Текст книги "Беда (СИ)"

Автор книги: Яна Титова

Соавторы: Павел Виноградов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Окрестности Венеции, 30 октября 1347 года

Ковен собрался в день неурочный – не было никакого большого праздника, ни церковного, ни древнего. Маэстро шабаша за несколько дней разослал известие о сборе всем его участникам – и на островах, и на материке. Лишь завечерело, в буковую рощу на вершине холма, в месте пустынном и диком, стали подтягиваться колдуны с ведьмами. Хотя, правду сказать, сомнительно, что многие из них поистине обладали волшебными силами.

При свете факелов и небольшого костра несколько десятков человек в ожидании маэстро расположилась на поляне у трехсотлетнего, молнией разбитого корявого дерева. Под его корнями беззвучно сочился родник с черной ледяной водой. Люди ковена сидели и стояли молча, многие отвернувшись друг от друга – словно пребывали в одиночестве, погруженные в сумрачные видения. Никаких приветствий и бесед, лишь кое-кто наигрывал на принесенных флейтах и тамбуринах, виолах и волынках. Они должны были зазвучать дикой какофонией в кульминационный момент шабаша, но сейчас музыканты лишь испытывали их.

Две ведьмы, которым, видимо, было скучно просто сидеть, слегка пританцовывали под музыку – спина к спине. Одна была крестьянкой – босой, в шнурованном лифе и юбке чуть ниже колен. Вторая – явно девушка из богатой городской семьи, в пышном многослойном костюме – камиче, гамурре и мантелло, на высоченных чопинах, в которых она переставляла ноги не очень уверенно. Но бесстрастно-равнодушное выражение лиц обеих женщин делало их почти неотличимыми друг от друга.

Судя по виду, здесь вообще были люди всех сословий – от молодых дворян в узких жиппонах и долгоносых пуленах, с драгоценными перстнями на пальцах, до босоногих оборванцев в одних грязных, вонючих рубахах и брэ. Иные были в звериных личинах или еще более жутких белесых вольто. Но многие не считали нужным скрывать лица – все равно тут никто никого не рассматривал.

Маэстро шабаша явился из теней совершенно беззвучно, но сразу привлек всеобщее внимание. Это был массивный мужчина в красной бархатной котте и черном сюрко. С золотой цепи на шее свисало перевернутое распятие. Лицо маэстро скрывала вольто, но некоторые знали, кто он такой – богатый торговец, владелец роскошного дома на Большом канале.

Подождав, пока вызванное его появлением волнение уляжется, маэстро обратился он к пастве.

– Товарищи, – сказал голосом звучным, но несколько монотонным. – Я призвал вас по очень важному поводу. Ныне не станем мы служить мессу, а празднество наше устроим позже. Сейчас же случится великое – нас посетит и говорить будет с нами сам Примас!

По поляне пронесся вздох удивления и восторга. И тут же издали, с той стороны, где мимо рощи проходила дорога, стал приближаться стук копыт. Вскоре послышались еще храп лошадей и скрип колес. Стало ясно, что едет повозка, может быть, даже мало кем еще виденное новое изобретение – карета. Но удивительным было то, что лошади, похоже, не замедлили бег, въехав в рощу.

– Свечи! – крикнул маэстро. – Приветствуйте господина нашего!

Тут и там в руках людей стали зажигаться длинные черные свечи. Они горели потусторонними синими огнями, распространяя серное зловоние. И тут на поляну выехал экипаж. Да, это была карета – запряженное двумя парами вороных монументальное сооружение, словно все выкованное из железа. Странно было, что оно не подпрыгивало и не раскачивалась на ухабах, а огромные кони встали недвижно, как неживые. Кучер, с ног до головы закутанный в черный плащ, тоже выглядел бездушной куклой.

Внимание присутствующих, впрочем, было приковано не к ним, а к черному балдахину, скрывавшему пассажира кареты. Вот занавесь дрогнула, показалась нога в красном сапоге с заостренным носком, и он явился. Рост прибывшего казался гигантским, и его еще больше увеличивала высокая шляпа. Незнакомец тоже кутался в плащ, так что на его лице видна была лишь седая борода да крючковатый нос.

Не говоря ни слова, он быстрым шагом подошел к роднику и встал там, озаряемый светом костра.

– Nema. Olam a son arebil des menoitatnet…* – пав на колени, начал маэстро шабаша.

Коленопреклоненный ковен подхватил:

– …Ni sacudni son ente. Sirtson subirotibed Summittimid…

– Встаньте, товарищи. Я доволен и рад видеть вас, – пронесся по поляне трубный глас, когда кощунственная молитва закончилась.

Голос был сильным и глубоким, но как бы не человеческим, словно вещала сама темная чаща, или древняя вода родника, или беззвездное черное небо.

– Яви нам себя, о, Примас! – попросил вставший с колен, но так и не осмелившийся поднять лицо маэстро.

– Я сделаю это в знак моего к вам благоволения, – вновь раздался колдовской голос. – Ибо вам, моим верным, совершить должно великое дело во славу мою.

В толпе раздались крики радости, равнодушные доселе лица словно загорались изнутри багровым пламенем.

– И потому, – продолжал Примас, – вам дозволено будет лицезреть меня во славе. Так смотрите же!

Его плащ как будто разом исчез, и люди взвыли от ужаса, граничащего с наслаждением.

Огромное голое, покрытое твердыми наростами, тело красного цвета на массивных копытах, венчалось козлиной головой с загнутыми рогами. Под ними желтым огнем горели два круглых глаза. Длинный тонкий хвост подергивался, словно у готового к прыжку тигра. Фигуру осеняли два развернувшихся перепончатых крыла. Тварь была андрогином – имела три груди и гениталии обоих полов.

И в довершение всего от гротескной фигуры стало вдруг исходить свечение – почти такое же, как от горящих на поляне свечей, но гораздо интенсивнее. Временами оно полностью скрывало Примаса, временами слабело. Мерцание это происходило в ритме его речи.

– Смотрите, смотрите на меня, люди! – взывало существо. – Кто подобен зверю сему? Кто посмеет сразиться с ним? Поклонитесь мне, люди, ибо даю ныне вам завет новый – смерть!

– Кто подобен зверю сему?! – взвыл маэстро, а за ним и все коленопреклоненное собрание. – Славься, Козлище с легионом младых!

Спроси кто у любого из присутствующих, сколько времени все это продолжалось, те бы ответили, что вечность. На самом же деле ночь еще не стала клониться к рассвету, когда Примас произнес:

– Сейчас вы исполните osculum infame** и все получите signum diaboli***. А избранные из вас завтра совершат во славу мою подвиг, убив врагов моих.

Этот ковен не раз уже исполнял обряд «срамного поцелуя», но свой анус для него всегда подставлял маэстро шабаша. Ни разу им не доводилось приникнуть к ягодицам самого князя тьмы, поэтому возбуждение толпы достигло градуса экстаза. Несколько человек вслед за маэстро затянули мрачный хорал, состоящий из неведомых слов. Под звуки его Примас повернулся спиной.

Она бугрилась мышцами и наростами, мощный позвоночник явственно выступал, переходя в хвост, сейчас поднятый и застывший знаком вопроса. Ягодницы же походили на две замшелые глыбы. Он слегка нагнулся, и они разошлись. И тут дьяволопоклонники, которых, казалось уже невозможно было ничем потрясти, вновь застыли от восторженного ужаса. В первый миг все решили, что существо испражняется, но это было не так – из ануса Примаса явилась морда другой твари! Она напоминала мохнатое насекомое с чем-то вроде пучка шевелящихся жвал и множеством блестящих, похожих на красные ягоды глаз.

– Приложитесь! – раздался приказ Примаса.

Весь ковен в нерешительности поглядел на маэстро. Тот тоже был явно растерян, заметно дрожал, и даже в полумраке было видно, как побелело его лицо. Но он будто против воли сделал к Примасу шаг, другой, опустился на колени и потянулся жуткой морде. Суетливые жвала обхватили его лицо, он вскрикнул, словно от внезапной боли, попытался дернуться, но оказался прочно зафиксирован. В тот же миг хвост Примаса молниеносно упал вниз и острым своим концом ткнул маэстро в шею.

Жвала тут же ослабли. Маэстро поднялся на ноги и повернулся. Губы его были окровавлены, а глаза совершенно пусты. Лицо стало подобным могильной плите.

– Приступайте, – мертвым голосом призвал маэстро, отошел в сторону и встал, безмолвно и недвижно.

Паства его – молодые и старые, мужчины и женщины, и даже несколько случившихся тут детей, последовали его примеру, словно неведомая сила влекла их к шевелящимся жвалам. Все получали поцелуй твари и укол хвостом в шею, отходили к маэстро и стояли, наподобие статуй. Лишь один ни за что не хотел присоединиться к ним. Он был на шабаше с самого начала, с возрастающим ужасом наблюдая за всем происходящим. Он бы давно уже бежал оттуда сломя голову, но его держало чувство долга. Однако теперь этот человек не выдержал – незаметно отступил в тень и, не разбирая дороги в чаще, бросился вниз по склону.

К счастью, в разгар обряда его бегство никем не было замечено. Человек бежал долго, с безумно колотящимся сердцем, твердя обрывки молитв и поскуливая от страха. Наконец он остановился на пустынном перекрестье дорог, в полной темноте под затянутым тучами предрассветным небом, и в отчаянье мысленно воззвал: «Отец… Отец, ты слышишь меня?! Я видел дьявола!»

От волнения он плохо составлял мысленные фразы, но раз от раза представлял страшную картину того, что произошло в роще, в надежде, что далекий собеседник тоже воспримет ее. «Я вижу, сын, – подтвердил голос в его голове, четкий и твердый, но, кажется, смертельно усталый. – Не бойся, Адамо, это был не дьявол. Но это враг. Наш враг».

Окрестности Феррары, 27 октября 1347 года

Из Болоньи мы тронулись лишь пополудни следующего дня. Довольно времени заняло объяснение с городскими властями, а еще больше – со старостой деревни, которого следовало убедить, что наш уксус поможет жителям спастись от «порчи», наведенной на них фальшивыми попрошайками. Если бы к вечеру не захворали несколько человек, пообщавшихся с этими «нищими», старик, возможно, так бы мне и не поверил.

Виттория беспокоила меня все больше. Когда мы, наконец, снова отправились в путь, она поначалу выглядела довольно бледной, но в целом как будто бы здоровой. Я надеялся, что лекарство подействовало и что девушка просто слишком устала, но к вечеру, на привале, она вдруг посмотрела на телеги, а потом перевела умоляющий взгляд на меня:

– Синьор Джулиано, у нас ведь теперь на одну бочку меньше… Если я немного проеду на телеге, это ведь нас не замедлит?

Охранники, услышав это, разразились хохотом:

– Ты, парень, уж наверное легче, чем бочка! Вот если бы Джованни решил прокатиться – тогда мы бы только к зиме до Венеции добрались!

Грузный и любящий хорошо поесть Джованни в ответ на это только отмахнулся: он уже привык к таким насмешкам, и они не особо его задевали. А вот Виттория, услышав все эти шуточки, залилась краской – теперь, когда ее лицо стало таким бледным, это было особенно заметно. Неужели никто из моих ребят до сих пор не догадался, что это не парень, а девушка? Или у кого-нибудь все же зародились такие подозрения, но он тоже не хочет выдавать ее тайну?

– Можешь ехать на телеге, сколько хочешь, – сказал я достаточно сухим тоном, каким говорил бы с нерадивым помощником, а не с девушкой, из-за здоровья которой я с каждой минутой волновался все больше.

Она с явным усилием забралась на последнюю телегу, на которой было теперь достаточно свободного места, и легла на валявшуюся там мятую солому. Остальные тоже приготовились продолжать путь, по-прежнему перебрасываясь шутливыми репликами. Вроде бы все шло хорошо, постарался я убедить себя. Виттория просто еще не до конца оправилась от болезни – уксус же не действует мгновенно. Скоро ей станет лучше, уже завтра она снова будет идти рядом со мной и, как и прежде, удивляться окружающим красотам. И так мы с ней будем идти до самой Венеции. А потом обратно до Болоньи… О том, что будет дальше, когда девушка останется в Болонье, а мне придется возвращаться без нее в Сиену, я старался не думать.

До самого вечера Виттория пролежала в телеге – я несколько раз подходил посмотреть, как она, но ее глаза были закрыты, и я не решался ее тревожить. К ночи мы, как обычно, свернули на расположенный недалеко от дороги постоялый двор, и девушка выбралась из телеги, после чего почти сразу пошла в выделенную ей крошечную комнатушку. Ужинать она не спустилась, а когда я постучал в ее дверь, спросив, как она, слабым голосом ответила, что все в порядке и что она уже легла спать.

За завтраком ее тоже не было, но когда я пришел ее будить, она встретила меня готовой к дальнейшему пути и как будто бы немного взбодрившейся. Я вручил ей лепешку и кружку молока и велел съесть это перед тем, как мы двинемся дальше, и она нехотя подчинилась. Ей явно совсем не хотелось есть, и это тоже было странно: выздоравливающий от тяжелой болезни человек, наоборот, обычно рад еде.

До Феррары Виттория шла пешком, как и все остальные, и лишь время от времени придерживалась рукой за край одной из телег, словно боялась упасть. В середине дня, когда мы собрались сделать привал, она и правда внезапно споткнулась, сходя с дороги в тень растущего на обочине дерева, а когда я подхватил ее за талию, испуганно вздрогнула и шарахнулась в сторону, плотнее запахиваясь в плащ. В тот момент на нас никто не смотрел – охранники доставали из телег еду и одеяла – так что выглядел этот жест совсем подозрительным. С чего ей так таиться, я-то ведь уже знаю, кто она на самом деле!

– Виттория, что с тобой? – спросил я, взяв ее за руку, и увидел выглядывающие у нее из рукава темные пятна на коже. – Где это ты так ударилась? – начал я расспрашивать ее дальше, но уже в следующий миг мне и самому стало все ясно.

Девушка выдернула руку.

– Вы лучше не прикасайтесь ко мне, синьор, – тихо пробормотала она, отстраняясь, но при этом не отбегая совсем далеко. – Только позвольте мне ехать с вами дальше, прошу вас! Все ваши люди здоровы, и вы сами тоже – если бы вы могли заразиться от меня, это уже случилось бы. А я все-таки могу вам еще пригодиться…

– Ты поедешь со мной до Венеции, и там я смогу тебя вылечить, – пообещал я ей и кивнул на дерево, под которым уже рассаживались наши люди с корзинкой еды. – А сейчас отдохни. Все будет хорошо, верь мне.

Я старался, чтобы голос мой звучал уверенно и ободряюще, но сердце мое сжала ледяная рука страха.

И уж конечно я не оставил бы ее теперь, на полпути в Венецию! Не потому, разумеется, что она могла быть чем-то полезной – в таком состоянии, как сейчас, она вряд ли что-то сможет делать. Но в Венеции у нее действительно был шанс выздороветь.

Взяв из корзины кусок хлеба, я отошел от дерева и остановился на краю засеянного высокой травой луга. Самое время обратиться за помощью к отцу – он не раз говорил, что сделает для меня все возможное.

«Отец! Ответь мне!»

Несмотря на то, что я много лет сообщался с ним таким образом, легче это раз от раза не становилось. Я почувствовал, как от напряжения пот выступил на моем лбу, прежде чем понял, что мысль моя пронизала разделяющее нас пространство.

Ответ пришел сразу же: «Я здесь, Джулиано, – ответил отец. – Что случилось?» «Мы близ Феррары, в Венецию прибудем в срок. Врагов больше не встречали, но…» «Говори». «Мне нужна твоя помощь. Со мной идет девушка… переодетая мужчиной». «Я знаю». «А знаешь, что она больна? Скорее всего, той самой болезнью… Бедой».

Я все еще надеялся, что он развеет мою тревогу. Но он ответил: «Арбалетный болт, которым ее ранили, был заражен. Тебе надо было сразу дать ей уксуса». «Мы сделали это слишком поздно, только в Болонье. До этого она и сама не понимала, что больна. Отец, ей можно помочь?»

Он молчал, и я похолодел вновь. Перед моими глазами ветер катил по лугу темно-зеленые с желтыми проблесками волны. Я знаю своего отца – насколько знать его под силу человеку – будь возможно спасти Витторию, он сказал бы это сразу.

«Джулиано, я не всесилен, ты знаешь это, – вновь всплыли в моем сознании чужие слова. – Мне очень жаль, но теперь поздно что-либо предпринимать».

Горе схватило меня, как хищный зверь неосторожного охотника, и принялось терзать мое сердце.

«Отец, я убил ее! Я не дал ей сразу снадобье!» – мысленно прокричал я отчаянье.

«Успокойся, ты не виноват, от тебя тут ничего не зависело, – даже мысленно уловил я его глубокую печаль. – Вероятно, Виттория из тех немногих людей, на которых мое лекарство не действует…»

Я не хотел, чтобы он слышал мои мысли, но они бушевали во мне, и я был не в силах подавить их: «Да, отец, ты не всесилен. И ты и так много для меня сделал. И не только для меня. И сейчас ты спасаешь от смертельной болезни многие тысячи, миллионы людей… Но почему, почему ты оказался бессилен помочь не кому-то другому, а именно теперь, именно Виттории?!»

«Джулиано, прошу тебя, помни, как важно то, что мы все сейчас делаем, – снова услышал я его слова. – Ты должен доставить уксус в Венецию в срок. Если ты не сделаешь этого, сотни тысяч будут умирать так же, как твоя спутница, а их родных ждет такое же горе, как тебя».

А ведь я не говорил отцу о своих чувствах к Виттории… Да что там, я сам себе в них до этого момента не мог признаться! Я знал, что читать мои мысли он не может, или не хочет, – проверял это в свое время, когда был молодым и глупым. Но он слишком хорошо знал человеческую природу, так что, видимо, догадаться о том, что я не равнодушен к этой девушке, ему было не трудно.

Как и о том, что я не смогу допустить, чтобы другие люди – множество других людей! – страдали так же, как сейчас я.

«Отец, я сделаю все, что от меня требуется», – сказал я, не сводя глаз с волнующегося передо мной зеленого моря.

Остров Эрбаж, ночь с 31 октября на 1 ноября 1347 года

Вновь граф был во внутренних покоях своего существа.

– Я почти ничего не добился от Дориа, – устало говорил он. – Все это мы уже знали, и о старике в карете тоже.

– Зачем же ты его убил? – спросила архаического облика девушка, сидящая на стуле напротив. – Можно было частично восстановить его жизненные функции и подвергнуть более глубокому сканированию.

– Они бы искали его, – ответил д’Эрбаж. – Уже ищут. Не хотел рисковать. И потом… мне стало его жаль.

– Не понимаю, – ровно ответил искин, но развивать тему не стал. В отличие от графа, которого, похоже, она беспокоила.

– Возможно, не стоило вообще тревожить их, захватывая Дориа…

Искин молчал.

– Но он вез отраву в Геную, его надо было остановить… – продолжал д’Эрбаж. – Ладно, что сделано, то сделано.

– Они действительно пытаются выяснить, что ты предпринимаешь, – подтвердила машина.

– Я знаю, – кивнул граф. – Вокруг моих людей кишат их шпионы, мы постоянно отбиваем их вылазки. Те, которые напали в лесу на караван Джулиано, явно хотели взять пробы из бочек для своих хозяев…

– Мы это предвидели, – подтвердила девушка. – У них тоже есть искусственный интеллект, мои действия так же поддаются его анализу, как и их – моему. Здесь может быть эффективна твоя человеческая непредсказуемость и приемы алогичного мышления, с помощью которых ты осуществил доминирование надо мной. Я не была тогда готова к твоим ходам. Не будет и их искин.

– Надо надеяться, – с некоторым сомнением ответил д’Эрбаж. – Саркейцы… Они и вправду похожи на дьяволов.

– Вероятно, случайное совпадение, – ответила машина. – Вряд ли они когда-либо раньше посещали Землю.

– Мы бы знали, – кивнул граф. – А что это за гадкая тварь в его заднице?

– Искусственный симбионт. Вероятно, создан из основе какого-то саркейского арахнида.

– Мерзость, – передернулся Пастух. – Зачем он им?

– Точно сказать не могу, пока ты не предоставишь мне тело.

– Если все сложится, как должно, – кивнул граф. – Но оно мне еще понадобится, чтобы показать людям.

– Я отдам его тебе после исследования, – согласилась девушка. – Или его копию, которую люди не смогут отличить от оригинала. Пока, на основании той информации, какой я располагаю, думаю, что симбионт у саркейцев отвечает за некоторые избыточные функции организма. Например, защитное свечение. Похоже, в этом участвуют и головные отростки, похожие на рога – на самом деле это антенны-усилители. Кроме того, они явно вырабатывают вещество, с помощью которого подчиняют разумные существа. А укол хвоста, скорее всего, вводит прививку от вируса. Следовательно, тот тоже производится их организмом.

– Знаешь, единственный вопрос, который меня занимает: как, черт подери, эта тварь испражняется?!

– Очевидно, через рот… Но отходов должно быть очень мало – они совместно с симбионтом перерабатывают почти всю пищу.

– Мерзость, – повторил граф. – Но… как-то все очень сходится с тем, во что верят эти люди, которые боятся дьявола и поклоняются ему.

– Не понимаю.

– Я тоже… Но меня это беспокоит.

Пастух передернул плечами. Машина молчала, ее интерфейс не выражал ничего. Но граф все-таки продолжил, хотя понимал, что его сомнения не разрешатся.

– Люди верят в чертей – злобных рогатых и хвостатых. И вот появляются точно такие и творят зло, какое им и приписывают. И нет разницы, пришли они из ада или из космоса. Может, это одно и то же, почем я знаю… Вдруг где-то в глубине бездны сидит тот, кого люди зовут дьяволом и насылает на них всю эту нечисть, пользуясь космическими нациями как оружием.

– Твое предположение невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, – монотонно ответила женщина-искин. – У меня отсутствует информация даже о том, что находится в центре нашей галактики – не говоря уже о других.

– Вот и я о том же, – подхватил граф. – Даже ты не знаешь. И те, кто тебя создал, не знали, и я. Вдруг это космическое зло пользуется мной так же, как и саркейцами, и всеми прочими?.. Люди ведь верят и вампиров – тварей, сосущих у них кровь и за счет этого продляющих свою жизнь. А я ведь точно такой… Так, может, то, что я считаю войной добра и зла, думая, что я на правильной стороне, на самом деле бой марионеток для развлечения сатаны, который из мрака смотрит на наши пляски и хохочет?..

– Я часто говорила тебе, что мои создатели не вводили в мою программу этические проблемы.

Почудилось ли ему, что в ее голосе прорезались неживые механические нотки? Неужели она воспроизвела их специально для него?..

– Поэтому я нахожу твои сомнения алогичными, – продолжала она тем же тоном. – С моей точки зрения ты тот, кем являешься, и делаешь то, что способен и хочешь делать. И ты не совершаешь того, что люди считают злом.

– Я убиваю людей… много, – глухо возразил Пастух. – И я отнимаю у них и у всего живого силы для того, чтобы продолжить собственную жизнь. Возможно, если бы я веками не ослаблял этим человечество, оно бы и само справлялось со всеми опасностями, без меня.

– Это маловероятно. За время, прошедшее после твоей инициации, не менее девяти раз возникали ситуации, которые обязательно разрешились бы глобальной катастрофой – если бы не твои действия.

– Но, может, не будь меня…

– Я способна с высокой точностью моделировать развитие событий, – прервал его искин.

Пастух предвидел его ответ – этот разговор повторялся уже много раз. И еще не раз повторится.

– Ты права, – произнес он. – Делай, что должен…

Машина тоже знала, что беседа окончится этой фразой.

Пастух вновь заговорил о деле:

– Я очень рассчитываю на Джулиано. Это один из лучших моих сыновей, а его далекий предок был мне хорошим товарищем… Я так много обучал Джулиано и давал ему возможность учиться. Он всегда исполняет то, что я поручаю, и наилучшим образом. А это очень трудные дела, сама знаешь. Но то, которым он занят сейчас, наверное, самое трудное. Может быть, теперь я своими руками направил мальчика к смерти…

– Я знаю, что привязанность к потомству – важная часть человеческого менталитета, – заметила машина.

Граф перевел разговор на другую тему:

– Если у нас получится то, что мы задумали, насколько мы преуспеем? Ты говорила, что беда все равно случится, но до какой степени она будет страшна?

– Я не вполне понимаю твои оценочные определения… – начал искин. – Я рассчитала вероятности, полный отчет предоставлю тебе позже.

– Расскажи коротко сейчас.

– Наш антивирус будет эффективным – при условии, что в общественное сознание внедрится убеждение о его действенности против чумы.

– Мы постараемся как можно шире распространить этот слух, – кивнул граф. – Все-таки как прекрасно, что эти твои… наночипы размножаются именно в уксусе!

– Да, я перебрала много возможных сред, но уксус почти идеален. Кроме того, его используют на всем суперконтиненте. Антивирус снизит заражение саркейским вирусом по крайней мере на девяносто восемь процентов, а летальность почти сведет на нет. Некоторые, конечно, умрут, но количество их будет в пределах допустимой погрешности.

Пастух помрачнел.

– Однако от обычной чумы умирать будут – тут наше средство никак не поможет, – продолжал Поводырь. – Хотя, использование уксуса в некоторой степени все же станет полезно в качестве профилактики. В ходе первой и последующих волн эпидемии погибнет от трети до половины населения в разных странах. В таких европейский городах, как Париж и Венеция, вымрет до трех четвертей.

Граф вздрогнул.

– Венеция – ключевой город нашей операции, – бросил он. – И столько жертв…

– Если бы не антивирус, там вообще не осталось бы живых, – спокойно ответила женщина. – Первая волна саркейской болезни ударила бы Венецию уже через несколько дней. А зимой неизбежно придет обычная чума. Кроме того, по моим расчетам, в последней трети января следующего года в южноальпийском регионе произойдет сильное землетрясение. В частности, в Венеции оно вызовет массированные разрушения, что усугубит эпидемическую ситуацию.

– Здесь я бессилен, – уронил Пастух.

Искин оставил эту реплику без внимания.

– Однако я прогнозирую энергичные действия городских властей во главе с дожем Дандоло, которые быстро восстановят порядок и не допустят социальной катастрофы, – заключил он.

– Уж надеюсь, – заметил граф. – Нынешний дож производит впечатление крепкого парня.

– Мне продолжать о последствиях? – поинтересовался робот.

– Говори, – кивнул д’Эрбаж. – У нас еще есть немного времени – Джулиано только приближается к месту засады…

– Депопуляция скажется на протяжении еще семи-восьми поколений, – опять заговорила девушка. – Это приведет к изменению экономических и социальных отношений, межклассовым конфликтам, вплоть до крупных восстаний и – в дальней перспективе – революций. Изменится политическая география, в частности, в Восточной Европе придет конец татарской гегемонии, а Византию полностью захватят турки. Голод и социальные конфликты вызовут стремление к поискам новых ресурсов, что повлечет открытие и колонизацию западных континентов. Наука, культура и медицина получат толчок к развитию. В общем, стратегически все это благоприятно для развития человечества.

– Я бы предпочел обойтись без этого, но избежать Беды, – мрачно ответил граф.

– Сами по себе подобные пандемии естественны и неизбежны, – возразил искин. – Чума возвратится еще не раз, правда, уже не в таких масштабах.

– Это-то понятно, – махнул рукой Пастух. – Послушай, но… неужели Беда совсем не сделает людей… лучше?

– Не понимаю вопрос, – ответил искин. – Если ты говоришь о морально-этических учениях и общем культурном уровне, тут последствия труднооценимы. Умрет много образованных людей, в том числе и среди служителей распространенных культов. Их нишу в обществе займут особи не настолько образованные и страдающие после катастрофы посттравматическими расстройствами. Психозов, в том числе и массовых, вообще будет много. Резко деградирует качество обучения. Это приведет, в частности, в Европе, к падению авторитета Церкви и распространению деструктивных культов.

– Вроде шабашей, которые используют саркейцы?

– Да, это явление будет все более частым, что вызовет жесткое противодействие властей и Церкви. В перспективе эти процессы разрешатся примерно через сто-двести лет масштабным церковным расколом.

– Я спрашивал тебя не о том, но ты все равно ответила…

– Не понимаю.

– И не надо. Все, как всегда. Как когда железо сменяло бронзу, когда разрушался Рим… Люди – это люди… А что саркейцы?

– Провал нынешней операции заставит их покинуть планету с вероятностью девяносто семь процентов. Их группа здесь невелика, и ее материально-технические ресурсы ограничены. Отступление – наиболее логичное решение для них в данной ситуации. Но, вероятно, через какое-то время они вернутся. Более точный прогноз дам по завершении нашей операции.

– Конечно, вернутся. И мы будем их ждать.

Граф замолк, словно прислушивался к чему-то очень далекому.

– Все, они напали на Джулиано! – резко бросил он, выходя из созерцания.

– Я знаю, – кивнула девушка, тоже прислушавшись. – А теперь там появился саркеец – как ты и предполагал. Тебе пора.

– Ты готова? – спросил Пастух, вскакивая на ноги.

– Я-то готова, – подтвердила она. – А вот тебе необходимо приготовиться – для тебя это будет тяжело.

Неужели в ее голосе звучало беспокойство?..

– Да уж знаю, – с кривой усмешкой проговорил Пастух. – Я выдержу, только ты четко блюди последовательность: перенос и сразу – ускорение.

– Я все сделаю, – заверила девушка.

Она встала, подошла к Пастуху и коснулась его лица сухой и горячей ладонью.

– Пора, – повторила она

И граф д’Эрбаж стал беззвучным разноцветным взрывом. По крайней мере, так это воспринял он сам – прежде, чем потерял возможность вообще что-либо чувствовать.