Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Мальчишки слушали, затаив дыхание. Федька, самый шустрый из них, постоянно записывал что-то в потрепанную тетрадь. Они уже не боялись «бесовской силы», они учились ею править. Мы заставляли их по десять раз разбирать и собирать коллектор, притирать щетки и проверять уровень масла в картере дизеля. Эти ребята должны были стать моими глазами и руками в Екатеринбурге.

* * *

Степан присылал из города короткие, деловые донесения. Строительство здания электростанции шло полным ходом.

– Камень кладем на совесть, Андрей Петрович, – писал он. – Фундамент под генератор залили такой, что и крепостную стену выдержит. Трубу вывели высокую, чтоб дым в сторону города не шел. Рабочие ворчат на строгость, но жалованье получают вовремя, так что стараются.

Но вместе с успехами пришли и политики. Строгановы, почувствовав, что керосиновая монополия – это лишь верхушка айсберга, прислали нового переговорщика. На этот раз это был человек иного склада – тихий и вежливый, с манерами старого дипломата. Он предложил инвестиции. Огромные суммы, способные покрыть строительство сетей во всем Екатеринбурге за один сезон.

Я сидел напротив него в конторе, слушая вкрадчивую речь.

– Мы не просим секретов, Андрей Петрович, – мягко произнес гость. – Мы лишь хотим быть частью этого великого начинания. Капиталы Строгановых ускорят ваш триумф.

– Капиталы приходят вместе с советами, – ответил я. – А советы со временем превращаются в приказы.

В итоге мы сторговались. Я взял деньги на расширение, но в контракте, который Степан выверил до запятой, было четко прописано: контроль над технологией, управление станцией и право на все патенты остаются за моей артелью. Строгановы получали процент от прибыли и гарантированное освещение своих объектов. Это был опасный компромисс, но без него мы бы застряли в Лисьем Хвосте еще на пару лет.

Демидов, узнав о сделке, прислал короткую записку: «Строгановым верить – в лесу мерзнуть. Но раз деньги взял – строй и мне. Невьянск не хуже Екатеринбурга, а дыма у нас больше». Он не хотел отставать. Это была конкуренция, которая гнала нас вперед быстрее любого пара. Мирон уже начал собирать первый токарный станок с прямым приводом от электрического двигателя по моим эскизам. Это была мечта любого мастера – станок, который не зависит от общих валов и ремней под потолком.

* * *

К середине сентября наступил день испытаний. Первый промышленный генератор был установлен на прииске. Пятьдесят лампочек – целая гирлянда стеклянных пузырей – были развешаны по главной улице и в мастерских.

Весь поселок собрался у конторы. Люди стояли в сумерках, перешептываясь и поглядывая на высокие столбы с проводами. Игнат со своими казаками следил за порядком, хотя в этой тишине чувствовалось скорее благоговение, чем угроза бунта.

– Давай, Мирон, – скомандовал я.

Рокот дизеля в пристройке сменил тональность – генератор принял нагрузку. Ремень запел свою высокую песню. Я нажал на рубильник.

Поселок вспыхнул. Пятьдесят огней одновременно прорезали темноту, превращая грязную улицу в залитый светом островок. Это не было желтое мерцание керосина. Это был чистый, белый свет, который выхватил из темноты каждую щепку на дороге, каждое удивленное лицо в толпе. Люди не кричали. Они просто замерли, ослепленные этим рукотворным днем.

– Красота-то какая… – прошептал кто-то за моей спиной.

Аня стояла рядом, прижимаясь к моему плечу. Она смотрела на лампы, но в её взгляде я видел не только восторг, но и привычную практичность.

– Андрей, лампы керосиновые в бараках не снимай, – тихо сказала она.

– Почему? Ты же видишь – работает всё.

– Вижу, – она повернулась ко мне. – Но одна авария на твоем генераторе, один лопнувший провод или ремень – и мы все окажемся в полной темноте. Пусть висят, они не просят есть.

Я улыбнулся и притянул её к себе. Она была права. Мы строили будущее, но стояли еще на зыбкой почве настоящего.

Этой же ночью радиостанция в Лисьем Хвосте впервые заговорила на полную мощь. Питание от генератора вместо капризных и слабых гальванических банок дало такой сигнал, что Раевский едва не подпрыгнул у приемника.

– Чисто, Андрей Петрович! – крикнул он, вглядываясь в прибор. – Невьянск слышит нас напрямую, без ретранслятора на сопке! И Тагил отозвался, правда обратный сигнал через ретрансляторы идет! Мы теперь не просто перестукиваемся!

Я сел за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. План на пять лет. Екатеринбург – первая точка. Затем Невьянск, Тагил. Дальше – Пермь и Кунгур. Сеть электростанций, связанных телеграфом и железной дорогой. Империя энергии.

Аня заглянула в контору, когда я уже заканчивал чертить линии будущих сетей.

– Ты сейчас рисуешь будущее целого региона на одном листе бумаги, – заметила она, подходя и обнимая меня.

– А ты его посчитаешь и скажешь, сколько это стоит, – я поднял на неё глаза.

Она взяла листок, пробежала глазами по названиям городов и цифрам предполагаемой мощности. Её губы беззвучно шевелились. Через пару минут она назвала примерную сумму. Я невольно свистнул – цифра была астрономической.

– Окупится за три года, – уверенно добавил я. – Электричество будет дороже керосина для купцов и города, это факт. Но для нас его производство выйдет дешевле, чем литра керосина. Вся маржа останется в артели. Мы будем продавать не просто свет, мы будем продавать время и производительность.

Аня кивнула и поцеловала меня.

– Работай, великий комбинатор. Димке нужно наследство, которое не заржавеет.

Я вышел на крыльцо. Поселок «Лисий Хвост» светился в ночи, словно упавшее в тайгу созвездие. Окна домов сияли ровно, без дымного мерцания фитилей. Где-то в темноте в цеху всё так же ровно молотил «Зверь», чеканя ритм новой эпохи. Я смотрел на этот кусочек двадцать первого века, который мы вырвали у времени и заставили прижиться в суровых уральских хребтах.

Холодный ветер донес запах хвои и солярки. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как уходит напряжение последних месяцев. У меня была семья, были верные соратники и была сила, бегущая по проводам. Вот теперь я точно дома.

Глава 22

Декабрь навалился на «Лисий Хвост» той особенной, плотной тишиной, которая бывает только после большого снегопада. За окном конторы тайга стояла укутанная в белое, замерев под тяжестью пухлых шапок на еловых лапах. Я сидел за массивным столом из мореной лиственницы, и в печи, сложенной Архипом еще в позапрошлом году, негромко потрескивали дрова.

Смешно сказать, но от этой привычки я так и не смог отделаться. В кабинете работала батарея центрального отопления, исправно гонявшая тепло по чугунным трубам. В доме стояло сухое и ровное тепло, какого не знавали ни в одном боярском тереме. Но без живого огня за слюдяной заслонкой мне чего-то не хватало. Наверное, это было то же самое ощущение, что заставляло Ефима Алексеевича по привычке шарить глазами в поисках манометра давления пара. Рудимент прошлой жизни, с которым я расставаться не хотел.

Над головой горела лампочка. Обычная стеклянная груша с угольной нитью, закрепленная в латунном патроне на скрученном медном шнуре в изоляции. Её свет ложился на стол ровным, немигающим пятном, без той суетливой дрожи, которой страдали даже лучшие наши керосинки. Я поднял глаза и секунду смотрел на тонкую нить внутри колбы. Малиновый накал в сердце прозрачного пузыря. Я всё еще не мог к этому привыкнуть до конца.

На краю стола громоздилась стопка отчетов за уходящий год. Аккуратные столбики цифр Ани, каллиграфические сводки Степана, сухие рапорты Ермолая с Алтая, технические записки Мирона и Раевского. Тяжесть прошедших двенадцати месяцев, спрессованная в три пальца бумаги.

Я отодвинул всё это в сторону. Сегодня мне хотелось другого.

Достав из ящика стола чистый лист плотной бумаги, я обмакнул перо в чернильницу. Писать рапорт? Уже писан. Письмо в Петербург? Степан готовит конверты пачками. Нет. Мне хотелось написать что-то такое, что я сам бы не сразу смог определить. Дневник, пожалуй. Или письмо, которое прочтет когда-нибудь Димка, если ему это будет нужно.

Что он увидит в этих строках? Сухой перечень заводов и верст? Или услышит сквозь бумагу, как несколько лет назад его отец сидел в чужом лесу, не понимая, почему небо вдруг стало другим?

Я макнул перо в чернильницу и начал.

Перо поскрипывало в тишине, а я пытался уложить в строки то, что не укладывалось. Дизельный двигатель стоит на семи вездеходах и трёх локомотивах. Две стационарные станции мелют зерно и крутят генераторы. Три перегонных куба гонят керосин, который развозится по шести губерниям в железных бочках с нашим клеймом. Семьдесят верст рельсового пути между Невьянском, Тагилом и «Лисьим Хвостом». Сеть, которую никто бы не смог представить даже в самом буйном бреду.

Перо вывело цифру триста двадцать. Столько людей состояло в списках нашей артели. Еще пятьдесят человек – образованные специалисты, инженеры, врачи, чертежники. Шестьдесят детей в школе. Двое врачей в лазарете, где смертность за год оказалась ниже, чем в иных столичных приходах. Я вспомнил, как когда-то Казанцев приехал сюда в старой шинели и с единственным саквояжем. Теперь у него было царство, где он правил стерильностью и порядком.

Экономика. Доход от нефти обогнал золото еще летом. Железная дорога приносила серебра больше, чем я смел надеяться. Галоши и резиновые подошвы стали скучным, но надежным ширпотребом, обеспечивающим базовый оборот. Государственные заказы на марганцевую сталь и радио держали Невьянский завод загруженным до предела.

Я писал, и перо всё больше скрипело от нажима, потому что за каждой цифрой вставало лицо. За пудами намытого золота на Алтае – обветренное лицо Ермолая. За верстами рельсов – седеющая борода Кузьмича. За склянкой керосина – близорукий прищур Северцева. За каждой катушкой медной проволоки – десятки мастеров из Невьянска.

Я отложил перо. Лампочка над головой гудела так тихо, что звук можно было расслышать только в абсолютной тишине конторы. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на неё уже минут пять, не отрываясь.

* * *

Хрупкая стеклянная колба. Тонкая угольная нить, закрепленная на медных держателях. Пока по ней идет ток из мастерской, она будет светить. Если Мирон ошибется с регулятором или Лебедев просчитается с обмоткой, или Архип плохо выкует подшипник для генератора, оборвется провод на морозе, снаружи – нить погаснет. И весь мой свет над этим столом рассыпется в уральскую темноту.

Но пока в мастерской молотит «Зверь», Мирон поправляет передачу, а Архип бьет молотом, пока Аня считает копейки в гроссбухе – свет будет. Стоит одному звену выпасть, как всё полетит в тартарары. Империя из стали и меди держалась не на императорских указах и даже не на нефти. Она держалась на людях, которые знали свое дело и верили.

Память, без всякого предупреждения, выдернула меня из настоящего. Я увидел себя таким, каким появился на этой земле. Тот человек был испуган, растерянный и считающий минуты до смерти в чужой тайге. Сейчас он казался мне каким-то далеким родственником. Двоюродным братом, которого я знал плохо, но помнил сентиментально.

Вспомнился Прохор. И Захар. Сейчас Прохор работал бригадиром на «Змеином» прииске и получал премию за перевыполнение плана. Захар женился на вдове из соседней деревни и исправно привозил провиант для тепляков. Вот так и выходит: те, кто когда-то волок меня за шкирку к приказчику, теперь выполняли мои распоряжения и, что важнее, делали это на совесть.

Я усмехнулся про себя. Странная штука эта жизнь. Кто казался несокрушимой скалой – рассыпался в песок. А тот, кого волокли в пыли, сидит теперь за столом из лиственницы под светом электрической лампы.

Вспомнился и тот день, когда «Зверь» завёлся в первый раз. Обратный удар, Архипова рука, обожженная веревкой, крик Мирона, а потом – тишина, в которой мы все поняли, что ошиблись с фазой впрыска. Три попытки. Три дня каторги. И то мгновение, когда двигатель наконец-то схватил и повел устойчивые триста оборотов. Я тогда записал в журнал: «Зверь проснулся». Коротко и сухо. Но руки у меня в тот момент дрожали так, что чернила капнули на страницу, оставив пятно.

* * *

Дверь тихонько скрипнула. Я не обернулся сразу – знал этот скрип лучше любого голоса. Аня заходила ко мне вечерами без стука. Это было наше негласное правило: в конторе, как и в спальне, между нами не должно быть запертых дверей.

– Снова сидишь в полумраке, Воронов?

Она вошла с Димкой. Сын держал маму за руку, но сам вышагивал важно и основательно. Как только они переступили порог, он тут же вывернулся, щурясь на лампу, и потянул ладошку вверх, к свету.

– Но-но, Димка – Аня перехватила его запястье почти без усилия. – Горячая. Я же тебе говорила.

Сын обиженно засопел, но руку опустил.

– Ты пишешь? – Аня подошла ближе, заглядывая через плечо. Димка, не теряя времени даром, запустил пальцы мне в волосы и потянул, коротко и решительно.

– Эй, наследник, полегче с отцом, – я перехватил его руку и поцеловал в крошечную ладошку, пахнущую молоком и чем-то тепло-детским, неопределимым. – Пишу, Ань. Не знаю, что это будет. Что-то вроде дневника.

Она прочитала несколько строк и приподняла бровь.

– Для Петербурга сухо. Для Димки – слишком много цифр.

– Значит, для меня самого.

Аня села на край стола – в своей манере, без церемоний, как привыкла сидеть в мастерской рядом со мной над чертежами. Димка тут же перебрался к ней на колени и замер, разглядывая лампочку с почтительного расстояния.

– Ты сегодня странный, – заметила она тихо.

– Год заканчивается. Поневоле станешь.

– И что считаешь?

– Нить считаю, – я кивнул на лампу. – Смотри, Ань. Вот она горит. Пока по ней идет ток, у меня над столом светло. А ток идет только потому, что у нас всё сложилось. Дизель не заклинило, генератор собран правильно, провод не перетерло на столбе. Сто мелочей держат один огонёк.

Аня помолчала, склонив голову.

– Ты боишься, что порвется?

– Я знаю, что когда-нибудь порвется. Не эта, так другая. Вопрос в том, успеем ли мы до этого момента натянуть еще сотню таких же.

Димка на её коленях вдруг громко и серьёзно сказал:

– Папа.

И показал пальцем на лампочку, потом на меня, потом снова на лампочку. Будто объяснял мне связь, которую я сам должен был понимать.

Мы с Аней переглянулись и рассмеялись.

* * *

Ночью спал я плохо. Что-то крутилось в голове – не тревога, а предчувствие нового утра, которого почему-то хотелось дождаться, как когда-то в детстве ждешь первого снега. Встал я, когда за окном еще чернела ночь, но восток уже тронуло тонкой серой полосой.

Тихо оделся, стараясь не разбудить Аню. Натянул овчинный тулуп, взял с вешалки меховую шапку. Димка сопел в своей кроватке, раскинув руки.

На крыльце меня встретил мороз. Не колючий и злой, а какой-то чистый, вымывающий изнутри усталость. Я встал у перил, вдыхая полной грудью. Воздух пах хвоей, дымом печей и еще чем-то неуловимым. Наверное, так пахнет утро, которое начинается не с отчаяния, а с работы.

Розовая полоса рассвета над хребтом медленно разливалась, забирая у ночи кусок неба за куском. Тайга внизу лежала укутанная в белое, и над ней тонкими ровными столбиками поднимался дым из труб посёлка. Десятки столбов. Каждый из них – это печь в доме, а каждый дом – это семья.

Я стоял и слушал.

Издалека, из пристройки рядом с мастерской, доносился ровный, басовитый гул стационарного дизеля. Сердце «Лисьего Хвоста» работало без перебоев. Этот звук я научился различать не то что среди прочих шумов, а даже сквозь сон – если тон хоть чуть-чуть менялся, я просыпался сам, еще до того, как Мирон прибегал с докладом.

Чуть позже из мастерской донесся резкий визг металла о металл. Мирон запустил токарный станок – тот самый, с прямым приводом от электрического двигателя, гордость этого года. Визг перешел в ровное гудение. Очередная деталь рождалась из куска стали под руками этого парня.

Следом, словно отвечая мирному напеву станка, раздались глухие удары молота. Архип. Кузнец не умел работать тихо. Эти удары, от которых под ногами едва заметно подрагивал дощатый настил крыльца, были его способом говорить миру: я здесь и я работаю.

Где-то на противоположном конце посёлка зазвенел колокольчик. Тихон Савельевич созывал детей на первый урок. Я прислушался и уловил скрип сапог по снегу – по тропинке от бараков к школе бежали мелкие фигурки в тулупчиках. Сапоги у всех были на резиновых подошвах, и этот скрип был особенный – не деревянный, не кожаный, а упругий и мягкий.

Со станции донесся густой медный рев. «Черепан» разводил пары. Я усмехнулся в воротник. Пара у локомотива не было и быть не могло – они были дизельные. Но Ефим Алексеевич приладил к кабине медный рожок и каждое утро важно дул в него перед первым рейсом. «Без гудка, Петрович, не поезд, а телега», – ворчал мастер, когда я однажды попытался подшутить над его ритуалом. С тех пор я ему не перечил. Пусть будет гудок. Привычки – вещь хорошая.

За спиной в доме послышалось шевеление и голос Ани. Она что-то говорила Димке – тихо и нараспев, с той мягкостью, которую приберегала только для сына и для меня в редкие минуты, когда я позволял себе её увидеть.

* * *

Из-за угла барака выступила знакомая фигура. Игнат. Выправка даже в толстом армяке читалась безошибочно.

Он подошёл к крыльцу, остановился в трех шагах и козырнул по-уставному. Жизнь на прииске не выбили из него эту привычку.

– Доброго утра, Андрей Петрович. На постах тихо, на складах всё по описи, лошади кормлены, люди здоровы. Происшествий за ночь не было. Разрешите идти?

– Иди, Игнат. И спасибо.

Он чуть наклонил голову – не кивок подчиненного, а скорее жест равного – и пошел дальше, скрипя снегом. Я смотрел ему в спину и думал о том, что этот человек был под Бородино и брал Париж, а теперь обходит с утренней проверкой уральский прииск в тайге. За все годы он не пожаловался ни на что, ни разу. Нашел здесь то, чего, наверное, не смог найти после войны – не награды, не пенсию, а смысл. Место, где его выправка и дисциплина не воспринимались как чудачество отставника, а шли в дело.

Из леса, со стороны северной тропы, показалось движение. Фома. Быстрый и легкий, он шел на лыжах, сделанных Елизаром по старому таёжному обычаю, скользя между стволов, как тень, и через минуту уже был у конторы. Отряхнул снег с рукавиц, коротко поклонился.

– Утренний рапорт, Андрей Петрович. На Синтуре добыча идет ровно, за вчерашний день бочек набежало девять. Дорога до третьего тепляка чистая, волки крутились, но близко не подходили – собаки отогнали. Керосин Северцев ждет на станции к полудню, я людей предупредил.

Я смотрел на этого парня и вспоминал, как Фома удивленно смотрел на любые мои новшества. А теперь он руководил всей нефтяной логистикой от Лисьего Хвоста до Синтура. Семьдесят верст таёжных путей, восемь тепляков, бригады, возчики, бочки, сани, вездеходы – всё это держалось в его голове, как будто он с детства учился в петербургской академии, а не в избе старовера.

– Иди, отдохни с дороги, – сказал я ему. – Потом к Ане зайди, она тебе по складам сверку даст.

Фома кивнул и скользнул на своих лыжах в сторону жилых домов.

Из избы, стоявшей чуть на отшибе, у самой кромки леса, вышел Елизар. Борода его за эти годы поседела окончательно, иней садился на неё мгновенно, превращая старика в некий отголосок сказочного образа, какими пугали детей в деревнях. Посох в руке, валенки подшиты свежей кожей. Он шел к бане, не торопясь, как ходил всю жизнь. Увидев меня на крыльце, приподнял слегка руку – молчаливое «доброе утро» от человека, который когда-то пустил пришельца из другого мира в свой дом, потому что я спас его внучку от кашля и от смерти. Я коротко кивнул в ответ.

Со стороны кухни послышалось громыхание. Марфа показалась в проеме со здоровенным котлом, из которого поднимался пар. Утренняя каша для забойной смены. За ней семенили две молодые поварихи с корзинами хлеба и шикали друг на друга, потому что Марфа, услышав слишком громкое слово, могла и подзатыльник отвесить.

– Не мешкай, Фрося! Люди с ночи голодны, а ты тут лясы точишь!

Я усмехнулся. В этой кухонной суете был тот ритм, который нельзя было имитировать. Надежный и привычный, кормящий триста человек каждое утро без перебоев.

Мимо конторы прошагала группа мужиков. Семён вел бригаду артельщиков на смену в штольню. У каждого на поясе болталась небольшая керосиновая лампа в жестяном кожухе и короткий молоток. На ногах – сапоги с нашими подошвами.

Семён заметил меня и приподнял шапку.

– Доброго здоровья, Андрей Петрович.

– И тебе, Семён. Как шурф второй идет?

– Порода помягче пошла, должно быть, к обеду до третьего горизонта дойдем.

Я кивнул. Семён был одним из первых, кто поверил мне, когда у меня за душой не было ничего, кроме обещаний. Теперь у него была своя изба, жена и двое ребятишек.

Я обвел взглядом всё это разом. Посёлок, людей, дым из труб, рельсы, уходящие в сторону Невьянска, провода электрической линии, тянущиеся от мастерской к школе и к конторе, вездеход у ворот ремонтного бокса, голос Ани и суета Димки в доме за спиной. И внутри у меня что-то сжалось, сильно и горячо, на той самой тонкой грани, где боль и счастье неотличимы.

Я не обманывал себя. Впереди – Крымская война, которая придет через тридцать лет, и к ней нужно готовить не просто армию, а промышленность. Впереди – крепостной вопрос, который душит экономику, как петля на шее. Впереди – Аляска, которую в моем прошлом додумались продать. Впереди – тысяча проблем, каждая из которых способна порвать нить. Но сейчас, в это морозное декабрьское утро, я позволил себе минуту покоя.

Дверь за спиной скрипнула, и на крыльцо вышла Аня с Димкой за руку. Он зажмурился от яркого света, отраженного от снега, и сразу потянул ручку вверх, к розовому небу, пытаясь ухватить облако. Облако, как назло, плыло высоко.

Аня встала рядом, прижалась плечом к моему плечу. В домашних валенках, накинутом поверх платья тулупчике, без шали – выбежала на минуту. Её щека у виска была теплой.

Мы стояли так молча. Муж и жена. Двое людей, которых жизнь свела в самом невероятном месте и времени, какое только можно было вообразить.

– Знаешь, о чём я думаю? – проговорил я наконец, не отрывая взгляда от горизонта.

– О дизеле, – ответила Аня без тени сомнения.

Я рассмеялся – от души, так, что Димка удивленно повернул голову и посмотрел на меня с серьезным недоумением.

– Нет, Ань. Не о дизеле. О том, что если бы тогда назад кто-нибудь сказал, что я буду стоять на крыльце бревенчатого дома посреди уральской тайги, с женой-инженером, сыном на руках и дизельным заводом за спиной, я бы решил, что этот человек хлебнул лишнего.

Аня поправила шапочку на голове сына, заправила ему выбившийся вихор.

– А я бы решила, что он хлебнул недостаточно.

Мы переглянулись и одновременно улыбнулись – той улыбкой, которая не требует слов, потому что за ней стоят сотни ночей над чертежами, десятки вытянутых из огня положений и тысячи мелочей, из которых за три года сплелась наша общая жизнь.

Из мастерской донесся рев заведенного дизеля. Мирон прогревал «Ерофеича» перед утренним рейсом к теплякам на Синтур. Звук был грубый, пахнущий соляркой и горячим металлом, и в эту секунду он показался мне самой красивой музыкой на свете. Лучше Пушкина при керосиновой лампе и рождественских колоколов.

Я повернулся к Ане, коснулся губами её виска. Потом тронул пальцем щеку сына. Димка, почувствовав это улыбнулся.

Я сошел с крыльца.

Снег скрипнул под сапогами. Над посёлком медленно поднималось солнце, заливая тайгу жидким золотом.

Андрей Петрович Воронов. Бывший водитель вездехода «ТРЭКОЛ». Бывший фельдшер скорой помощи. А ныне – советник коммерции, промышленник, муж и отец. Я шёл к мастерской, засунув руки в карманы тулупа, и впереди меня ждал новый день. Новая задача. Очередная ступенька.

Шаг за шагом.

Трак за траком.