Текст книги "Мгновение (СИ)"

Автор книги: Яна Левская

Соавторы: Хелег Харт
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

18

Рун сидел на носу старинного поезда. Вокруг, съедая и искажая пространство, клубилась белёсая мгла. Густой дым толкался из трубы локомотива и вытягивался в бурый шлейф, который в свою очередь разворачивался покрывалом и укутывал кажущийся бесконечным состав. Кабина машиниста, как всегда, пустовала. В вагонах покачивались на своих местах пассажиры. Этингеру даже не нужно было оборачиваться, чтобы всё это увидеть – он и так прекрасно знал, где находится.

Вот только в этот раз чего-то не хватало. Рун на несколько мгновений вынырнул из задумчивости и сосредоточился на своих ощущениях. Что же не так?

И вдруг – услышал. Точнее, не услышал: ни скрипа панелей, ни стука колёс, ни шума ветра. Поезд словно летел сквозь тишину – внизу не было ни привычных рельс, ни даже земли. Только густой, как извёстка, туман.

Рун посмотрел ещё в молочную бездну, где раньше видел мельтешение шпал, и подумал, что всё правильно, так оно и должно быть. Это всё объяснило бы. Но что объяснило? Что должен объяснить полёт через пустоту?

Ответов на эти вопросы Рун так и не нашёл, потому что туман вдруг раздался в стороны, и из него вынырнуло лицо Амины.

– Рун! – позвала она. – Ты слышишь меня? Слышишь?

Из тающей потусторонней мглы медленно проступала комната. Не допросная, а другая – знакомая, почти домашняя. Горел прикроватный светильник. Этингер ждал, когда туман из сна окончательно рассеется и смотрел на склонившуюся над ним Амину. Она не исчезла.

– Ты... – пробормотал историк, с трудом подняв руку, чтобы коснуться её плеча. – С тобой всё хорошо?

– Лучше, чем с тобой, – на лице хакерши мелькнуло подобие улыбки.

Рун сел на постели, и, покачнувшись, зажмурился. Его слегка мутило. Голову словно обили изнутри ватой, в которой вязла и запутывалась любая мысль. Однако комнату он всё же узнал: это оказалась спальня Амины, и они были в ней одни.

– Эти... люди ушли, – сказала Канзи. – Ещё до того, как я очнулась. Ничего не понимаю...

– Я тоже, – пробормотал Рун, пытаясь прогнать цветные пятна, скачущие перед глазами.

– Я думала, нас уже не отпустят. Я ведь всё им рассказала...

Этингер повернулся к подруге. Та выглядела неважно: растрёпанные волосы, тени под глазами, непривычно бледная кожа – историк догадывался, что и сам не краше. Но теперь до него наконец стало доходить, что она здесь, в целости и сохранности, а то, что он увидел перед допросом – в прошлом, да и вообще, может, не настоящее...

Прежде, чем историк успел сообразить, что делает, Амина оказалась в его объятиях. Она охнула от неожиданности, но не отстранилась. Её руки медленно и даже робко обвились вокруг его шеи.

– Ловко они нас поймали, – сказал Рун, грустно усмехаясь. – Я тоже всё рассказал, когда они пригрозили, что с тобой что-нибудь сделают. Мы с тобой раскололись как миленькие.

– Может, это нас и спасло? – прошептала Канзи.

Этингер отстранился и посмотрел ей в глаза.

– С тобой нормально обращались?

– Можно было и повежливее, – Амина шмыгнула носом. – Но ничего такого уж страшного. Мы ведь даже квартиры не покидали, знаешь?

– Симуляция? – догадался Рун.

– Ага. Через какой-то ультрасовременный нейронный интерфейс, видимо. Даже я эту виртуальность приняла за чистую монету. Только когда очнулась, поняла что случилось.

Этингер глянул на окно.

– Стемнело. Интересно, сколько прошло времени?

Комм оказался выключенным – должно быть, мешал допросчику – поэтому Рун включил его и посмотрел на часы.

“22:39”

– Странно, – хмыкнул он.

– Посмотри на дату, – вздохнула Амина.

“07.09.2265”

– Двое суток?!

Историк хоть и удивился, но тут же понял, что это объясняет их с Канзи измождённое состояние – двухдневный трип в симуляции кого угодно выжмет, как тряпку.

Хакерша заползла на кровать и, рухнув на подушки, уставилась в потолок. Рун неловко лёг рядом.

– И что теперь?

Амина задала вопрос, который и без того уже висел в воздухе. Ввязываясь в эту авантюру, они оба мнили себя бунтарями – верили, что смогут что-то поделать с произволом корпорации.

Не смогли.

Реальность на следующий же день расставила всё по своим местам. Вчерашние бунтари пошли на попятную, поджали хвост, точно пёс, что по глупости цапнул медведя. Всё, на что их хватило – жалкие попытки не дать себя поймать, слепое мыканье из стороны в сторону в надежде, что само обойдётся.

Не обошлось.

Всю дорогу они думали, что знают свои перспективы. И “не питали иллюзий”, и “готовились к худшему”, и вообще “назад дороги нет”. Рун даже не думал о том, что с ними сделают, если поймают – понимал, что скорее всего убьют.

Не убили.

Так что же теперь?

– Теперь нам надо поесть для начала, – сказал историк, глядя на рисунок теней, отбрасываемый включённым торшером.

– Это точно, – тут же отозвалась Амина. – Поесть нужно.

Ужин из полуфабрикатов хоть и утолил голод, но оставил чувство тяжести в животах – сказались двое суток без еды. Слабость и ломота во всём теле после этого только усилились. Рун еле ворочал языком, Амина с трудом доносила кружку до рта. Закончив свои дела на кухне, они, не сговариваясь, вернулись в спальню. После двух дней в статичной позе Этингер ожидал иной усталости, но чувствовал себя так, словно его впрягли в плуг и вспахали целый гектар.

“Наверное, это от той дряни, которой нас накачали, – подумал он. – Или от интерфейса”.

Канзи почти сразу отключилась в обнимку с подушкой. К историку сон не шёл.

Их отпустили. Даже несмотря на взлом, который иначе как агрессию по отношению к корпорации расценить нельзя. Даже несмотря на враждебность, которую Рун выказал при допросе. Несмотря на прямую угрозу тайне, в которую вгроханы суммы с совершенно неприличным количеством нулей. Известно множество случаев, когда разные организации убивали и за меньшее. А “Эйдженс” за всё это... отпустили?

Этингер с кряхтением сунул ноги в тапочки и прошаркал на кухню. Машинально сделал окно непрозрачным. Включил кофемашину.

Да, отпустили. Потому что двое наивных чудаков, которые по глупости влезли куда-то не туда – вовсе даже не препятствие. Вот они, как на ладони – живут в домах, напичканных следящими устройствами, беспомощные и запуганные. Все их данные внесены в тысячи баз, так что задумай взломщики набедокурить, их легко будет найти, вооружившись нарушенным договором о неразглашении. Деньги, собственность, списки контактов – всё извлекается из всемирной сети по предъявлении ордера. Глупым чудакам некуда будет деваться. Сама земля начнёт полыхать у них под ногами. Две жалких букашки – щёлкни ногтем, и головёнки отлетят так, что потом не найдёшь...

Густой и чёрный, как нефть, напиток тянулся из краника в кружку. Рун заворожённо следил за тем, как поднимается уровень жидкости. Казалось, ещё несколько капель – и хватит захлебнуться.

Их с Аминой оставили в живых, потому что они просто не могли нанести непоправимого ущерба компании. Арджуна Крипалани, руководителя “Хроноса”, убили, потому что он – мог. Это значит, что он узнал или сделал больше, чем узнали или сделали два приглашённых эксперта, изобретатель просто вынудил корпорацию прибегнуть к крайним мерам. Вот и вся разгадка. Эксперты живы потому, что их не за что убивать. И это в свою очередь означает, что теория заговора, в которую так легко поверил Рун – чушь собачья.

Теперь, повстречавшись с человеком без лица, признать свои ошибки оказалось не так уж трудно. Да, Этингер всегда имел склонность к паранойе и довольно легко ей поддавался. Эта паранойя была частью его аналитической мозговой машины, из неё бралась въедливость, с которой историк брался за свои профессиональные изыскания. Рун знал, что его порой заносит, а потому всегда легко бросал поражённые паранойей теории.

Всегда, но не сейчас. На сей раз в нём взбунтовалась логика.

Если нет никакой подмены информации, то каким же образом оказалась на снимке новость о гибели Сириуса-1? Из-за дефекта в прежде непогрешимой машине?

Кофе стыл, а Этингер всё не мог поднести кружку ко рту. Смотрел, как по чёрной поверхности бежит кольцевая рябь, сообщаемая дрожью руки. Историку очень не нравилось, что рука дрожит. Слишком уж было похоже, что дело не в руке, а в планете, которая ходила ходуном под его ногами.

“Как же тяжело никому не верить. Как же тяжело не доверять самому себе”.

Подмены информации нет. Дефекта тоже нет – если бы он был, повторный снимок не отличался бы от первичного. Есть только белое пятно, нависшее над проектом с претенциозным названием “Хронос”. Куда ни ткнись – всюду попадёшь в молоко; вопросы возникают один за другим, но правильных ответов на них словно и не существует. Как будто у этой мозаики все детали от разных картинок.

Почему вот Руна с Аминой не подозревали в том, что они – Синклер? Ведь такой вывод напрашивался сам собой! Но нет, андроидоподобный спросил лишь, что Этингер знает о шпионе. Конечно, допросчик невероятно тонко чувствовал фальшь, но разве профессиональный агент не смог бы обдурить этот ходячий детектор лжи? Неужели человек с искусственным лицом и глазами этого не понимал?

Понимал, не мог не понимать. Значит, знал что-то ещё. Что-то такое, что сняло подозрения с парочки экспертов. Это единственное логичное объяснение.

“Я ничегошеньки не знаю. С самого первого дня здесь я словно ребёнок, которому никто ничего не хочет объяснять. Только подумаю, что нащупал истину, как оказывается, что это всего лишь наивные выдумки. Всё, на что меня хватает – раз за разом чувствовать себя идиотом. И ничегошеньки от меня не зависит. Даже моя собственная жизнь... Кукла, вот кто я! Как персонаж в долбаном фильме, который может лишь смиренно следовать букве сценария. Говорящая оболочка, бесправный, безвольный, безмозглый раб!”

Углепластиковая кружка с треском раскололась о стену, вдоль которой хлестнул чёрный фонтан брызг, кухонный агрегат покрылся бурыми кляксами. От чересчур сильного броска Руна занесло, он потерял равновесие и повалился на пол вместе с подвернувшимся под руку стулом. Зашипев от боли и отчаяния, историк оттолкнул его ногой в другой конец комнаты. Руки тряслись. Треклятая планета вращалась, порождая смертельный водоворот, в котором впавший в истерику Этингер совсем не по-героически тонул.

“На хер всё! – стиснув зубы, Рун тяжело дышал. – Пусть кто-нибудь другой копается во всём этом дерьме. Пусть ищут что хотят – хоть дефекты, хоть шпионов, хоть сам святой Грааль! Клал я на всё это с прибором. Отныне я считаю, что “Хронос” работает правильно, и пусть попробуют для начала доказать мне обратное!”

На лицо Этингера вползла гадкая улыбка.

“Хронос” работает правильно. Чем не версия? Белые пятна на снимках? То искажения пространства. Ну вот представьте-ка: во вчерашнем дне ещё есть что снимать, а в позавчерашнем – уже нет, исчезло всё. Вот так теория, а? Бери и развивай!

Если, скажем, прошлое – это след настоящего. Шлейф, который тянется за “сейчас”, как дым за поездом; клубы по инерции остаются на месте, пока их источник движется вперёд. Тогда получается, что чем дальше от источника, тем менее цельным и оформленным становится облако. А если дунет ветерок, то он может и вовсе оборвать эту ленту...”

Улыбка постепенно сползла с лица Руна. Чем дальше он рассуждал, тем больше становилось не до смеха.

“Каждая секунда, отжив своё, превращается в отголосок самой себя и уступает место преемнице. Эта цепь проплывает мимо нас, звено за звеном. Впереди они формируются и сцепляются между собой, а позади ржавеют и рассыпаются в прах. Вот почему путешествия во времени невозможны. Потому что далёкого будущего, как и далёкого прошлого, ещё – или уже – не существует. А “Хронос” всего лишь хватает то, что пока не распалось до конца, и сохраняет в виде трёхмерного слепка.

Но как же тогда объяснить новость про Сириус-1?

Нет, не складывается”.

Рун облегчённо усмехнулся.

“Да это же очередная чушь! Надо было мне в писатели...”

Этингер со вздохом поднялся с пола, подобрал разбитую кружку. Только сейчас он осознал, что за стенкой спит Амина; раз она не пришла выяснить в чём дело, значит звукоизоляция и усталость сохранили её сон. Рун критически осмотрел результаты своего буйства и нашёл их не такой уж высокой платой за чуть улучшившееся настроение.

Кружка раскололась на две части, так что её ещё вполне можно было склеить. Историк составил их в изначальном порядке и, удерживая одной рукой, провёл пальцем по стыку. Тот оказался почти не ощутим.

“Почти не ощутим, – мысленно повторил историк. – Почти не ощутим... Если в момент исчезновения прошлого происходит короткое смыкание с той частью времени, которая находится по другую сторону от настоящего, то новость о космической станции вполне объяснима. Сириус-1 действительно до сих пор цел и функционирует. Просто в неопределённом будущем она может погибнуть при столкновении с обломками астероида. Если мне случайно удалось попасть снимком именно в момент смыкания... Что ж, вполне вероятно. Это также объясняет диффузию, которую обнаружил Лебронн, и его слова про разнородное антивещество.

Что, если Крипалани обнаружил именно это? Вот так ирония – правильно работающее изобретение доказало собственную бесполезность, потому что абсолютного доступа к прошлому не давало. Светлый ум изобретателя мог и догадаться: “Хронос” годится только на то, чтобы выудить несколько кадров из недавнего прошлого, и ни на что более. Но что ещё важнее, так это истинная природа времени, которое сжалось до бесконечно короткого “сейчас”. На фоне этого открытия всё остальное меркнет и обращается в ничто... Проект бы неизбежно закрыли, выплыви такая правда на свет. Да, за такое могли убить. Могли и убили”.

Рун потрясённо разглядывал половинки кружки, словно держа в руках собственный мир, вдруг лопнувший по швам. Он пытался представить себя во вселенной, где времени не существовало, и не мог.

“Но так ведь просто не может быть! Правда?.. Это ведь только мои выдумки, не обязательно же им быть правдой. Или...”

– Под нашим поездом нет рельс, – сказал Рун в пустоту, и его слова тут же перестали существовать где-то там, за границей настоящего момента. – Нет рельс...

“Если такая информация выплывет в свет, что же будет? – ужаснулся Этингер, плавно оседая на пол. – Ведь получается, что Вселенная не хранит информацию о прошлых своих состояниях, а лишь непрерывно течёт и меняет форму. Шлейф отработанных секунд волочётся следом, но быстро истончается, рвётся – и вот они, белые пятна на снимках. Это значит, что история... нет, даже сама наша память – это голая фикция, дефект восприятия, основанного на запоминании. Мы храним прошлое у себя в головах, хотя сама вселенная этого не делает. Она просто изменяется по каким-то своим законам, а мы катимся, катимся в единственном бесконечном мгновении, наивно считая, что имеем “вчера” и “завтра”...”

Этингер представлял, как именно люди начнут действовать, узнав обо всём этом. Баланс, с таким трудом достигнутый сотнями поколений, наверняка нарушится, хотя сама по себе новость ни на что не влияет – так было всегда, и так есть, и так будет, но разве люди смогут просто переварить эту информацию и остаться прежними? Нет, исключено. Историк словно наяву видел, как появляются конфессии и учения, призывающие не задумываться о прошлом, а то и вовсе отказаться от него; как встаёт вопрос о полном упразднении истории как науки; как проект “Хронос” начинает ветвиться, и изобретается новое оружие, способное выталкивать объект из настоящего мгновения, что означает быстрое и бесследное уничтожение этого объекта. Лженаука, которой Рун посвятил жизнь, буквально кричала своей статистикой: человечество рано или поздно попытается оседлать единственное мгновение, в котором способно существовать, и из-за этого-то и отстанет от него на долю секунды, таким образом оставшись в исчезающем дымном шлейфе.

Рун смотрел на трясущиеся руки и чуть не умолял их перестать; казалось, эта дрожь вот-вот войдёт в резонанс с движением вселенной, и незадачливый историк выпадет из “сейчас”, растворится в текучем пространстве, провалится сквозь дырку в кармане реальности... Он очень хотел забыть о том, к чему привела его логика, но уже не мог – безупречная память, злобная садистка, всё схватила, всё записала. Он хотел вернуться в прошлое и никогда не приближаться к “Миллениуму”, но тут же вспомнил – нет ведь никакого прошлого!

В ночной тишине внутренний слух Этингера терзали барабаны, отбивающие ежесекундный четырёхтактный ритм. Лязгала, разрывая перепонки, стрелка старых часов на стене допросной. Каждое мгновение ножовкой проходило по натянутым нервам, заставляя их вибрировать, а руки тряслись всё сильнее. Рун говорил себе, что нельзя так бояться, нельзя, так ведь можно сойти с ума, но...

...Таймер на нижней грани пятиметрового металлического куба остановился на нуле, а затем стал отсчитывать время в минус.

Крупицы песка внутри песочных часов застряли в воздухе и одна за другой исчезли.

Сердце сократилось – и не разжалось.

Уютная кухня спрессовалась в нестерпимо тесный клочок пространства, в котором совсем не осталось воздуха. Рун жадно дышал, но словно прокачивал через лёгкие мёртвую атмосферу истёкших секунд; перед глазами плыли пятна – зелёные, синие, пурпурные – и закручивались в калейдоскоп на запредельной скорости, нисколько при этом не смешиваясь. К горлу подкатила тошнота, и через мгновение Этингера согнуло пополам рвотной судорогой – недавний ужин оказался на полу.

Только после этого разум историка немного прояснился. Постояв немного на четвереньках над кисло пахнущей лужей, Рун сел, откинулся на спину, воздел взгляд к потолку...

И в следующий же миг весь свет погас.

19

Этингер быстро пожалел, что закрыл окна. Электроэнергия отключилась, запасной генератор по какой-то причине тоже не завёлся. Мало что соображая и тыкаясь в невидимые предметы, как слепой котёнок, историк ощупью искал выход.

Поначалу он даже не понял, что произошло. То ли сон вытолкнул его в явь, то ли сама явь вдруг оборвалась. Но багровый туман паники постепенно истаивал, мысли прояснялись, Рун вспомнил, где находится и тут же сообразил – где-то что-то сломалось.

Его всё ещё трясло от слабости. Опорожнённый желудок сжался в комок и отзывался болью при каждом вдохе. Страх отступил, но пришла апатия, такая, что даже думать не хотелось. Может быть именно поэтому Этингер не сразу вспомнил, что у него на руке есть коммуникатор, в котором хоть и не было фонарика, но зато имелась подсветка.

В тусклом свете комма Рун наконец нашёл дверь и оказался в спальне. Подошёл к кровати – Амина безмятежно спала. Двинулся к входной двери.

Рун мог вызвать наладчиков и никуда не ходить, но у него даже мысли такой не возникло. Темнота вкупе с ватной тишиной создали в его воспалённом мозгу стойкую иллюзию безвременья, в которую историк тотчас канул с головой.

Он будто оказался на корабле, затерявшемся в далёком космосе. За бортом не было уже ни звёзд, ни астероидов – всё это осталось далеко позади. Остальное человечество перестало существовать для историка; он не знал, сколько ещё протянет корабль, прежде чем выскочит за пределы бытия. Этингер боялся этого момента, но не собирался останавливаться. Он покидал вселенную, потому что не хотел жить там, где нет ничего, кроме одного единственного мгновения.

Спускаясь по лестнице, Рун воображал, что идёт на нижнюю палубу, где остывал заглохший двигатель. Слух вроде бы даже улавливал звон пустоты, замораживающей внешнюю обшивку, а затхлость воздуха из-за отказавшей вентиляции чувствовалась всё сильнее. Этингер остановился перед металлической дверцей и дёрнул её на себя; внутри он ожидал найти что-то вроде кнопки перезапуска, но вместо этого увидел панель с несколькими тумблерами. Все они были опущены.

В этом месте иллюзия наконец дала трещину. Рун потряс головой и один за другим поднял все переключатели. На последнем в коридоре зажёгся свет. Хмыкнув, историк закрыл дверцу, но отойти не успел.

Рука в перчатке зажала ему рот, ещё одна болезненно выкрутила локоть.

– Не брыкайся, – сказали ему в самое ухо. – Поговорим и вернёшься в квартиру.

Эта встряска мгновенно привела Этингера в чувство. Он узнал голос, но не мог понять, чей он, а потому счёл за лучшее послушаться.

Историка быстро втолкнули в тёмную подсобку, где вдоль стен громоздились всякие инструменты, стремянка, контейнеры и прочая утварь. Хлопнула, закрываясь, дверь. Щёлкнул переключатель; зажглась лампа под потолком. Локоть отпустили, так что Этингер смог наконец обернуться.

И, обернувшись, остолбенел.

– Давай сэкономим друг другу время, Рун, – сказал тот, что стоял напротив. – Мы с тобой не враги, поэтому сразу перейдём к делу. Ты ведь выяснил, что с “Хроносом”?

– Так это вы – Синклер, – сказал историк.

– Угадал, – ответил Венсан.

– Понимаю, почему вас до сих пор не вычислили.

Лаборант пожал плечами.

Если бы у Клода Венсана был брат-близнец, то так бы он, наверное, и выглядел. Униформа “Миллениума”, в которой Рун всегда видел лаборанта, сменилась повседневной одеждой, но не такой, какую стал бы носить девяностолетний старик. Да и вообще Венсан больше не выглядел на девяносто, скорее уж на семьдесят с хвостиком. Главная перемена заключалась в его поведении: движения уверенные, плечи расправлены, взгляд прямой, острый, даже голос окреп – словно в теле старой развалины поселился дух зрелого мужчины.

– Ты выяснил? – повторил Синклер медленнее.

– Да.

Рун не боялся. Может, потому что старик не внушал ему страха, а может, потому что историк просто устал бояться. Так или иначе, он сразу решил говорить начистоту. К этому времени ему стало по-настоящему безразлично, что будет потом.

– Он ведь правильно работает, так? – взгляд Синклера буравил зрачок Этингера.

В лице лаборанта ничего не изменилось, но интонация, с которой он задал вопрос, своей неспешностью слишком уж походила на обречённость.

Рун кивнул.

– Наше время... только настоящее?

– Да.

Венсан глубоко вздохнул.

– Я так и знал, – сказал он. – Крипалани перед смертью сделал какое-то сверхважное открытие. Поделился он им только со своим заместителем. А тот ему не поверил. В тот день, когда Флагстада арестовали, я остался в его кабинете и влез в документы.

– Вот оно что, – протянул Этингер. – Это вы его подставили?

– Я знал, что долго обман не продержится, но это было и не важно. Важнее то, что Крипалани устранили из-за Флагстада. Тот шепнул кое-кому из совета директоров, что главный инженер собирается саботировать проект.

– Зачем? – удивился Рун.

– Ты умный парень, вот и пошевели мозгами, – Синклер прищурил один глаз. – Крипалани писал статью об открытии, которое начисто лишило бы смысла строительство “Миллениума” и пятнадцатилетнюю работу над “Хроносом”. Флагстад подумал, будто тот сошёл с ума или продался, а статья эта – выдумка от начала до конца.

– Понятно, – кинул историк. – В совете директоров поверили Флагстаду.

– Именно, – шпион задумался. – Да я и сам не сразу решился в такое поверить...

Он потёр лицо руками и ещё раз вздохнул. Видно было, что на душе у него сильно неспокойно. Рун не знал, прикидывается лаборант или решил сбросить все маски, но будь смятение неподдельным – он бы отлично понял.

– Скажите, – подал он голос после паузы, – это вы нас выдали?

– Кто же ещё, – усмехнулся Венсан. – Не обижаешься, надеюсь?

Этингер не нашёлся с ответом. Разумеется, его возмутила такая небрежность, но...

– Ничего бы с вами не сделали, – словно читая его мысли, махнул рукой Синклер. – Я написал донос на таком же клочке бумаги, что и записку про Флагстада. Они с самого начала знали, что вы – не я, а за взлом без утечки самое строгое наказание – увольнение. Плюс к тому госпожа Канзи помогла выявить уязвимость защитных систем. Да они же счастливы были, что взломали двое балбесов, а не профессиональный агент!

– Но зачем?!

– А затем, чтобы ты вернулся оттуда и всё мне рассказал, – улыбка исчезла с лица шпиона. – Заметь, я с тобой щедро поделился информацией, которой владел. Теперь ты мне расскажи-ка, как было дело.

Рун рассказал. О том, как протекал допрос и о том, как он дошёл до теории исчезающего прошлого. Иногда Синклер задавал уточняющие вопросы. Этингер с готовностью отвечал – в его памяти деталей было хоть отбавляй.

Когда он закончил, в подсобке повисла тишина.

– Пятнадцать лет... – проговорил Венсан, покачав головой. – Пятнадцать лет я убил на это дело. Само время уже не помнит того момента, когда я впервые переступил порог “Миллениума”. И всё ради вот этого...

Он смотрел куда-то в сторону, а Рун терпеливо ждал продолжения. И дождался.

– Что-то много я стал болтать, – снова уверенным голосом сказал старик. – Видимо, пора на пенсию. А, Рун?

Этингер растерялся и только пожал плечами.

Синклер и не ждал ответа. Он развернулся и открыл дверь, собираясь уйти, но остановился на пороге. Обернулся, чтобы ещё раз пронзить историка взглядом.

– Уезжайте, герр Этингер, – сказал он вкрадчиво. – Берите в охапку госпожу Канзи и сегодня же уезжайте. Как можно дальше.

С этими словами старик скрылся за углом, и больше Рун его не видел.