетопырьих крыла. Оно бешено било заостренным хвостом, а два рога на голове его внезапно вспыхнули белым светом. Спустя мгновение дьявольский этот свет окутал всю чудовищную фигуру. Над полем боя пронесся дикий нездешний вой, напоминающий скрежет железа, и воплями ужаса отозвались мои люди.

Рогатая голова повернулась к Джузеппе, который оправился от приступа страха и с громким криком налетел на монстра. Но, коснувшись белого сияния, бедняга издал оглушительный вопль и сам вспыхнул, словно охапка сухого хвороста.

«Что это?! Как можно биться с огненным дьяволом?!» – эти мысли промелькнули у меня в голове, когда я сам уже бежал к твари, замахиваясь мечом. Я питал надежду, что если буду двигаться достаточно быстро, то, возможно, успею отрубить эту рогатую голову прежде, чем меня охватит пламя. Тогда у остальных еще будет шанс отбиться от других противников и сохранить лодки с бочками.

Но монстр с неуловимой скоростью повернулся ко мне, брызжущее от него сияние стало совсем ослепительным. И я все еще был слишком далеко!..

«Отец, прости! Я не справился…»

В глазах моих словно разом вспыхнули тысячи солнц, и во вспышке этой сгорел мир. Но за неуловимое мгновение до того воздух передо мной задрожал, и как будто промелькнула полупрозрачная тень.

Что-то со страшной силой ударило меня в спину, и я упал ниц.

А потом пришла великая боль.

Венеция, ночь с 31 октября на 1 ноября 1347 года

Радужный взрыв длился вечность. Или мгновение, столь мимолетное, что для него даже нет меры времени. Впрочем, это было последнее, над чем сейчас стоило ломать голову. Искин сработал четко: ускорил графа сразу же после перемещения. Время для него застыло. Вернее, теперь Пастух жил во много раз быстрее, чем весь остальной мир.

Представшее перед ним зрелище было величественным в своем безумии – словно в мир сей прорвалась кошмарная фантазия его недавно умершего доброго друга Дуранте дельи Алигьери. Под непроглядным небом, в недвижном рваном свете факелов, отблескивающих на маслянистой воде канала, гротескные фигуры застыли в причудливых позах, как на изображениях danza macabra****. Лица воинов Джулиано выражали ярость и ужас битвы, а люди ковена, с которыми они сражались, схожи были с безучастными мертвецами.

В таком состоянии поглощение Пастухом жизненной силы шло гораздо интенсивнее. Он явственно ощущал несущиеся к нему со всех сторон потоки, ручейки и струйки энергии, истекающие из всего, что обладало жизнью. Даже из этих застывших на пике битвы людей, даже из Джулиано и умиравшей вдали отсюда Виттории.

Лишь одна тварь не делилась сейчас с ним своей энергией – потому что не принадлежала этой планете. Она возвышалась перед ним в фантасмагорическом образе красного демона. Впрочем, сейчас Пастух видел, что саркеец вовсе не так уж схож с образом сатаны, как то казалось его обезумевшим поклонникам в темном лесу. В совокупности его черты являли образ скорее не инфернальный, а какой-то… внешний, сугубо удаленный от всех людских представлений о красоте и уродстве.

Фигуру окутывал мерно вибрирующий свет, явно исходивший от головных роговидных наростов. Поблизости застывшим пламенем пылал один из людей Джулиано, очевидно, этого сияния коснувшийся. Его рот был широко распахнут в мучительном вопле. В руках чудовище держало некий предмет, в котором Пастух опознал оружие. Проследив траекторию исходящего из него ослепительного, но, как и все прочее, застывшего луча, д’Эрбаж похолодел: смертельная струя света достигала лица Джулиано. Тот, очевидно, со свирепым ревом бросился на монстра с мечом в руке, но был остановлен выстрелом в упор.

Встревоженный граф подошел ближе. Да, выжить Джулиано не мог. Он, кажется, попытался отпрянуть, но, конечно, не успел. Кожа на его лице уже начала плавиться, а волосы тлеть. Было ясно, что в следующее мгновение его голова вспыхнет, словно факел. Пастух бережно взял сына за плечи и осторожно пригнул его тело – теперь луч проходил гораздо выше. Джулиано был спасен – хотя ожог, конечно, будет огромный.

Опять повернувшись к чужаку, граф сам чуть не застыл от изумления – положение того явно изменилось, он словно разворачивался, а сияние стало заметно интенсивнее. Очевидно, саркейцы обладали невероятной для человека реакцией. Надо было спешить. Выхватив меч, д’Эрбаж хотел тут же проткнуть тварь – было очевидно, что взять ее в плен, как он сначала надеялся, шансов не было. Но, подумав, сдержал выпад – иначе пришлось бы окунуть руку в сияние, а граф не был уверен, что настолько быстр, чтобы оно не успело воспламенить его плоть.

Он обошел саркейца, отметив, что тот сдвинулся еще больше, и с отвращением воззрился на высунувшегося из его зада симбионта. Мохнатая тварь тоже явно пребывала в движении, и было ясно, что смертельный свет генерируется именно им. Сноп мелких разветвленных молний исходил от его жвал, достигая по позвоночному столбу «рогов», очевидно, аккумулировавших энергию и рассылавших ее в разные стороны, создавая вокруг тела защитный кокон.

Перехватив меч левой рукой, граф правой выхватил кинжал и с силой метнул его в зад врага. Тяжелое лезвие попало в самый центр симбионта, пробив одну из кровавых ягод-глаз. Кинжал вошел по рукоять, извержение энергии тут же пресеклось, а сияние стало стремительно слабеть. Но саркеец уже почти развернулся к графу и наставил на него оружие. Д’Эрбаж поднял меч и нанес два мощных рубящих удара по корпусу монстра.

И тут время снова пошло с обычной скоростью. Словно гора свалилась на Пастуха, мгновенно превратив все его существо в бессильный кисель, вдавив его в землю. Последнее, что он видел, проваливаясь в небытие – как рядом с ним падает крест-накрест разрубленный красный дьявол.

* * *

Боль заполняла все вокруг, я не знал, куда от нее деться, как сбросить ее с себя. Кажется, я кричал, кажется, катался по земле, словно хотел оторваться от нее, оставить ее позади. Кажется, кто-то пытался меня остановить, хватал за плечи, прижимал…

Потом меня все-таки лишили возможности двигаться, и на пылающую половину моего лица полилось что-то холодное. Я завопил еще сильнее – если это вообще было возможно – но в следующий миг в рот мне тоже полилась жидкость… Какое-то крепкое вино…

– Выпейте, синьор, выпейте, вам полегчает! – словно откуда-то издалека до меня донесся голос Джованни.

Все еще плохо осознавая, что происходит, я тоже схватился за эту фляжку и стал, захлебываясь, глотать ее содержимое. Лицо по-прежнему горело, я почти ничего не видел и мало что соображал, но пьянящий напиток и правда немного облегчил боль, что позволило мне оглядеться вокруг. К моему удивлению, постепенно стало возвращаться и зрение – глаза не пострадали. А я ведь был уверен, что та дьявольская вспышка выжгла их начисто. Должно быть, я успел моргнуть в тот самый момент… Но об этом можно было подумать позже, сейчас надо было узнать, чем закончилось сражение.

Рядом со мной лежал один из наших убитых противников. Чуть дальше – обгоревший мертвый бедняга Джузеппе. Еще дальше двое моих охранников склонились над окровавленным третьим. Я повернулся в другую сторону и едва сдержал крик: красная тварь, почти полностью разрубленная страшными ударами, тоже валялась на земле в луже мерзкой тягучей жидкости.

– Он… появился прямо из воздуха… – пробормотал Джованни. – Не прилетел, как этот дьявол, а просто возник! И дьявол тут же на части развалился, как будто кто-то его мечом… А он… сразу же упал, мертвый…

Я не мог понять, о ком он говорит, и жестом велел ему помочь мне подняться. Джованни потянул меня вверх, и лишь тогда я увидел, кого он имел в виду. Еще одного человека, лежавшего на боку рядом с красным чудовищем.

Мы не виделись несколько лет, но с тех пор он совсем не изменился – его бледное лицо было все таким же молодым, словно он вообще не старел. Я давно подозревал, что так оно и было. Но теперь видел, что даже если время и не было властно над этим человеком, бессмертным он не был.

Несколько шагов в его сторону дались мне с трудом. Голова кружилась, то ли от боли, то ли от вина, и дойдя до него, я рухнул рядом с ним на колени.

– Отец! – мне было трудно говорить от подступивших рыданий. – Неужели я потерял еще и тебя?!

Мои руки шарили по его телу, пытались нащупать биение жизни на шее или на руках, но безуспешно. Все было кончено – он умер.

Джованни подошел ко мне и осторожно положил руку мне на плечо.

– Кто еще из наших погиб? – глухо спросил я, не оборачиваясь, чтобы он не видел моих слез. – Кроме Джузеппе…

– Остальные живы, – ответил главный охранник.

– А что с бочками?

– Все на месте, в лодках. Одна едва не уплыла, но Антонио, когда упал в канал, добрался до нее и снова пригнал ее к берегу. Странно, что они, – Джованни махнул рукой на тела врагов, – не попытались перевернуть лодки и утопить бочки.

Как раз в этом ничего странного не было – если бы бочки утонули в канале, уксус просочился бы наружу сквозь щели вокруг пробок, и лекарство все-таки распространилось бы по Венеции. Но я был не в состоянии объяснять что-либо. Я вообще не мог больше говорить, не мог даже радоваться тому, что мы выполнили задание отца и победили. Не мог даже утешить себя тем, что сам он был бы очень рад этому.

– Джованни, оставь меня одного, прошу тебя, – с трудом выговорил я и снова наклонился к отцу.

Дело, которое он мне поручил, было выполнено. От меня больше ничего не зависело, и сам я тоже больше никому не был нужен. Отец, Виттория – всех, кто нуждался во мне, больше не было в живых.

Я положил руку отцу на спину и закрыл глаза. Боль снова начала разгораться – страшно было даже подумать о том, как я теперь буду выглядеть. Хотя… не все ли равно?

На какой-то момент мне показалось, что голоса моих людей и другие звуки стихли – словно весь мир вокруг меня начал исчезать. А потом под моей рукой внезапно что-то слабо зашевелилось.

Венеция, ночь с 31 октября на 1 ноября 1347 года

Первое, что увидел Пастух в тайных покоях своего разума – скорбный взор стоящей над ним женщины.

– Все в порядке, – проговорил лежащий на полу граф. – Я жив… Я ведь жив?..

Девушка кивнула, но тревога не покидала ее лица.

– Пока жив, – ответила она. – Но на грани прекращения жизни. Двойная операция перегрузила твой организм. Ты умер бы на месте, не будь у тебя внешних источников питания – только они не дают сейчас тебе умереть. Но ты уже переполнен витальной энергией, больше в твоем состоянии усвоить невозможно. Я буду держать тебя в лечебной коме, пока ты не восстановишься.

– Нет, нет, – запротестовал Пастух. – Мне нужно быть там. Надо забрать тело саркейца, показать его венецианским сенаторам – мы же ради этого и затевали всю эту игру с путешествием Джулиано…

– Он все и сделает, – отрезал искин. – У него есть вся необходимая информация, а если понадобится, я предоставлю ему дополнительные сведения.

– Ты не понимаешь, – настаивал граф, приподнявшись на локте. – Это должен быть я… непременно я. Джулиано ранен, он не сможет… Верни меня туда сейчас же!

– Я могу стимулировать твою нервную систему, но это неизбежно закончится коллапсом… Примерно через три часа. И ты не переживешь его с вероятностью в восемьдесят восемь процентов.

– Неважно, – бросил Пастух, с трудом вставая на ноги и тут же без сил рухнув в кресло. – Мне надо туда!

– Не понимаю, – поразительно, но, похоже, машина испытывала неподдельные эмоции. – Почему ты хочешь умереть?

– Не хочу, конечно, – упрямо мотнул головой граф. – Просто без меня там все пойдет не так. И она умрет…

– Кто?

– Виттория.

– Девушка, которая сопровождала Джулиано? Она заражена саркейским вирусом. Сейчас ее жизненные функции почти на нуле.

– Джулиано дал ей противоядие…

– Очевидно, эта особь входит в доли процента тех, для которых антивирус не эффективен. Но почему ее смерть вызывает у тебя такое неприятие?

– Она тоже моя дочь… – ответил граф после секундного молчания. – Вряд ли я ее когда-нибудь инициировал бы, но даже не проснувшись, она тянулась к своей родне. Потому так упрашивала Джулиано взять ее с собой.

– Я знаю, что она твой потомок, но ведь они умирают на Земле ежеминутно…

Граф вскочил с места – движением упругим и быстрым. В каком бы состоянии сейчас ни пребывало его тело, дух его был готов к новым схваткам.

– Они с Джулиано любят друг друга! – почти выкрикнул он. – Я хочу, чтобы они поженились, нарожали детей, и чтобы те дети нарожали своих. И не затем, что мне нужны хорошие, сильные и смелые слуги. Я просто хочу, чтобы так было! Пробуди меня!

– И что ты тогда сделаешь?

– Спасу ее.

– Ты не имеешь такой возможности – она почти мертва.

– Ты мне поможешь. Ты можешь ее исцелить, я знаю.

Теперь замолчал искин. Кажется, он пришел в легкое замешательство.

– Да, я могу… Как и у всех твоих потомков, ее тело можно преобразовать в фотонное облако. Потом удалить вирусы и разрушенные некротические клетки. Я затрачу на это очень много энергии, которая может нам скоро понадобиться. И мне действительно нужна для этого твоя помощь – как посредника для моего импульса. А ты затратишь на это энергии еще больше. И прекратишь функционировать с вероятность в девяносто семь и девять десятых процента…

– Поднимай меня! – рявкнул Пастух. – Я приказываю!

Лицо женщины покинули все признаки эмоций, оно стало абсолютно бесстрастным.

– Принято, – ответила она.

Перед тем, как оставить тайные покои, граф наконец вспомнил, чей образ все это время принимал Поводырь: его матери, черты которой тысячелетия начисто изгладили из его памяти. А еще он вспомнил женщину, которую очень любил и очень страдал от ее смерти – тоже много веков назад. Но до сих пор по Земле ходили потомки их с Пастухом детей. И одну из них звали Аминат.

* * *

Изумленно уставился я на медленно переворачивающегося на спину отца. Несколько мгновений его взгляд бессмысленно блуждал из стороны в сторону, а потом сосредоточился на мне.

– Джулиано… – пробормотал он еле слышно, после чего добавил чуть громче несколько слов на неизвестном мне языке.

А потом приподнялся на локтях и еще раз огляделся вокруг, теперь уже вполне осмысленно.

– Бочки целы? – спросил он своим обычным серьезным тоном.

– Да… – пробормотал я, все еще отказываясь верить собственным глазам.

– Люди дожа за ними пока не явились?

– Нет, только эти… – я растерянно махнул рукой, показывая на валяющиеся повсюду мертвые тела.

Отец быстро кивнул, после чего сунул руку в кошелек, привязанный к его поясу, достал оттуда маленькую резную шкатулку, наполненную темно-зелеными пилюлями, и предложил одну мне.

– Это снимет боль, – сказал он.

Я машинально проглотил снадобье. Оно пахло остро и необычно. Удивительно, но боль тут же стала утихать.

Лицо отца вдруг стало виноватым.

– Прости, я не смог прийти к тебе на помощь раньше, – сказал он. – Огонь уже коснулся тебя.

Неужели это был он, неужели это его руки швырнули меня тогда на землю?!

Не выдержав, я обнял его и прижал к себе.

– Ты же спас мне жизнь, о каком прощении ты говоришь?!

Боль прошла вовсе, в голове словно расширилось и стало легко, а движения, напротив, застопорились. Я все глубже погружался в тихую радость – от того, что отец жив, что жив я, что мы сделали то, что должны – от всего. Много бы я отдал, чтобы мирное это состояние продлилось вечно. Но отец вновь призвал меня к делам.

– Скажи своим парням, чтобы выгрузили бочки на берег и охраняли их до нашего возвращения, – велел он. – Люди дожа, надо думать, уже скоро придут. И пусть кто-нибудь из них, кто меньше всех пострадал, поможет нам грести – а то мы оба сейчас еле живые. Лицо мы тебе в лодке перевяжем, пока плыть будем.

– Мы поплывем куда-то еще? – удивился я.

– Разумеется. К твоей Виттории, – отец встал и сделал пару неуверенных шагов к каналу, не обращая внимания на уставившихся на него охранников.

Моя радость от этих слов стремительно потухла и обратилась в ничто.

– Виттория умерла, – скорбно произнес я.

– Меня ты тоже только что считал мертвым, – пожал плечами отец.

– Но ты же сам говорил, что спасти ее нельзя…

– А теперь знаю, что могу попытаться. Но надо торопиться.

Я не в силах был поверить в новое чудо, но отец, не говоря больше ни слова, направился к моим людям.

К тому времени, как мы снова пересекли залив, небо на востоке начало розоветь. И это несмотря на то, что Антонио старался грести изо всех сил – он почти не участвовал в схватке, так как его быстро сбросили в канал, и теперь, видимо, хотел быть полезным хотя бы в качестве гребца.

– Останься здесь, покарауль лодку и проследи, чтобы к нам никто не заглядывал, – сказал ему отец, когда мы причалили, и повернулся к темнеющим в отдалении рыбацким хижинам. – Где ты ее оставил, Джулиано, показывай.

Я молча махнул рукой в сторону крайней лачуги, и мы торопливо зашагали в ту сторону.

– Я попробую вернуть ее к жизни, но скажу тебе сразу – не знаю, получится ли это, – сказал отец по дороге туда.

Я молча кивнул, не зная, что можно на это ответить. Сказать, что прошу его хотя бы попытаться? Но он и так понимал, что именно этого я хочу больше всего на свете…

Виттория лежала там, где я оставил ее накануне – на полу хижины. Больше внутри никого не было – кажется, несмотря на уверения, что ее болезнь не опасна для других, и на щедрую плату, которую я оставил хозяевам, они испугались и ушли ночевать к соседям.

…Ее кожа была еще теплой – или мне это только казалось? Вновь, второй раз за эту ночь я стал искать какие-то признаки жизни у близкого человека и вновь не находил их. Сердце Виттории не билось, изо рта у нее не вырывалось даже слабого дыхания. Она была мертвенно бледной, и на матовой белизне этой страшно выделялись темно-лиловые пятна.

– Отойди, – велел мне отец. – Стой у двери, не пускай сюда никого, и что бы ты ни увидел, не приближайся к нам!

Я медленно отступил назад, не сводя глаз с накрытой одеялом девушки. А отец занял мое место рядом с ней, тоже дотронулся до ее руки – и внезапно закрыл глаза, застыв, словно погрузившись в молитву или в глубокие раздумья. Его губы чуть заметно шевельнулись, словно он разговаривал с кем-то невидимым. С другими своими детьми, такими же, как я? Или с кем-то еще?

Внезапно мне показалось, что от отца в сторону девушки идет какая-то призрачная волна – словно колебания воздуха в жаркий день. А потом тело Виттории как будто бы охватил какой-то туман – сперва еле заметный, он с каждым мгновением густел, по нему забегали светлые искорки, а потом он весь стал, словно переливающееся облако, в котором, однако, виднелись большие темные и даже почти черные сгустки вида весьма зловещего…

Девушка словно растворялась в чудесном тумане, сама становилась им!

Я вжался спиной в скрипучую деревянную дверь, сам не понимая, что удерживает меня от того, чтобы броситься к тому, что было моей Витторией… или, наоборот, убежать из этого дома как можно дальше.

Отдаленно напоминающее человеческую фигуру облако висело над одеялом и торчащим из-под него рукавом мужского платья Виттории. Свечение постепенно очищалось от темных сгустков, усиливалось, становилось спокойным и ровным. Отец открыл глаза и пристально смотрел на него взглядом сосредоточенно-отрешенным.

Сколько времени так миновало? Мне казалось, что прошли долгие часы, но когда облако стало гаснуть, сгущаться вновь и очертания человеческой фигуры сделались более четкими, свет за окном был таким же тускло-розовым – солнце все еще низко висело над горизонтом. Я заметил это краем глаза и тут же снова забыл о времени, потому что над постелью Виттории по-прежнему творилось что-то невероятное.

Облако, окончательно принявшее форму обнаженной девушки, опустилось на одеяло, и лишь какая-то часть искорок, из которых оно было соткано, осталась висеть в воздухе. Отец взмахнул рукой, развеивая эту легкую дымку, а потом наклонился к Виттории, накрыл ее краем одеяла и прижал пальцы к ее шее.

– Получилось!.. – выдохнул он и, покачнувшись, оперся рукой о пол. – Она воистину мое дитя!

Я медленно отделился от двери и шагнул к ним. Девушка лежала с закрытыми глазами, и ее лицо казалось еще более бледным, чем раньше. Но страшные пятна, покрывавшие, как я подозревал, все ее тело, теперь исчезли, а тонкие пальцы на руках вновь были розоватыми, живыми!

И она была еще красивее, чем я думал, когда видел ее в мужской одежде!

– Сын, можешь подойти, – произнес отец голосом каким-то надтреснутым, словно в нем что-то сломалось. – Она будет жить, но сейчас очень слаба. Не буди ее, пусть восстанавливает силы.

Я присел на пол рядом с ним и снова взял девушку за руку – тонкую, исхудавшую, но теплую.

– Ты сказал, она тоже твое дитя? – повернулся я к отцу. – Как я и другие… твои помощники?

Он молча кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка:

– Поэтому она так стремилась сначала к знаниям, а потом еще и к тебе.

– Значит, мы с ней – кровные родственники?..

Неужели я смогу любить ее только, как сестру? Впрочем, главное, что она осталась жива…