Текст книги "Беда (СИ)"

Автор книги: Яна Титова

Соавторы: Павел Виноградов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Окрестности Сиены, 19 октября 1347 года

Из-за нехватки охранников я, как оказалось, переживал зря. Стоило мне прийти домой в тот вечер, когда я расстался с Андреа и зачем-то согласился взять с собой в Болонью мальчишку по имени Витторио, как в мою дверь постучал сначала один желающий наняться в охрану, а потом и еще двое. Андреа постарался хоть немного облегчить мне этот путь и прислал ко мне всех своих знакомых, кто был бы способен защитить мой товар.

Теперь я обошелся бы и без мальчишки, тем более что толку от него в пути все равно было бы мало. Но я уже сказал ему прийти на следующий день на рассвете к северным воротам города, и он обещал, что будет там вовремя… Да и не хотел я ему отказывать, сам не могу понять, почему…

Утром Витторио действительно пришел к воротам в назначенный час, как и пятеро других моих спутников. Мы все вместе вышли из города и направились к виноградникам, возле которых нас должны были ждать уже готовые тронуться в путь, запряженные в телеги лошади. Мои спутники особо по сторонам не глазели, они явно уже не раз бывали в этих местах – все, кроме Витторио. Парень, как только оказался за воротами, чуть не выронил свой небольшой кожаный мешок, широко распахнул глаза, еще шире открыл рот и вертел головой во все стороны всю дорогу до виноградника. А я в это время украдкой поглядывал на него, и мысленно улыбался.

Знаю я, как это бывает. Знаю, что чувствует человек, родившийся и выросший в Сиене, когда впервые покидает ее материнские стены. Когда первый раз в жизни оказывается словно бы в другом мире – без этих каменных стен, без узких постоянно петляющих улочек, на которых невозможно увидеть ничего дальше, чем на несколько шагов. Когда почти не знаешь, что такое простор, потому что единственное открытое место в городе – это главная площадь, на которой, впрочем, все равно всегда толпится народ, хоть по праздникам, во время скачек, хоть в обычный день. И внезапно оказываешься там, где нет ни стен, ни толпы – и понимаешь, что мир действительно огромен, бескраен, а ты сам по сравнению с ним совсем крошечный. Это и пугает, и воодушевляет сумасшедшим образом – ведь если мир так велик, значит, ты можешь увидеть еще множество его уголков, множество других городов и стран. Чем-то это даже было похоже на то, что я испытал много позже во время первой встречи с отцом. В тот день мир для меня изменился навсегда, а тогда, в детстве, когда я впервые выехал из Сиены, было что-то вроде приуготовления.

Странно только что Витторио никогда не покидал Сиену раньше. Ему было лет четырнадцать-пятнадцать, неужели родители ни разу не ездили с ним хотя бы в ближайшую винодельню?

Выехал наш маленький караван очень рано, торопиться было некуда, так что лошади двигались шагом, а люди шли пешком рядом с телегами, чтобы не нагружать животных лишней тяжестью. Охранники некоторое время болтали о каких-то пустяках, поглядывая на стоящие на телегах бочки, а Витторио продолжал глазеть по сторонам с очумелым видом.

На привалах юноша тоже все больше молчал, и немного оживился только вечером, когда мы свернули с дороги в маленькую деревеньку и стали устраиваться на ночлег. Он по-прежнему оставался немногословным, но за ужином все же перебросился с нами парой фраз и даже вкратце рассказал о себе. Как я и предполагал, родители хотели, чтобы он продолжал их семейное дело, а еще хотели женить его на дочери своих друзей, которая ему не нравилась. Хотя никаких подробностей юнец о себе не открыл – не иначе боялся, что кто-нибудь из нас узнает, из какой он семьи, и попытается вернуть его домой.

Уже поднявшись в отведенную мне комнату и собираясь улечься спать, я выглянул в окно и увидел двух своих новых охранников, идущих по двору к конюшне, рядом с которыми стояли мои телеги, причем в руках одного из них был кувшин, из которого мы во время ужина пили воду. Заподозрив неладное, я спустился вниз, обежал вокруг дома и подкрался к конюшне с другой стороны – как раз вовремя, чтобы услышать разговор моих спутников.

– Да там двенадцать огромных бочек, ты же сам видел! – уговаривал один из них по имени Джузеппе своего товарища. – От хозяина не убудет, он и не заметит ничего. А мы, если сейчас чуть-чуть выпьем, лучше отоспимся и завтра будем его охранять свежими и бодрыми!

– Тише ты, услышит кто-нибудь! – зашипел на него второй охранник, Камилло. – Осторожнее надо действовать!

Кажется, он не столько отговаривал Джузеппе от покушения на мои бочки, сколько подзуживал его сделать это – но так, чтобы в случае чего сам он оказался вне подозрений. Я брезгливо поморщился. Хороших работничков мне нашел Андреа, ничего не скажешь!

– Да кто здесь услышит, лошади? – фыркнул в ответ Джузеппе.

Я шагнул еще ближе к ним, вжавшись в деревянную стену конюшни, и услышал негромкое бульканье. А потом что-то похожее на тихий всхлип и звуки плевков.

– Боже, какая кислятина!!! – вскрикнул любитель обворовывать хозяев. – Это не вино, это уксус! Оно испортилось!

– Да что ты говоришь! Дай-ка глотнуть, – странно, в голосе Камилло как будто не было особого удивления. – Тьфу! – он выругался. – И правда уксус, надо же…

– Как же синьор не заметил, что вино скисшее – давно ведь им торгует! – в голосе Джузеппе, уже предвкушавшего, как он будет распивать пьянящий напиток, звучала ничем не скрываемая досада.

– Может быть, его обманули виноделы, – проворчал Камилло. – Но если сказать ему об этом, он, чего доброго, решит вернуться в Сиену и заплатит нам всего за один день…

Если Джузеппе и собирался признаться мне, что отведал содержимое одной из бочек, после такого заявления он, разумеется, передумал это делать.

– И как ты ему объяснишь, откуда тебе стало известно, что в этой бочке? – ехидно поинтересовался он у своего товарища. – К тому же, возможно, это не его обманули, возможно, он сам обманывает своих покупателей в Венеции… Ну-ка, проверим другие бочки!

Я со вздохом отделился от стены и вышел навстречу не состоявшимся похитителям вина.

– Дорогие работнички, пусть содержимое этих бочек останется нашей с вами маленькой тайной.

Остров Эрбаж, 1 ноября 1346 года

Этот утес в сияющей средиземноморской купели всегда звался одинаково. Сейчас для французов он был Эрбаж, а тосканцы и лигурийцы именовали его Пасколо. Но у римлян, греков, этрусков и бывших до них народов он тоже был Пастбищем. А хозяин его – Пастухом, и тоже на многих языках, на иных из которых не говорят уже давным-давно.

Когда-то остров весь был покрыт лесом, но старые деревья за века свели огнем и железом появившиеся люди, а новые ростки усердно объедали привезенные ими козы. Так что теперь здесь росли лишь трава, невысокий кустарник, да виноградная лоза. А коз до сих пор было довольно.

Нынешний владыка острова шел длинными коридорами, соединявшими гигантскую сеть пещер, в которую можно было попасть из подземелий его замка. Собственно, «нынешним» он был лишь для внешних. А для своих подданных – тот же самый, бывший здесь с самого начала. Просто периодически мир узнавал, что старый граф д’Эрбаж его покинул и теперь дела семьи ведет его наследник. У всех графов всегда был один наследник – сын…

Для пущей убедительности на островном кладбище возвышался величественный семейный склеп. Гробницы предыдущих графов были, конечно, пустыми кенотафами. Иногда Пастух приходил сюда, чтобы провести некоторое время в безмолвии и созерцании. Но такие спокойные часы у него выдавались редко.

«Оставайтесь на страже», – бросил граф мысленный приказ двум сопровождавшим его воинам. Как и все жители Эрбажа, они были его потомками, слышали его Песню и служили его делу.

Когда Пастух был юн, он не понимал, зачем звездные существа спрашивали его, хочет ли он служить им. Почему просто не заставили с помощью своей магической силы? Постепенно до него дошло, что Нации нужны были не безмозглые рабы, а преданные слуги. Как наседающие ныне на Византию турки брали христианских детей и воспитывали из них верных воинов-мусульман, пришельцы хотели воспитать все человечество. Но для достижения этого не поможет ни насилие, ни дурман, ни обман. Люди должны были поверить, что сами хотят сражаться среди звезд за своих воспитателей.

Когда Пастух избавился от опеки Нации, он стал примерно так же обходиться со своими потомками. Во всех них от рождения жила тяга служить предку. Его Песня будила глубинную память, а потом он задавал вопрос. Если дитя отвергало службу, оно вольно был уйти, начисто забыв об этом эпизоде. Некоторые – очень немногие – так и делали. Остальные соглашались и после этого просто не могли предать предка – одна мысль об этом доставляла им страшные мучения.

Так что те две-три тысячи человек, которые обычно составляли население его острова, рыбаки и виноделы, в случае нападения становились умелыми воинами и яростно сражались за него и за его хозяина. И многие тысячи разбуженных Пастухом по всему свету выполняли его мысленные приказы и поставляли ему сведения.

Чужие, появившиеся теперь на Земле, действовали иначе.

Воины молча встали по сторонам тяжелой, оббитой древней медью, двери. Блики факелов, которые они держали в руках, искрились на сырых стенах тоннеля. Когда Пастух открыл дверь ключом и вошел, закрыв ее за собой, его объял мрак. Впрочем, в темноте он видел, как кошка, поэтому подошел к стоящему посередине небольшой пустой комнаты тяжелому деревянному креслу-трону, и воссел на него.

Вообще-то, он мог бы совершить это дело, где угодно, но лучше проводить встречи с Поводырем тайно и под охраной – тысячелетия научили Пастуха осторожности. Он погрузился в самую глубь своего существа, разыскал там во внутренних покоях тайную комнату и призвал небесную машину.

Та опять возникла перед ним в виде молодой женщины его народа – из тех незапамятных времен, когда он еще не стал Пастухом. Она была в шерстяном хитоне выше колен с яркими аппликациями из кожи и расшитых мелкими ракушками мокасинах. За поясом – обсидиановое зеркальце и каменный нож в кожаных ножнах. На стройной шее – ожерелье из синего прозрачного апатита вперемешку с человеческими зубами. Толстая черная коса свернувшейся змеей лежала на подбритой удлиненной голове.

Поводырь представал перед ним в разных обличиях – человеческих и не слишком. Иногда Пастух понимал, почему, но чаще – нет.

«Может, теперь хочет сказать, что в моей жизни уже много веков не было женщины? Постоянной… Зачем ему это?»

Строго говоря, вообще неясно, к чему все эти свидания, если Поводырь мог вкладывать информацию непосредственно в мозг Пастуха. Просто традиция – очень давняя. Нужная им обоим.

– Ты что-то выяснил… выяснила о том умершем турке? – спросил граф женщину.

– Я провела анализ некротических тканей больного, умершего от инфекционного заболевания, – бесстрастно приговорила она. – Мужчина, двадцать три года, место – Конья, бейлик Караман.

Странно было слышать это от красивой полногрудой девушки, народ которой во времена ветхие жил рядом с местом, где тысячелетиями позже выросла та самая Конья...

– Версия подтверждена – это саркейцы, – продолжала она довольно мелодичным голосом. – Искусственный вирус их производства. Адаптирован для поражения человеческого организма. Вирулентность очень высока. Иммунный ответ неэффективен. Летальность почти стопроцентна.

Эти фразы не то, чтобы именно так звучали – так их воспринимал разум Пастуха, как чуждые и весомые слова. И он понимал, что они значат.

– С тех пор, как чужой корабль напал на тебя, прошло почти десять лет, – произнес граф. – Значит, это саркейцы, и все это время они готовились к атаке на Землю... Как ты могла их пропустить?

– Их корабль приблизился ко мне под видом природного тела и пытался уничтожить. Получив отпор, они, видимо, избегали попадать в поле моего зрения.

– Ты в опасности от них? – встревожился Пастух.

Женщина покачала головой. Совсем, как настоящая.

– Их оружие и средства защиты значительно слабее моих. Но в маскировке они продвинулись.

– Поэтому я не могу найти их на поверхности планеты? – спросил граф. – Нам попадаются только подчиненные ими людьми.

Теперь его собеседница кивнула.

– Внешний облик саркейцев в целом гуманоиден, однако со значительными отличиями от людей в строении и функционировании. Очевидно, на поверхности планеты они используют ту же голографическую маскировку, что и в космосе. Мои сенсоры не могут ее отследить.

– Ты говорила, что они еще и светятся, – заметил д’Эрбаж.

– Да, испускают фотоны в момент эмоционального всплеска. Свечение может использоваться в качестве защитного вооружения.

– Что я еще должен о них знать?

– В моих файлах содержится мало информации – это не мой участок галактики. Интендантская экспедиция Нации достигла Саркея примерно за три тысячи земных лет до момента твоей инициации. Их цивилизация уже давно вступила в индустриальную фазу, развивались биотехнологии. Но, очевидно, галактической зрелости они достигли уже после Катастрофы и теперь пытаются перезапустить Войну квадрантов.

– Зачем?

– Нет информации. Возможно, по религиозным соображениям.

– Но они никого не инициируют, только подчиняют людей, превращают их в… похожих на тебя.

– Поправка: в определенных пределах я имею свободу воли. Запрограммированные саркейцами люди ее лишены безусловно.

– Прости за обиду…

– Я не умею обижаться.

– Только мне этого не рассказывай… Чего они хотят?

– Я разработала несколько моделей их стратегии. Наиболее достоверная: вызвать катастрофическую депопуляцию. Для этого во внутренних районах суперконтинента северного полушария ими была потенцирована опасная инфекция. Они направляли эпидемическую волну на запад, на последнем этапе запустив свой вирус под видом природного. Это самовоспроизводящиеся наночипы, попадающие в организмы традиционными путями.

– Чем это грозит людям?

– Прогнозирую вымирание населения Европы на девяносто восемь процентов за три года. Обратную волну искусственного вируса в Азию. Вымирание ее населения на девяносто три – девяносто четыре процента за пять лет. Вымирание девяносто шести процентов населения Северной Африки за три года. Далее вирус может быть искусственно распространен вплоть до южной оконечности Африки. Сейчас его естественному распространению препятствует малая населенность территорий пустыни и дождевых лесов. Суммарно на всем суперконтиненте потери населения составят примерно девяносто процентов. Распадутся все социальные структуры, помимо самых примитивных, развитые культуры прекратят существование, оставшиеся человеческие особи вернутся к присваивающему типу хозяйства.

– Зачем все это?

– Согласно этой схеме, пандемия не затронет оба континента западного полушария. Там сейчас активно формируются континентальные империи. Очевидно, эти процессы прогрессируются саркейцами. Согласно моему прогнозу, в течение примерно трех десятилетий жители западного полушария откроют Европу, после чего колонизируют ее и весь суперконтинент.

– И ради этого саркейцы готовы убить столько людей?

– Согласно их стратегии, западные цивилизации более подходят для воспитания. Войне квадрантов выгоден их религиозный принцип личной жертвенности ради поддержания мировой гармонии, олицетворенный в «кормлении» астрономических объектов человеческими жизнями. Кроме того, саркейцы осведомлены о том, что в западном полушарии мало твоих потомков, которыми ты можешь воспользоваться для противостояния их планам.

– Ты должен был перенести меня туда…

– Не было необходимости – магистраль развития человечества на северном суперконтиненте. Кроме того, фотонное перемещение тела на такие расстояния для тебя опасно.

– Я мог бы и сам туда добраться. Я ведь уже был в тех землях – ты помнишь?.. Когда мы вышвырнем саркейцев с Земли… Если вышвырнем… Ты разработала стратегию противодействия?

– Большинство вариантов малоэффективно. Мы упустили время. Ты можешь уничтожить на планете саркейцев и их людей, но болезнь все равно будет распространяться с тем же результатом, только он наступит позже. Ты можешь начать воспроизводство потомков среди западной части человечества, но, пока их не возникнет достаточное количество, ты сам будешь уничтожен саркейцами с вероятностью в девяносто и семь десятых процента. Кроме того, они могут усовершенствовать свои технологии и получить превосходство надо мной.

– Я все равно их убью. Всех.

– Неэффективно.

– Зато утешительно.

– Не понимаю. Кроме того, ты значительно слабее их в техническом отношении.

– Я уже много раз просил, чтобы ты дала мне оружие со звезд…

– Исключено – это один из моих базовых принципов, преступить который я не в состоянии. Наделение тебя техническим превосходством нарушит чистоту процесса воспитания человечества и может привести к труднопрогнозируемым искажениям.

На это Пастух промолчал.

– Но я запустила исследования по разработке антивируса, – продолжал искин.

– С этого и надо было начать! – оживился граф.

– Я расположила информацию оптимально для твоего восприятия.

– Не важно. Так что с противоядием?

– Я создаю на станции лабораторию. Мне необходимо больше оборудования и сервомеханизмов.

– Что тебе нужно для этого?

– Материалы. В значительных количествах. Некоторые трудно добыть – редкоземельные металлы, радиоактивные элементы…

– Я найду. Сколько нужно времени для… всего?

– Минимально – около двух земных лет.

– Слишком долго – Беда распространяется, как пожар в летней степи!

– Уложусь в год. При сверхнапряжении всех твоих ресурсов на поверхности планеты.

– А когда мы что-то делали иначе?.. Начну прямо сейчас. И еще… надо подумать о том, как их можно обмануть и выманить из норы.

Женщина сделала шаг и оказалась совсем близко к графу, он ощутил ее запах и тепло ее тела. Она заглянула в его глаза своими – такими же серыми – и тихо произнесла:

– Мы победим, Пастух. Как всегда.

Адриатическое море близ острова Вис, 21 октября 1347 года

– Госпожа, мы нагнали их! – капитан понятия не имел, зачем хозяйка велела преследовать генуэзскую галеру, но глаза старого пирата блестели в предвкушении боя.

Он стоял перед входом в беседку-каюту Аминат и кричал, не беспокоясь о том, не нарушает ли сон госпожи. Та, впрочем, не спала. Служанки редко видели ее в таком состоянии. После ночной молитвы она долго металась на своем ложе под роскошным балдахином. Наконец не выдержала, велела сварить кофе и принести кальян, и молча бодрствовала почти до рассвета, когда капитан, тоже проведший вместе с гребцами бессонную ночь, объявил, что они настигли противника.

Мысли Аминат во время бдения занимал рыжебородый сероглазый ференги. Удивительный, непостижимый человек, открывший ей такие глубины мира, о каких она и не помышляла. Он властно притягивал ее и одновременно внушал ужас, представлялся то посланником Аллаха – маляком, то обыром, злым духом из поверий ее народа, поддерживающим свое вечное существование поглощением человеческой крови. Но одно она понимала со всей ясностью: отныне жизнь ее, казалось бы, давно оформившаяся, изменилась самым невероятным образом.

Доклад капитана вырвал ее из грез – дело для нее было прежде всего.

– Оружие, – бросила она и уже через четверть часа появилась на палубе в шлеме и кольчуге, с двумя черкесскими бебутами на поясе.

Несмотря на роскошную теплую осень, утреннее море дышало тяжелым холодом, а зарево на востоке наливалось кровью. На этом фоне чернел корабль генуэзца – более широкий и вместительный, чем боевые галеры. И более тихоходный. Сейчас, увидев преследователей, он значительно ускорился, но все равно сильно проигрывал легким и юрким египетским галерам. Их капитаны правильно рассчитали, что генуэзец зайдет на остров Вис, принадлежащий Венеции, чтобы запастись водой для гребцов. Теперь настигнуть его и взять на абордаж было делом времени. Правда, довольно трудным и рискованным.

Аминат знаком приказала капитану готовиться к бою.

– Спустить паруса, убрать реи! – заорал тот. – Грести!

Гребцы удвоили усилия. Задающие им ритм барабанщики ускорили дробь, к ней прибавились пронзительные звуки гонгов. Боевая музыка слилась в грозный грохот, с которым обе галеры – вторая слегка отстала – быстро приближались к намеченной жертве.

Та, однако, была не столь уж беззащитна. Атакующему кораблю надо было врезаться в борт противника тараном, по которому на его палубу ворвется абордажная команда. Однако генуэзский капитан сделал изящный пируэт и оказался развернут к неприятелю носом. Тут же раздался страшный рев, на носу генуэзца расцвел огромный пламенный цветок, поднялся клуб густого дыма. Воздух пронизал жуткий вой, и на палубу египетского корабля обрушилось каменное ядро, проломившее доски и упавшее вниз к гребцам. Попутно обломки дерева покалечили несколько человек из команды.

Аминат знала, что на носу у галеры Дориа стоит новомодное изобретение под названием бомбарда, но не предполагала, что ее действие выглядит так жутко. Ее же корабль был вооружен лишь небольшим требушетом.

Египетский капитан диким голосом заорал что-то, и двое его матросов заскрипели колесами метательной машины. Аминат видела, как генуэзские матросы лихорадочно перезаряжают бомбарду.

– Лук! – приказала она.

Слуга принес ее лук – степной красавец из дерева, рогов и жил дикого козла. Ханум с детства знала, как с ним обращаться. Она выбрала стрелу, наложила на тетиву, с силой натянула ее до уха и отпустила. Стрела почти до оперения вошла в спину одного из заряжавших бомбарду. Пока первая стрела еще летела, половчанка уже выхватила из колчана вторую, и та устремилась к кораблю в тот момент, когда первый пораженный рухнул на палубу.

К бомбарде бросились еще двое, один, закричав, упал со стрелой в животе, однако его напарник продолжил заряжать орудие. Аминат поддержали стрельбой из луков другие египтяне, но генуэзцы поставили перед расчетом бомбарды два больших щита – павезы. И хотя вскоре все они были утыканы стрелами, больше никого из бомбардиров лучникам свалить не удалось. А в ответ генуэзцы принялись осыпать египтян болтами из арбалетов, убившими и ранившими нескольких матросов.

Однако тяжелый купеческий корабль не мог соревноваться в маневренности с нападавшими. Египетский капитан приказал сделать разворот, и вскоре острый наконечник носового шпирона его корабля вновь хищно нацелился на борт врага. Теперь бомбарда генуэзцев стала бесполезна.

А тут еще раздался громкий скрежет взведенного наконец требушета, и на генуэзца полетел огромный ком горящей пакли. Он упал в середине судна, и хотя и не учинил большого пожара, но вызвал переполох, воспользовавшись которым, египтяне устремились вперед. Аминат обдал тяжелый смрад грязных человеческих тел и испражнений – это несло с нижней палубы генуэзца, где гребли прикованные рабы. Сама египтянка предпочитала сажать на весла вольнонаемных, которые могли быть полезны в бою.

Часть абордажной команды уже висела на вантах, готовясь спрыгнуть на палубу противника – полуголые свирепые бородатые мужики с топорами, тесаками и зажатыми в зубах ножами. Другие такие же толпились на гальюне.

Вторая галера к этому времени тоже прибыла к месту схватки и, сделав полукруг, намеревалась ударить в другой борт генуэзского корабля. Его матросы тоже приготовились отразить атаку, ощетинившись у обоих угрожаемых бортов короткими пиками и потрясая широкими абордажными мечами.

С жутким треском шпирон первой галеры врезался в борт. Генуэзца сильно тряхнуло, и на его палубу хлынули завывающие египтяне. Некоторые из них свалились в воду, другие были заколоты пиками, но сопротивление команды купеческого судна было явно слабее, чем напор атакующих. По всему кораблю воцарился кромешный ад криков, стонов и звона скрестившихся клинков.

С бебутом в каждой руке Аминат ворвалась на вражескую палубу одной из первых, высматривая Дориа, однако ей никак не удавалось разглядеть его в хаосе боя. На нее бросился генуэзский моряк, намереваясь заколоть мечом, но она ловко ушла от удара и резко выбросила руку снизу верх, распоров противнику живот. Несчастный рухнул на колени, с недоумением созерцая собственные кишки на палубе, но кыпчачка вторым бебутом рубанула по его склоненной шее, почти отрубив голову. А потом бросилась дальше, продолжая энергично работать длинным кривыми кинжалами.

Корабль вновь сотрясся – в него врезался таран второй галеры, и тамошняя абордажная команда присоединилась к атаке. У защищающихся шансов не было, они стали бросать оружие и сдаваться.

Наконец Аминат прорвалась к корме, где увидела человека, ради которого шла эта битва. В окружении нескольких генуэзцев – видимо, приближенных – Дориа сражался упорно и яростно, словно сам шайтан. Несмотря на то, что он и его люди уже все были изранены, они не переставали разить мечами и перед ними валялось в крови немало нападавших.

Один из генуэзцев резко взмахнул рукой, и грудь Аминат клюнул метательный нож. Но он не пробил кольчугу – отскочил в сторону. Она закричала и кинулась в схватку. Однако та уже заканчивалась – последние помощники Дориа падали под ударами корсаров, а сам он был обезоружен и прижат к стенке каюты.

– Не убивать! – закричала половчанка, подскакивая к нему.

Она заглянула в глаза Дориа и содрогнулась, увидев в них великую пустоту, отсутствие всякого человеческого чувства. Это ощущение словно ударило ее и вызвало волну гадливости. Не понимая, что делает, она вскинула кинжал, намереваясь перерезать этой твари горло.

«Аминат, стой, – раздался в ее голове голос д’Эрбажа. – Он нужен мне».

Женщина медленно опустила кинжал, не отрывая взгляда от лица бесстрастно молчавшего пленника.

– Уведите его, – глухо сказала она, отворачиваясь.

Бой закончился, корсары грабили корабль, пленники, сбитые в кучу, понуро сидели на палубе под охраной.

– Госпожа! – услышала Аминат голос одного из своих слуг. – Подойдите сюда.

Двое ее матросов поднимали из трюма какой-то ковчежец – не очень большой, но явно увесистый.

– Мы не можем понять, что там такое, – продолжал слуга, открывая крышку.

Аминат увидела ряды бархатных гнезд, в каждом из которых плотно сидела запечатанная склянка. Она взяла один сосуд и растерянно посмотрела на мутноватую тягучую жидкость, которая там содержалась. Потянулась к пробке…

«Нет! – вновь раздалось в ее голове. – Оставь, там Беда!»

Половчанка с ужасом поставила склянку обратно.

«Осторожно возьмите это и тоже привезите мне, – приказал граф. – Только не разбейте, ради Бога, и не открывайте – иначе умрете все!»

– Ковчег ко мне в каюту, бережно, – велела Аминат. – Раненых, пленников, добычу – на галеры. Остальное – утопить.