Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7

Май ворвался на Урал не легкой капелью и ласковым солнцем, а тотальным, всепоглощающим грязевым апокалипсисом. Снежная корка, укрывавшая тайгу долгие месяцы, вдруг расползлась ноздреватой губкой, обнажив черное месиво раскисшего чернозема. Воздух пропитался едким, почти осязаемым запахом прелой хвои и влажной коры. Дороги, еще месяц назад державшие звонкий наст, сейчас представляли собой ловушку для любой колесной техники. Телега здесь ушла бы по самые оси на первых же ста саженях.

Я стоял на крыльце конторы, вдыхая этот сырой весенний дух, и довольно ухмылялся. Кареты и пролетки пускай гниют в сараях екатеринбургской знати. Наше время пришло. Для плоских и широких гусеничных траков эта бескрайняя слякоть была родной стихией.

Со стороны Невьянского тракта послышался нарастающий сиплый рокот, и вскоре в ворота прииска, разваливая лужи стальными катками, вползла колонна. Илья Кузьмич не подвел. Пять новеньких «Ефимычей» второго поколения выстроились на заднем дворе, сияя свежей копотью и клепками. Черепановский конвейер отработал на совесть. Инженеры перебрали подвеску, добавив двойной обод на направляющих катках для лучшего распределения массы. Кабину машиниста сделали на полметра шире, а над грузовой платформой натянули плотный, водонепроницаемый купол из нашей эрзац-резины, пропитанной мазутом.

Мы загружали эти машины двое суток почти без перерыва на сон. В нутро вездеходов укладывали не просто припасы, а настоящий концентрат выживания и экспансии. Деревянные ящики с разборными бутарами, сотни чугунных кирок, лотки для промывки песка. Провианта забили под самый потолок тента – ровно на два месяца автономной жизни в глухомани. В отдельные рундуки легли хирургические наборы от доктора Арсеньева и цинки с винтовочными патронами. Но главным грузом, моей персональной гордостью, стала радиостанция. Её упаковали с осторожностью в специальный кофр, щедро выложенный изнутри толстым слоем прессованного войлока, чтобы ни одна стряска не повредила хрупкие стеклянные лампы.

Я спрыгнул с подножки головной машины и подозвал Ермолая. Парень подошел уверенным, пружинистым шагом.

Из внутреннего кармана куртки я извлек плотный бумажный пакет, залитый сургучом.

– Держи, командир. – Я вложил пакет в его мозолистую ладонь. Пальцы парня рефлекторно сжались, оценивая вес документов. – Это твоя путеводная звезда. Карта Алтая. Чертил по памяти, конечно, но русла рек и перевалы там указаны сносно. Особое внимание обрати на отметки красным карандашом. Там золото. Синим – источники пресной воды. Черным крестом я пометил участки, где местные контрабандисты любят устраивать засады. Туда без разведки нос не суй.

Ермолай молча кивнул, спрятал пакет за пазуху и развернулся к своему отряду. Вдоль бревенчатой стены конторы стояли одиннадцать человек. Те самые парни, которых почти год назад мне сгрузил Николай. Сейчас я смотрел на них и не узнавал. Лица обветрились и покрылись ровным загаром от весеннего солнца. Плечи раздались вширь. Это были профессиональные разведчики и старатели, прошедшие жесточайшую школу выживания в зимних добыточных тепляках и освоившие работу со сложными механизмами.

Рядом с моими технарями застыла совершенно другая сила. Пятьдесят рабочих, которые пойдут в подчинение моим ребятам.

Но даже не это было величественным. Рота регулярной пехоты. Сто пятьдесят штыков, выстроенных в безупречную линию, словно на парадном плацу в Петербурге. Их прислал лично великий князь. Треть из них составляли егеря – сухие, жилистые стрелки, привыкшие растворяться в лесной чаще и бить белку в глаз.

От строя отделился офицер и чеканным шагом направился ко мне.

– Капитан Савинов, – представился он, приложив два пальца к козырьку фуражки. Его взгляд был спокойным и лишенным всякого дворянского гонора. Кожа на левой щеке стянулась в бледный шрам. – Принимаю командование войсковым прикрытием экспедиции. Подчиняюсь непосредственно вашему старшему, господин Воронов.

– Горный рельеф знаете, капитан? – я пожал его сухую, мозолистую руку.

– Три года по ущельям гонял абреков, – ровно ответил Савинов. – Знаю, где камнепад сойдет, а где вода отравлена. Не извольте беспокоиться.

Я собрал командиров вокруг развернутого на бочке чертежа «Ефимыча». Следующий час мы потратили на жесточайший, въедливый инструктаж. Я объяснял алгоритм обслуживания парового котла в полевых условиях, порядок распределения машин в маршевой колонне. Капитан Савинов не перебивал, не пытался умничать. Он лишь изредка сухо уточнял радиусы разворота вездеходов и дальность действия телеграфного сигнала. Мужик оказался исключительно толковым. Николай действительно сдержал слово, прислав лучшего кандидата.

Из дверей конторы выпорхнула Аня. На ходу застегивая пуговицы приталенного пальто, она подошла к Ермолаю и протянула ему объемный кожаный портфель.

– Бюрократия – тоже оружие, Ермолай, – произнесла она с серьезным лицом, поправляя выбившуюся из прически прядь. – Здесь полные бухгалтерские гроссбухи, пустые бланки казенных подрядов и инструкции по межеванию участков. А в этом конверте – рекомендательное письмо от Степана. Там стоят такие печати, что любой уездный писарь должен будет упасть в обморок и выдать вам бумаги на землю за пять минут. С чиновниками не дерись, бей их параграфами.

Пока суетились с погрузкой, я наблюдал краем глаза за Игнатом. Унтер, который оставался держать оборону прииска, методично обходил строй артельщиков. Он останавливался перед каждым, крепко жал руку и, наклонившись к самому уху парня, быстро говорил пару фраз. Я не слышал слов за шипением прогреваемых котлов вездеходов, но позже Ермолай признался мне. Ветеран повторял каждому всего одно напутствие: «Вернись живым – это приказ».

Когда давление пара в манометрах достигло рабочей отметки, я шагнул на небольшое возвышение перед шеренгами. Время речей прошло.

– Вы знаете, что делать, мужики, – я обвел их взглядом, не пытаясь давить из себя лишние эмоции. Мой голос звучал сухо. – Вы знаете, как это делать. Если встретите то, к чему я вас не готовил – я уверен вы со всем справитесь и разберетесь. Главное – держитесь вместе и помогайте друг другу. Удачи вам на тех камнях.

Пять машин взревели одновременно. Густой белый пар вырвался из перепускных клапанов, смешиваясь с серым дымом топок. Гусеницы с мерзким металлическим лязгом впились в раскисшую глину заднего двора. Головной вездеход медленно, с натужным постоянством двинулся в сторону открытых деревянных ворот, прокладывая колею.

Пехота капитана Савинова взяла караул на плечо и двинулась маршем вдоль обочин. Егеря моментально рассыпались по флангам, беря колонну в грамотные клещи боевого охранения. Смотреть на это сплетение старой армейской выучки и стальных урчащих монстров было жутковато. Маленькая, но чудовищно эффективная армия уходила прорубать окно в сибирские недра.

Я стоял у покосившегося заборчика, не двигаясь с места, пока квадратный силуэт последнего вездехода окончательно не скрылся за густой стеной вековых сосен. Шум моторов постепенно стих, уступив место привычному лесному гомону. В горле пульсировал неприятный, колючий спазм. Рациональная часть мозга понимала, что экспедиция подготовлена безупречно. Но та часть, которая успела прикипеть к этим людям, яростно протестовала против того, чтобы отпускать их в дикий край, кишащий вооруженными головорезами и непредсказуемой природой.

Аня встала совсем рядом. Обняла меня сзади и я ощутил легкое касание ее пальцев.

– Они справятся, Андрей, – произнесла она едва слышно. Тембр ее голоса был ровным, отсекающим лишнюю панику. – Ты вылепил из них сталь. Ты их очень хорошо научил.

Я глубоко вдохнул сырой майский воздух, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. Повернул к ней голову и молча кивнул в ответ. Она была права на двести процентов. Они справятся. Но от этого осознания происходящее не становилось ни на грамм менее страшным. Наша игра окончательно вышла за пределы уральской песочницы. Зверь шагнул на восток.

* * *

Прошло ровно двое суток с того момента, как последний гусеничный трак скрылся за поворотом, увозя экспедицию Ермолая в сторону неведомых сибирских хребтов. Весенняя распутица продолжала пожирать тайгу, превращая любой низинный тракт в чавкающее, непроходимое болото. Я стоял на крыльце конторы, вдыхая сырой воздух, пропитанный запахом гниющей прошлогодней листвы и древесного тлена, когда со стороны дороги раздался натужный конский храп и скрип несмазанных осей.

В ворота прииска, утопая по самые ступицы в вязкой глине, медленно вползал второй обещанный обоз. Никаких карет или щегольских пролеток. Обычные крестьянские телеги, забрызганные грязью по самые борта. На них, кутаясь в потрёпанные, выцветшие шинели, сидели те самые особые «кадры» Николая Павловича. Великий князь выполнил свою часть сделки с пугающей педантичностью. Тридцать специалистов, собранных по всей империи, прибыли в мою глухомань.

Я спустился со ступеней, ощущая, как жижа немедленно облепила носки сапог. Картина передо мной разворачивалась откровенно удручающая. Новоприбывшие походили на партию арестантов, которых только что выпустили из долговой ямы, а не на цвет инженерной и научной мысли государства. Измученные долгой дорогой, небритые, донельзя истощенные, они жались друг к другу на подводах, прижимая потертые саквояжи. В их воспаленных от бессонницы глазах читалась крайняя степень настороженности. Люди ждали подвоха, каторжных колодок или, как минимум, чиновничьего самодурства.

– Выстраиваемся! – скомандовал я ровным тоном, не повышая голоса, но так, чтобы услышал каждый.

Они начали неловко спрыгивать в грязь. Скрипели половицы телег, кто-то тихо ругнулся сквозь зубы, поскользнувшись на мокром бревне. Я медленно пошел вдоль образовавшегося нестройного фронта, внимательно вглядываясь в лица. Вот стоит мужчина лет сорока, кутаясь в тонкое демисезонное пальто. Щеки впали так, что скулы грозили прорвать бледную кожу, но взгляд из-под широких полей шляпы выдает острый, аналитический ум. Инженер Лебедев, судя по списку. Чуть дальше ежится от ветра сутулый человек, чьи пальцы покрыты застарелыми, некрасивыми шрамами от химических ожогов – Северцев. Возле него переминается с ноги на ногу доктор Казанцев, нервно поправляя на переносице очки с заметной трещиной на левом стекле. Замыкают строй двое рослых, выправленных мужиков в штопаных-перештопаных артиллерийских мундирах без знаков различия.

Я остановился по центру. Воздух звенел от напряжения. Опальные интеллигенты и списанные офицеры ждали речей. Наверняка готовились к нравоучениям о долге, искуплении вины трудом или угрозам о наказании за саботаж.

– Баня растоплена. Она вон за тем длинным бараком, – я указал рукой направление, сознательно игнорируя любые приветственные политесы. – На помывку вам дается час. После бани всех ждет горячий обед в столовой. К вечеру Игнат распределит вас по теплым комнатам. А завтра утром, ровно в восемь, я хочу видеть в конторе от каждого из вас подробный список: что вы умеете делать руками и головой, и какой инструментарий вам критически нужен для работы. Вопросы есть? Вопросов нет. Шагом марш.

Напряжение лопнуло. Никакого расшаркивания, никакой заумной риторики. Только базовые и инстинктивные потребности, удовлетворенные на месте. Лица людей в строю дрогнули, плечи слегка расслабились. Они подхватили свои убогие пожитки и, нестройно переговариваясь, потянулись в сторону банного сруба, откуда уже валил густой, спасительный дым.

Через полтора часа в просторной столовой стоял невообразимый гвалт. Марфа и её поварихи совершили настоящий логистический подвиг, в кратчайшие сроки развернув кормежку на три десятка дополнительных ртов. В воздухе витал густой, одуряюще вкусный аромат наваристых мясных щей и разваренной каши с солидными шматами сала. В центр столов ложились огромные деревянные блюда с горками горячего, пышного хлеба, испеченного из муки тончайшего помола – той самой, что выдавали жернова под приводом нашего первого дизеля.

Я наблюдал за трапезой из проема двери, прислонившись плечом к косяку. Многие из прибывших ели с пугающей жадностью. Они обжигались, торопливо глотали куски мяса, почти не разжевывая, и подчищали миски мякишем хлеба до зеркального блеска. Было предельно ясно, что человеческой, сытной еды эти люди не видели уже очень давно. Их выдернули из столичных застенков или глухих ссылок, прогнали по разбитым трактам и выбросили здесь.

Но по мере насыщения происходила удивительная метаморфоза. Исчезала затравленность арестантов. Глаза обретали живость, румянец возвращался на бледные щеки. Утолив первый голод, они начали оглядываться по сторонам. Оценивали чистоту в помещении, прислушивались к фоновому механическому пульсу прииска, доносившемуся с улицы. За столами зазвучали первые тихие споры. Интеллект, загнанный условиями выживания в самый дальний угол сознания, начал постепенно просыпаться и заявлять о своих правах.

К вечеру, переодетые в чистые рабочие рубахи и расселенные по натопленным мазутными котлами баракам, они окончательно перестали походить на каторжан.

Утро началось еще до восхода солнца. Солнечные лучи только-только коснулись макушек сосен, а дверь конторы уже скрипнула. На пороге стоял инженер Лебедев. Он выглядел отдохнувшим, хотя тени под глазами никуда не делись. В руках он сжимал несколько исписанных листов. Инженер шагнул к моему столу и вдруг замер на полпути. Его взгляд намертво прикипел к развернутым на стене чертежам нашего двухцилиндрового локомотивного дизеля.

Лебедев шагнул ближе, почти уткнувшись носом в плотную бумагу. Его зрачки быстро бегали по линиям разрезов, изучая систему впрыска, камеру сгорания в поршне и шестеренчатый масляный насос.

– Это… Андрей Петрович, скажите мне, что это не просто теоретическая фантазия воспаленного ума, – голос инженера слегка осип, он медленно повернул ко мне лицо. – Это вы хотите сказать, что действующий механизм? Вот здесь? На Урале? Без английского станочного парка и пудлинговых печей Шеффилда?

Я молча поднялся из-за стола и кивнул на дверь.

– Идемте, Лебедев. Зачем смотреть на бумагу, если можно потрогать пальцами?

Мы прошли по мокрому двору к мастерским. Я открыл дверь и жестом пригласил инженера внутрь. Помещение встретило нас прохладой и стойким запахом солярки. Посреди цеха, намертво вкрученный в дубовый фундамент, отдыхал наш «Зверь» – стационарный одноцилиндровый прототип. В этот утренний час мельница стояла без работы.

Лебедев приблизился к агрегату с осторожностью сапера, обнаружившего неразорвавшийся фугас. Он недоверчиво протянул руку и коснулся чугунного бока цилиндра. Затем провел пальцем по приводному ремню, присел на корточки, заглядывая в латунный механизм центробежного регулятора оборотов. Он понимал физику процесса. Каждая деталь говорила опытному глазу о колоссальной мощности и абсолютно ином принципе извлечения энергии.

Когда он выпрямился, его лицо приобрело пепельный оттенок. Губы сжались в тонкую линию. Осознание того факта, что кучка самоучек в тайге перешагнула через век паровых технологий, обрушилось на него наглядной, неопровержимой чугунной глыбой.

Пока Лебедев приходил в себя, к работе подключились остальные. Химик Северцев, буквально выловив меня на крыльце через час, начал сбивчиво расспрашивать про воняющую на весь лагерь нефть. Узнав о существовании перегонных кубов, он едва не вцепился мне в руку, требуя немедленно показать лабораторию. Я отправил его прямиком к Гришке и Ваське, которые колдовали у пылающих топок.

Всего через два дня неугомонный Северцев ворвался ко мне в контору, размахивая листком бумаги, исчерченным химическими формулами.

– Дилетантство, Андрей Петрович! Вы простите, но это чистое варварство по отношению к дистилляту! – Северцев тыкал испачканным в саже пальцем в свои наброски. – Ваши парни варят нефть как картошку в чугунке! Мы теряем колоссальный процент легких фракций. Если мы немедленно поставим змеевик слегка другой конструкции и перейдем на двухступенчатую перегонку с температурным контролем каждого цикла, я гарантирую вам выход керосина на треть больше с того же объема сырья! На треть!

Доктор Казанцев тем временем устроил форменный разнос в лазарете. Он сменил уставшего Арсеньева, придирчиво осмотрел каждую койку, обнюхал бинты и, к моему удивлению, удовлетворенно кивнул, признав санитарные условия приемлемыми. Но на этом его покладистость закончилась. Казанцев ворвался на планерку, требуя немедленного расширения. Ему была жизненно необходима отдельная операционная, нормальный паровой стерилизатор для инструментов, а не кастрюля с кипятком, и простейший оптический микроскоп, который он умолял выписать из столицы.

Артиллеристы, чьи имена значились в списке как Волков и Друзин, прямиком направились в литейку. Когда я зашел туда проверить обстановку, Архип впервые за многие недели расплывался в широченной, искренней улыбке. Суровый кузнец, привыкший все постигать интуицией и потом, наконец-то получил в свое распоряжение людей, способных рассчитать толщину стенки отливки по законам сопротивления материалов. Волков прямо на засыпанном песком столе чертил эпюры напряжений, объясняя Архипу принципы правильного температурного отпуска углеродистой стали.

Саша Раевский, который до этого момента рвался на части, пытаясь быть одновременно лаборантом, химиком, счетоводом и летописцем наших технологий, наконец получил долгожданную передышку. Северцев агрессивно и властно забрал на себя весь блок нефтяной аналитики и производство резины. Раевский смог выдохнуть и сосредоточиться на совершенствовании радиосвязи.

За три дня я полностью завершил распределение новоприбывших по зонам ответственности. Я выстроил жесткую структуру. Каждый специалист получил теплое жилье, четко очерченное рабочее место, неограниченный доступ к кузням и материалам. Но самое главное – они получили ясные и конкретные задачи с жестко проставленными сроками выполнения. Никто не слонялся без дела.

Бюрократический щит захлопнулся над ними в пятницу. Из Екатеринбурга прибыл отряд курьеров, присланных Степаном. На стол легли толстые папки. Там находились новые паспорта, подписанные подорожные и контракты найма, завизированные печатями казенных ведомств. Эта хитрая юридическая легализация отрубала любые попытки их бывших недоброжелателей дотянуться до них здесь, в моей вотчине. Отныне они были моими инженерами, под защитой контрактов великого князя.

К концу первой недели я вышел на крыльцо вечерней конторы и замер, вслушиваясь. Прииск изменил свое звучание. К привычному лязгу железа, шипению пара и ритмичному стуку дизеля добавилась совершенно иная тональность. Из окон бараков, из распахнутых дверей лабораторий несся плотный, густой шум инженерных споров. Люди чертили, ругались над формулами, доказывали друг другу теоремы и планировали новые производственные линии. Это был тот самый звук интеллектуальной и научной плотности, который я мечтал услышать последние несколько месяцев. Я больше не был единственным мозгом этого предприятия. Двигатель прогресса стронулся с мертвой точки и начал набирать свои собственные обороты.

Глава 8

Июнь навалился на Урал душной, липкой жарой с короткими летними ночами. Воздух гудел. Тайга звенела от миллиардов комаров и мошки, которые лезли в глаза, забивались в нос и норовили откусить кусок плоти при любой остановке. Я смахнул с шеи очередной жирный комок гнуса, размазав собственную кровь пополам с едким потом, и крепче перехватил рычаги управления.

Двухцилиндровый дизель, намертво посаженный на раму «Ерофеича», ревел совсем рядом, выдавая ровный, пулеметный такт. Мы наматывали десятки пустых километров по прорубленной просеке. Наша задача состояла в том, чтобы вытащить наружу каждую техническую болячку, заставить железо сломаться здесь, в паре верст от кузни, а не посреди мерзлого сибирского тракта.

– Давление растет! – прокричал мне в самое ухо Саша Раевский, перекрывая грохот мотора. Он сидел на откидном сиденье, скорчившись над своим растрепанным журналом. Пальцы с зажатым карандашом мелко тряслись от вибрации.

Я глянул на манометр. Отметка действительно ползла к критической точке. Из-под капота, где размещалась водяная рубашка второго цилиндра, с резким шипением вырвалась струя обжигающего пара. Капли кипятка брызнули на сапоги. Я немедленно дернул рычаг муфты, обрубая тягу.

Вездеход клюнул носом и замер. Двигатель поперхнулся, сбросил обороты до холостых, но пар продолжал со свистом валить из расширительного бачка.

– Глуши! – скомандовал Лебедев. Бывший столичный инженер спрыгнул с задней платформы прямо в чавкающую грязь.

Я перекрыл кран подачи солярки. Наступила звенящая тишина, прерываемая лишь гудением мошкары и бульканьем закипевшей воды в недрах чугуна. Лебедев стянул перчатку, обнажив длинные пальцы, и осторожно, стараясь не обжечься, потрогал металлический патрубок.

– Очевидный просчет в термодинамике, Андрей Петрович, – произнес Лебедев, вытирая руки куском ветоши. В его голосе не было злорадства, только сухой анализ. – Мы пустили воду последовательно. Она омывает первый цилиндр, забирает весь жар, и ко второму котлу приходит уже в состоянии кипятка. Дальний горшок постоянно работает на пределе расплавления.

– И что предлагаешь? – я сплюнул горькую слюну, разглядывая парующую трубку.

– Параллельный контур. Врежем тройник сразу после помпы. Разобьем поток надвое, чтобы каждый цилиндр получал независимую порцию холодной жидкости из радиатора. Делов на полдня для вашего кузнеца.

Мы переделали схему на следующее же утро. Архип выковал латунный распределитель, Мирон нарезал резьбу, и после запуска температура обоих котлов выровнялась, словно по волшебству.

Но тайга не собиралась сдаваться так легко. На пятый день беспрерывных заездов в коробке передач зародился мерзкий, высокочастотный гул. Сначала он походил на комариный писк, затем перерос в вой, от которого начинали ныть зубные нервы. Механизм передачи грелся так, что от металлического корпуса прикуривать можно было.

Мы вкатили машину в цех. Мирон скинул верхнюю крышку коробки и грязно, с искренним чувством выругался.

– Зубья жрет! – молодой мастер яростно швырнул ключ на верстак. Ключ со звоном отскочил в кучу металлической стружки. – Я же их напильником выводил, миллиметр к миллиметру ловил! А тут борозда пошла.

К верстаку неспешно подошел Волков. Артиллерист посмотрел на изуродованные шестерни, достал из кармана деревянный футляр и извлек оттуда новенькие, сверкающие сталью штангенциркули и калибры собственного изготовления.

– Миллиметр, Мирон Ефимович, для таких скоростей – это пропасть, – Волков приложил щуп к уцелевшему зубу. – У вас шаг плавает. Глазомер хороший, но под нагрузкой из-за этих микроскопических неровностей шестерни начинают драться друг с другом. Трение съедает энергию и превращает ее в тепло. Перенарезай. Только теперь по моим лекалам. До сотой доли дюйма.

Мирон скрипнул зубами, но перечить не стал. Он загнал бронзовые болванки в станок, и следующие трое суток мастерская оглашалась пронзительным визгом фрезы. С доработками Волкова коробка собралась плотно. Гул исчез, сменившись солидным, почти незаметным рокотом гладкого зацепления.

Следующей сдалась топливная аппаратура. Мотор внезапно потерял тягу, задергался в конвульсиях и заглох посреди огромной поляны. Я минут десять дергал пусковой рычаг, пока не психанул. Сдернул топливную трубку – сухо.

Северцев, которого мы притащили на место конфуза, брезгливо поковырялся в войлочном фильтре тонкой очистки. Кусок материала превратился в плотный угольный кирпич.

– Вы, Андрей Петрович, заливаете в этот великолепный механизм откровенные помои, – химик поправил очки, демонстрируя мне черную пробку грязи. – Я же объяснял! В нашей солярке, выгнанной на кустарном кубе, плавает мелкая взвесь. Она забивает поры войлока намертво. Двадцать часов хода – и система непроходима.

– И как нам эту грязь ловить? – спросил я, скрестив руки на груди.

– Двойным барьером, – отрезал Северцев. – Грубую очистку поставим прямо на выходе с перегонного куба. Мелкую сетку и льняную ткань. Пусть там задерживаются парафины. А перед самым насосом оставим войлок. Ему достанется только тонкая работа.

Я смотрел на стоящих вокруг меня людей и внезапно осознал, что происходит. В этот самый момент на грязном земляном полу формировался идеальный конвейер инженерной мысли. Возникала поломка. Саша Раевский педантично фиксировал симптомы в журнал. Лебедев анализировал физику процесса и выдавал концепцию решения. Мирон адаптировал идею под наши скромные станки, а Архип превращал это в звонкий металл. Механизм работал безукоризненно.

К середине июля Зверь преобразился. Двигатель стабильно молотил по шесть часов кряду без малейших признаков перебоев. Расход горючего застыл на отметке в двенадцать литров за час под полной нагрузкой. По моим прикидкам, два котла выдавали сейчас около пятнадцати уверенных лошадиных сил, и эта мощь не знала усталости.

«Ерофеич» разменял двести верст пробега. Двести верст по буеракам, пням и сухим руслам рек без единой остановки на экстренный ремонт. Еще зимой подобный марш-бросок считался бы самоубийственным подвигом.

Сенька, наш бывший кочегар, сидел на сиденье водителя, вальяжно закинув ногу на рычаг. Парень преобразился. Ему больше не требовалось махать пудовой лопатой, закидывая влажный уголь в ненасытную топку, и следить за уровнем воды, рискуя взлететь на воздух от взрыва пара. Я потратил ровно неделю, чтобы вдолбить в его голову три новых правила: следи за давлением масла, держи температуру по манометру и не перекручивай обороты. Сенька освоился мгновенно.

Мы выскочили на ровный, укатанный участок тракта. Сенька толкнул рычаг от себя. Гусеницы взвизгнули, дизель рявкнул, и вездеход рванул вперед с такой прытью, что меня вжало в деревянную спинку скамьи. Без массивного котла с кипятком и тендера с углем машина сбросила полторы тонны лишнего жира. Скорость выросла кратно. Мы летели по дороге так же быстро, как мчится галопом хорошая верховая лошадь, только под нами гудела сталь.

Я смотрел на мелькающие стволы деревьев и понимал одну простую, пугающую вещь. Это был не просто тягач. Это была абсолютная стратегическая единица. Автономная, не зависящая от фуража и дров армейская колесница. Никто на планете сейчас не обладал подобной мобильностью.

Вечером в конторе Аня пододвинула ко мне пухлую тетрадь по экономике прииска. Ее глаза победно блестели в свете керосиновой лампы.

– Смотри на итоговые цифры, Андрей, – она постучала карандашом по колонке расчетов. – Пробег в одну версту на солярке обходится артели ровно в три раза дешевле, чем на угле. И эта пропасть будет только расти. Нефть мы берем из собственных тепляков на болоте. Она для нас практически бесплатна. А уголь надо либо покупать у соседних заводчиков и оплачивать подводы для его доставки либо добывать у вогулов.

Я удовлетворенно кивнул.

Лебедев зашел в контору без стука. Инженер бросил на мой стол измазанные сажей перчатки и устало потер лицо.

– Я осмотрел цилиндры после тех двухсот верст, – произнес он, присаживаясь на край скамьи. – Похвально. Кольца от вашего Кузьмича – это лучшее литье, что я вообще когда-либо щупал за пределами Англии. Сам блок грубоват, без изысков, фаски сняты топорно, но он честный. Металл держит удар. Но есть одна гигантская проблема.

Он наклонился вперед, глядя на меня исподлобья.

– Система впуска. Она открыта всем ветрам. Мы ездили по сухой грунтовке, Андрей Петрович. Воздух сосет прямо с пылью. Эта мелкая каменная крошка летит в цилиндры и работает как абразив. Еще пара сотен таких верст, и песок сожрет зеркало гильзы до неприличных задиров. Нам нужен фильтр на воздухозаборник. Срочно.

Я придвинул чистый лист бумаги и уголек.

– Значит сделаем, – я начал быстро набрасывать схему. – Сухая сетка пыль не удержит. Нужна жидкость. Склепаем короб, на дно нальем масло из нефти. Воздух пустим через патрубок так, чтобы поток делал резкий разворот прямо над масляной лужей. Вся пыль и песок по инерции влетят в масло и осядут на дне. А в цилиндры пойдет чистый, умытый кислород.

Архип собрал эту жестяную конструкцию за два часа. После установки масляного фильтра звук впуска стал более глухим, но проблема грязного воздуха исчезла навсегда.

К концу августа я окончательно принял решение. Паровая эпоха для наших мобильных машин подошла к логическому завершению. Я собрал Черепановых в конторе и озвучил приказ: все строящиеся рамы вездеходов отныне переводятся исключительно на дизельную тягу.

Мирон стоял у кульмана, вооружившись линейкой. Его глаза горели лихорадочным предвкушением. Он уже наносил на ватман контуры нового, серийного мотора. Мы избавлялись от лишних сложных изгибов. Блок стал проще для отливки, детали максимально унифицировались. Этот чертеж создавался с прицелом на массовое производство. Скоро невьянские мастера начнут клепать эти агрегаты десятками, и тогда наш стальной ход по Уралу будет уже не остановить.

* * *

Я стоял у бревенчатой стены укрытия, вдыхая густой, терпкий запах сырой нефти, смешанный с дымом сосновых дров. Черная маслянистая жидкость с бульканьем стекала по деревянному желобу прямо в накопительный чан. Если раньше зима сковывала этот процесс ледяной хваткой, заставляя парней выковыривать смерзшуюся породу ломами, то теперь наши срубы функционировали как часы. Внутри поддерживалась стабильная плюсовая температура. Летом нефть шла сама, а зимой ей помогали простейшие термосифоны. Объем добычи подскочил вчетверо по сравнению с теми временами, когда мы только начинали ковырять эту таежную грязь.

Неподалеку раздался пронзительный свист стравливаемого пара и лязг перепускного клапана. Это химик Северцев священнодействовал над своей новой игрушкой. Второй перегонный куб, возведенный по его настоятельным чертежам, разительно отличался от нашего первого кустарного котла. Он возвышался массивной стальной колонной. Главной гордостью бывшего ссыльного интеллигента стал медный дефлегматор – сложная система трубок, позволяющая с ювелирной точностью разделять кипящую фракцию. И результат налицо. Из крана тонкой струйкой бежал керосин слепящей прозрачности. Никакой мути, никаких сизых хлопьев парафина.

Северцев подставил стеклянную колбу под струю, набрал немного жидкости и поднес к свету, удовлетворенно цокая языком.

– Идеальная плотность, Андрей Петрович, – произнес он, поправляя съехавшие на кончик носа очки. – Горит так ровно, что можно хирургические операции проводить без всяких теней. Ни крупицы копоти на стекле не будет.