Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноют плечи.

– О том, Анюта, что три года назад я очнулся в лесу в обносках, без гроша в кармане и даже без собственного имени. А сейчас… сейчас у меня есть семья, завод, железная дорога под окнами и письма от генералов, которые называют меня гением. Даже самому не верится.

Аня фыркнула, подходя ближе и кладя руку мне на плечо. Ее пальцы были теплыми, а взгляд с улыбкой.

– И грязь под ногтями, как у самого последнего подмастерья в кузне, – заметила она, кивнув на мою ладонь.

Я посмотрел на свои руки. Кожа на ладонях задубела, в поры намертво въелось машинное масло и металлическая пыль, а на указательном пальце красовалась свежая мозоль. Это были руки рабочего человека, а не салонного льва.

– Именно так, Ань, – я сжал ее ладонь в своей. – И знаешь, это гораздо лучше, чем любые белые перчатки. С такой грязью я точно знаю, что всё, что за окном, я построил сам, а не выпросил у случая.

Глава 20

В этом году зима показывала себя во всей своей красе. Она вгрызалась в стены мастерской с каким-то особенным остервенением. Ветер свистел в щелях, но внутри «электрического кабинета» было жарко. Мы с Раевским и Лебедевым последние три дня практически не выходили наружу, существуя в облаках канифоли и перегретого масла. Перед нами на верстаке, закрепленный на станине из мореного дуба, стоял он – наш генератор второго поколения.

Это была уже не та примитивная игрушка, с которой мы баловались в начале лета. Раевский превзошел сам себя. Он настоял на использовании мягкого невьянского железа для сердечника – его пришлось долго отжигать в печах Архипа, чтобы добиться нужной пластичности магнитного потока. Якорную обмотку уложили виток к витку. Медную проволоку тянули на заводе Демидова по моим чертежам, и каждый сажень Раевский проверял лично, бракуя малейшие наплывы. Но главной моей гордостью был коллектор. Щетки из тонких латунных пластин прижимались к медным ламелям с тихим, сухим шелестом, обещающим стабильность, а не ворох случайных искр.

– Пора, Андрей Петрович, – негромко произнес Лебедев.

Его пальцы, испачканные графитовой смазкой, мелко дрожали, когда он накидывал приводной ремень на маховик «Зверя». Наш стационарный дизель, работавший в соседнем помещении, ровно и мощно молотил поршнем, качая воду и вращая мельничные жернова. Теперь мы подсаживали на его вал вместо первого прототипа генератора новую нагрузку.

Я кивнул. Лебедев плавно перевел рычаг натяжного ролика. Ремень натянулся, запел на высокой ноте, и вал генератора начал вращаться. Сначала медленно и неохотно, но через несколько мгновений он уже превратился в тусклое и размытое пятно. Раевский тут же припал к вольтметру. Этот прибор мы собирали на коленке: магнитная стрелка над катушкой, шкала, размеченная по числу гальванических элементов.

– Есть движение… – Раевский затаил дыхание. – Стрелка пошла. Десять… двенадцать… Андрей Петрович, она замерла и стоит на одной отметке! Стабильно!

* * *

Лампочки стали моим личным наваждением. В будущем это кажется элементарным, но здесь каждая колба была битвой. Шварц, стеклодув из Екатеринбурга, чуть не поседел, пока мы подбирали состав стекла. Оно должно было выдерживать жар и не лопаться при откачке воздуха. Старик проклинал всё на свете, вдувая жизнь в пузатые заготовки, а потом через тончайший хоботок пытался вытянуть из них воздух и успеть закупорить. Вакуумный насос, который мы собрали, работал плохо, но свою функцию выполнял.

Но сложнее всего оказалась нить. Бамбука на Урале не водилось, а заказывать его из Китая – значило ждать вечность. Я вспомнил про Эдисона и его тысячи опытов. Мы пробовали всё: конский волос, обугленные щепки, тонкую проволоку. В итоге остановились на льняной нити. Мы вымачивали её в сахаре, обжигали в закрытых тиглях без доступа воздуха, превращая в хрупкий углеродный скелет.

Из сотни попыток выжили десять. Десять стеклянных пузырьков с медными усиками-контактами, внутри которых замерла черная дуга уголька. Они выглядели жалкими и неказистыми, но в них была заключена магия, которую я принес через века.

– Куда их вешать будем, Андрей? – спросила Аня, заходя в мастерскую и с опаской обходя гудящий агрегат.

Я вытер руки и посмотрел на жену.

– В школу, Ань. В конторе и так керосинок хватает, а детям свет нужнее. Пусть привыкают к тому, что тьма – это просто отсутствие провода, а не закон природы.

Мы тянули линию два дня. Пятьдесят саженей медной проволоки на высоких деревянных столбах. Чтобы её не замкнуло первым же снегом, мы использовали нашу «мазутную резину» – тяжелый эластичный осадок, который получался после выпаривания фракций. Мы обматывали медь льняными лентами, пропитанными этой липкой дрянью, создавая первую в истории изоляцию. Мужики на прииске останавливались, задрав головы, и гадали, зачем барину понадобилось развешивать силки для птиц между мастерской и школой.

* * *

Вечером в классе собрали всех детей – двадцать человек сидели за партами, кутаясь в теплые куртки и недоуменно поглядывая на странные стеклянные груши, развешанные вдоль стен. Под потолком еще чадили привычные керосинки.

Тихон Савельевич, школьный учитель, нервно поправлял галстук. Он знал, что сейчас произойдет что-то важное, но его академический ум всё еще сопротивлялся очевидному.

– Андрей Петрович, – он подошел ко мне, понизив голос. – Вы уверены? Дети ведь испугаться могут. Огонь в стекле, без фитиля… Это ведь изрядно на колдовство смахивает.

– Это не колдовство, Тихон Савельевич, – я улыбнулся, кладя руку на рычаг медного рубильника, закрепленного на стене. – Это просто физика.

Я посмотрел на Раевского, стоявшего у окна. Он дал знак – генератор в мастерской вышел на нужные обороты. Я глубоко вздохнул, чувствуя напряженность момента.

Рывок вниз. Медный нож вошел в зажимы с коротким сухим щелчком.

Секунду ничего не происходило, а потом угольные нити внутри колб начали наливаться тусклым малиновым светом. Еще мгновение – и они вспыхнули. Ровный и невероятно чистый свет залил класс, вытесняя желтушное мерцание керосинок. Тени на стенах замерли, стали четкими и резкими.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как вода перетекает в батареях. Дети замерли с открытыми ртами. Маленькая Анюта, дочка Семёна, медленно поднялась с места и на цыпочках подошла к ближайшей лампе. Она вытянула тонкую ручонку, пытаясь поймать этот свет, коснуться его.

– Осторожно, маленькая, – я перехватил её ладонь. – Колба горячая. Она живая, пока по ней бежит сила.

Девочка посмотрела на меня с таким неземным восхищением, что у меня перехватило горло. В её глазах отражались десять маленьких солнц, и в этот миг я понял, что всё, что мы делали до этого – рельсы, золото, сталь – было лишь подготовкой к этой минуте.

Тихон Савельевич медленно снял очки. Он долго протирал их дрожащими руками, глядя на страницы открытого букваря, которые теперь были видны до последней закорючки.

– Невероятно… – прошептал он, и на его глазах выступили слезы. – Свет без дыма. Свет, который не дрожит от сквозняка.

Раевский стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он не улыбался, он считал. Я видел, как его губы беззвучно шевелятся, подводя итог: десять ламп, пятьдесят саженей провода, одна катушка меди. Его мир сухих формул и гальванических опытов, только что стал материальным, ощутимым и нужным людям.

В дверях показалась массивная фигура Елизара. Старовер долго стоял на пороге, прикрыв глаза ладонью от непривычной яркости. Он медленно подошел к одной из ламп, долго разглядывал её, не касаясь, а потом перевел взгляд на меня.

– Андрей Петрович, – голос его звучал с каким-то новым, почтительным оттенком. – Вот это уже на подлинное чудо похоже. Даже я, старый пень, не могу в толк взять: огня нет, масла нет, а сияет ровно солнце в полдень. Откуда берется-то?

– Из движения, Елизар, – я приобнял старика за плечи. – Там, в мастерской, дизель крутит медную катушку. Катушка рождает силу, которая бежит по проводу и зажигает эту нить. Всё честно, по законам природы. Без обмана и без колдовства. Просто мы научились эту силу ловить и направлять туда, куда нам нужно.

Елизар покачал головой, всё еще не веря до конца.

– Сила в проволоке… – пробормотал он. – Ну, коли так, то добрая это сила, значит. Для детишек – самое оно. Им в темноте-то глаза портить не дело.

Я смотрел на детей, которые уже начали перешептываться, тыкать пальцами в лампочки и смеяться. В этом маленьком классе на краю уральской тайги только что закончилось средневековье.

* * *

Сон не шел. Я сидел за столом, вслушиваясь в далекое, едва уловимое гудение «Зверя», которое теперь казалось мне пульсом спящего великана. Перед глазами все еще стоял тот ослепительный, чистый отблеск в глазах детей, когда угольная нить впервые разогнала тьму класса. Ладонь привычно сжимала карандаш, а на чистых листах бумаги уже рождались очертания того, что должно было прийти следом.

Я рисовал исступленно, словно боялся, что образы из будущего сотрутся из памяти и растворятся в морозном тумане Урала. Схемы электростанций, которые пока существовали лишь в моем воображении, линии передач, тянущиеся через тайгу на высоких мачтах, и, конечно, моторы. Не те громоздкие паровые монстры, что пожирали уголь и воду тоннами, а компактные электродвигатели. Я представлял, как они встанут в наших цехах, заменяя собой бесконечные валы и капризные кожаные ремни.

Внутри меня боролись два чувства: восторг первооткрывателя и практика. Я прекрасно понимал, что до промышленного триумфа электричества нам пахать и пахать. Десять лампочек в школе – это фокус, аттракцион. Для настоящего прорыва нужны были генераторы в десятки раз мощнее, надежная изоляция, которую не прошьет первым же осенним дождем, и трансформаторы. Без возможности повышать и понижать напряжение наши провода превратятся в бесполезные медные веревки, на которых будет замерзать энергия. Но первый колышек в эту землю я уже вбил.

– Андрей Петрович, вы бы хоть прилегли, – Мирон заглянул в контору, когда серые сумерки начали несмело подсвечивать края заиндевевших окон. – Уже сами на себя не похожи, одни глаза горят, ровно те лампы в школе.

Он подошел к столу, бесцеремонно разглядывая мои наброски. Парень не спал, кажется, ни минуты больше моего – его одежда всё так же пахла мазутом, а на щеке красовался свежий мазок графита. Его ум механика, не замутненный классическим образованием того века, впитывал идеи с пугающей скоростью.

– Глянь сюда, Мирон, – я постучал карандашом по чертежу небольшого агрегата. – Если мы соберем такой мотор и приладим его прямо к токарному станку, нам больше не понадобятся эти чертовы шкивы. Никаких обрывов ремней в разгар смены, никакой пыли. Включил – и точи.

Мирон замер, вглядываясь в линии. Я видел, как в его голове прокручиваются воображаемые шестерни. Он потер подбородок, и на его губах появилась та самая азартная улыбка, которую я видел у него перед запуском первого локомотива.

– Это же… это же каждый станок сам по себе будет, – прошептал он. – Не надо всю мастерскую гонять ради одной детали. Андрей Петрович, да это ж мы горы своротим! Давайте пробовать, а? Я Архипу закажу обмотку на оправке выковать, а сам коллектор переберу.

Я кивнул. Это была следующая высота, которую нам предстояло взять. Не ради красоты, а ради той самой эффективности, которая в этом суровом мире была единственным мерилом успеха.

Аня вошла в контору чуть позже, когда на столе уже высилась стопка пустых кружек из-под чая. Она не стала меня ругать. Просто положила передо мной исписанный столбиками цифр листок и села напротив, подперев подбородок ладонью.

– Я всё посчитала, Андрей, – её голос звучал спокойно, с той деловой интонацией, за которой скрывалась колоссальная работа. – Если мы будем использовать дизель, который и так крутится для мельницы или насосов, то электрический свет выйдет нам почти в десять раз дешевле керосина.

Она указала на итоговую сумму, и я невольно присвистнул. Аня умела бить в самое больное место любого промышленника – в кошелек.

– Керосин нужно гнать, разливать по бочкам, везти… А тут – только медная нить, но это разовое вложение, – продолжала она. – Это аргумент, Андрей. С такими цифрами мы любого купца или чиновника в свою веру обратим. Свет из движения – это не просто чудо, это чистая прибыль.

В дверях показался Северцев, за стеклами очков которого плескалось лихорадочное возбуждение. Он не думал о лампах или моторах, его манила сама суть тока.

– Электролиз, Андрей Петрович! – Северцев едва не опрокинул стул, размахивая руками. – Вы понимаете, что это дает химии? Пропуская ток через растворы, мы сможем вырывать чистые металлы из самой сути вещества. Щёлочи, кислоты… Мы запустим цеха, которые будут не варить, а диктовать природе свои условия этой самой силой.

В голове вдруг щелкнуло. Странное, почти физическое ощущение, будто в темном углу памяти внезапно зажгли фонарь. Я вспомнил не чертежи моторов, а строгие ряды таблицы, которую когда-то зубрил в другой жизни. Грандиозная система, упорядочившая хаос элементов.

Я молча схватил перо и придвинул к себе чистый лист бумаги. Северцев осекся на полуслове, его рука так и осталась висеть в воздухе. Мирон и Аня замерли, боясь даже вздохнуть. Они знали это выражение моего лица – когда я проваливался в глубины памяти, вытаскивая оттуда знания, которым здесь еще не было названия. В конторе воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь торопливым и местами нервным скрипом пера по бумаге.

Я чертил сетку, вписывал латинские символы и цифры, пытаясь восстановить стройную логику периодического закона. Водород, литий, бериллий… Я заставлял свой мозг работать на пределе, вытаскивая из подсознания группы и периоды. Это была карта мироздания, которую гениальному ученому только предстояло открыть только через четыре десятилетия. Пальцы сводило от напряжения, а на лбу выступила холодная испарина.

Прошло полчаса. Я отложил перо, чувствуя, как в висках пульсирует кровь. На листе красовалась та самая таблица, еще не полная, но уже несущая в себе железный порядок природы. Я сложил бумагу вчетверо и протянул её Северцеву. Тот принял её осторожно, словно хрупкое стекло.

– Завтра же отправь это в Тобольск, – произнес я, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости и возбуждения. – Лично в руки Ивану Павловичу Менделееву. Нет. Стоп. – Я напряг свою память. Менделеев вернется в Тобольск только через несколько лет. А до 1827 года он жил в Саратове. – В Саратов шли письмо. Ивану Павловичу Менделееву.

На полях я приписал короткую строчку: «Надеюсь, это поможет Вам». Северцев посмотрел на меня с немым вопросом, но я лишь качнул головой. Пусть у человека будет компас до того, как он отправится в это море.

Я смотрел на них – на Мирона, на Аню, на Северцева – и чувствовал, как наш проект наливается плотью. Мы превращались в сплоченный механизм, где каждый видел в электричестве свою грань будущего. Это был момент, когда знание окончательно становилось силой, способной менять судьбы не только отдельных людей, но и целой науки.

Даже наши военные, не остались в стороне. Артиллеристы, привыкшие мерить мир калибрами и пороховой гарью, пришли ко мне с предложением, от которого пахнуло настоящим двадцатым веком.

– Андрей Петрович, ежели эта искра через провод бежит, значит, ею и заряд поджечь можно? – Волков присел на край скамьи, разглядывая контакты на столе. – Представьте: мины вокруг поселка заложены, а мы в конторе сидим. Нажали рычаг – и привет незваным гостям. Никаких фитилей, которые в дождь тухнут.

– И прожекторы, – добавил я. – Если сделать лампу мощную и в зеркало её поставить, мы всю долину ночью видеть будем. Ни одна тень мимо не проскользнет.

Я записывал идеи в свою тетрадь, понимая, что Лисий Хвост скоро превратится в самую неприступную крепость на всем Урале. Мы строили не просто прииск, мы создавали технологический плацдарм.

* * *

В середине следующего дня прискакал курьер из Екатеринбурга с письмом от губернатора Есина. Его превосходительство спрашивал осторожно, явно боясь прослыть чудаком: правда ли, что Воронов заставил светиться стекло без огня? И если это не слухи, то губернатор желал бы видеть сие диво лично.

Я усмехнулся, макая перо в чернильницу.

– Что писать будем, Андрей Петрович? – Степан заглянул через плечо. Я протянул ему перо, уступая ему место:

– Пиши так: «Ваше превосходительство, слухи бледнеют перед реальностью. Приезжайте весной, когда подсохнут тракты. К тому времени мы попробуем осветить не только школьный класс, но и весь поселок».

Степан только крякнул, старательно выводя буквы. Обещание было дерзким, почти на грани авантюры, но я знал – мы это сделаем. Лебедев уже набрасывал проект генератора на двадцать пять ламп, Архип в кузне готовил фильеры для вытяжки новой порции медной проволоки, а Шварцу в город улетел срочный заказ на сотню стеклянных колб. Конвейер прогресса, который я запустил, теперь было не остановить.

Вечером, когда дневная суета немного улеглась, я снова пришел в школу. Там было пусто, пахло свежевыструганными партами и старой бумагой. Я щелкнул рубильником, и десять маленьких угольных солнц привычно прогнали тени по углам.

Я сел за учительский стол, раскрыл книгу и начал читать. Это была простая история, но в свете электрической лампы она приобретала совершенно иной смысл. Я ловил себя на мысли, что этот момент – человек, читающий вслух в уральской тайге в начале 19 века при свете электричества – пожалуй, самая фантастическая сцена во всей моей жизни. Больше, чем локомотивы и радио. В этом свете была тихая, неоспоримая победа разума над первобытным мраком.

– Домой, Андрей, – Аня тихо вошла в класс, кутаясь в шаль. – Хватит светить наукой, ты уже все буквы выучил. Сын проснулся, тебя требует.

Я посмотрел на неё, потом на сияющие колбы под потолком.

– Иду, Ань. Сейчас.

Я подошел к рубильнику и рванул рычаг вверх.

Свет погас мгновенно. Школа погрузилась в привычную темноту, которую лишь слегка разбавлял холодный лунный свет, пробивающийся сквозь морозные узоры на окнах. Тьма навалилась тяжелым одеялом, но теперь она больше не казалась мне вечной или угрожающей. Она стала временной, почти ручной. Я точно знал, что завтра снова нажмут на этот рычаг и вернут день в любой момент.

В этом и заключался наш прогресс. Не в громоздких и пафосных прорывах, о которых пишут в газетах, а в этом тихом и в чем-то будничном расширении границ возможного. Шаг за шагом.

Глава 21

Май на Урале – время коварное. Вчера еще тайга дышала ледяным оцепенением, а сегодня солнце припекает так, что деготь на сапогах начинает плавиться. Я стоял на дощатом перроне Лисьего Хвоста, щурясь от яркого света, и слушал, как поет сталь. Гул приближающегося поезда шел по рельсам задолго до того, как из-за поворота вынырнул приземистый локомотив «Черепан».

Губернатор Есин прибывал с помпой. Демидов в Невьянске явно постарался впечатлить гостя, раз уж отправил его к нам по железной дороге. Когда состав, лязгнув сцепками и замер у склада, окутанный сизым маревом выхлопа, из вагона посыпалась свита. Чиновники в мундирах, пара офицеров с кислыми лицами и секретарь, который уже на подножке начал что-то строчить в блокноте.

Сам Есин выходил последним. Он не торопился. Спрыгнув на настил, он на мгновение замер, опираясь на трость, и обвел поселок взглядом человека, который ожидал увидеть всё те же небольшие черные срубы, которые он видел тут в последний раз когда приезжал, а попал в механическое чрево будущего. Он смотрел на рельсы, по которым только что приехал, на четкий строй мастерских и на огромные трубы, выплевывающие в небо дым. В его глазах читался восторг, какой бывает только у детей при виде заморской диковины.

– Воронов, голубчик, – выдохнул он, направляясь ко мне. – Я ведь думал, Павел Николаевич в Невьянске присочинил спьяну. Про дорогу, про самоходки ваши… Но это… Это же форменный Петербург, только в лесу!

– Рады видеть вас, Ваше Превосходительство, – я пожал его руку. – Петербург у нас только в чертежах, а пока – обычный рабочий прииск. Позвольте показать, на что ушли ваши инвестиции и наше время.

Экскурсия превратилась в марш-бросок по технологическим рубежам. В мастерской Мирон запустил стационарный дизель. Гул двигателя заставил чиновников вздрогнуть и попятиться, но Есин, напротив, подошел почти вплотную. Он наблюдал за мерным движением поршней с каким-то жадным любопытством. Я объяснял принцип сгорания топлива, стараясь не зарываться в термины, и видел, как губернатор кивает, схватывая суть быстрее своих секретарей.

У перегонного куба Северцев устроил небольшое шоу. Он продемонстрировал струю прозрачного керосина, выходящую из змеевика.

– Вот он, Ваше Превосходительство, – Северцев наполнил склянку и поднес к свету. – Чистый свет Урала. Без гари, без смрада.

Есин понюхал жидкость, хмыкнул и перевел взгляд на дымящиеся баки мазута.

– И всё в дело идет? – спросил он, щурясь.

– Всё до последней капли, – ответил я. – Мазут греет бараки, солярка крутит моторы. Природа не терпит пустоты, а мы не терпим убытков.

В лазарете Казанцев развернул свою тихую оборону. Губернатор замер на пороге, пораженный запахом хлорки и ослепительной белизной простыней.

– У вас здесь чище, чем в губернаторской резиденции перед Пасхой, – заметил офицер из свиты, брезгливо поглядывая на свои запыленные сапоги.

– У нас здесь не резиденция, господин поручик, – отрезал Казанцев. – Здесь жизнь спасают. А жизнь микробов не любит.

Есин долго разглядывал аппарат для стерилизации инструментов, трогал блестящую сталь зажимов и периодически кивал головой, словно взвешивая увиденное.

Кульминацию я приберег на вечер. Когда сумерки окончательно поглотили поселок и тайга превратилась в непроглядную стену, я привел Есина к школе. Внутри было тихо, пахло мелом и свежевыструганным деревом. Свита губернатора теснилась в дверях, перешептываясь и поглядывая на странные стеклянные пузыри, свисающие с потолка на медных нитях.

Лебедев, стоявший чуть в стороне, едва заметно кивнул мне. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, сейчас казалось серым. Он перевыполнил план – вместо обещанных десяти ламп, мы запитали все двадцать пять.

Я положил руку на рычаг.

– Смотрите внимательно, Ваше Превосходительство. Это то, что скоро изменит облик наших городов.

Резкий щелчок медного ножа – и по залу прошла волна света. Лампочки не вспыхнули мгновенно, они налились ровным, ослепительно белым сиянием за долю секунды. Свита ахнула, кто-то из чиновников перекрестился. Есин замер. Он стоял посреди класса, задрав голову, и на его лице, обычно скрытом маской бюрократического спокойствия, отражалась целая буря эмоций.

Прошло не меньше тридцати секунд. Губернатор не двигался, лишь его зрачки сузились от непривычной яркости.

– Воронов, – произнес он наконец, и его голос прозвучал удивительно тихо в этой залитой светом комнате. – Я двадцать лет на государственной службе. Видел залы Петербурга в тысячах свечей, видел иллюминацию в Москве, бывал в Варшаве… Но такого не видел нигде. Это не огонь. Это нечто совершенно иное. То вы лампами керосиновыми удивляете… но такое… Что это?

– Это электричество, – я подошел ближе. – Генератор в мастерской рождает силу, провода несут ее сюда, а тонкая нить внутри стекла раскаляется добела. Чистая физика, Ваше Превосходительство. Никакого фитиля, никакого масла.

Есин посмотрел на меня, и в этом взгляде уже не было праздного любопытства.

* * *

За ужином тон разговора переменился. Исчезла светская легкость, на смену ей пришел жесткий деловой расчет. Есин сидел напротив меня, отодвинув тарелку с остывшим жарким. Он больше не смотрел на диковины, он смотрел в будущее.

– Нам нужно это в Екатеринбурге, – отрезал он, постукивая пальцами по столу. – Присутственные места, военный госпиталь, улицы вокруг моей резиденции. Я не хочу больше ждать, пока почтовые тройки привезут весть о новом чуде. Я хочу, чтобы это чудо работало на пользу губернии.

Внутри нарастал азарт, смешанный с легким холодком ответственности.

– Это масштабный проект, Ваше Превосходительство. Нам потребуются мощные генераторы, тысячи саженей изолированного провода и люди, которых еще нужно обучить.

– Финансирование я беру на себя, – Есин повернулся к секретарю. – Пиши, голубчик. По возвращении подготовить распоряжение. Выделить господину Воронову земельный участок под строительство электростанции в черте города. Обеспечить полное освобождение от налогов для его «электрического предприятия» на пять лет.

Чиновники из свиты тут же заскрипели перьями, заполняя протоколы. Офицеры, до этого скучавшие, теперь придвинулись ближе, засыпая Раевского вопросами о том, можно ли использовать эту световую силу для организации освещения в крепостях или для передачи сигналов по радио.

На следующее утро, у самого поезда, Есин долго тряс мою руку.

– Вы для Урала сделали больше, чем все мои предшественники за сто лет, Андрей Петрович. Я лично напишу об этом государю. Это не просто техника, это… это цивилизация, которую вы заставили работать в этих дебрях.

Я смотрел, как поезд уходит в сторону Невьянска, и знал, что эти слова – не пустая лесть. Это была самая крупная политическая инвестиция в моей новой жизни.

* * *

Когда рокот поезда затих, я собрал команду в мастерской. Все стояли среди станков – Архип, Мирон, Лебедев, Аня. Все они ждали приговора.

– Ну что, соратники, – я обвел их взглядом. – Мы только что получили заказ на освещение целого города. Так что спать будем на том свете, а пока – работаем.

Аня кивнула, открывая свой неизменный гроссбух.

– И считаем каждую копейку, – добавила она, не поднимая головы. – Есин щедр на обещания, пока под впечатлением, но деньги он любит считать еще больше нас. Нам нужен четкий план затрат по меди и изоляции.

Мирон ухмыльнулся, вытирая руки засаленной ветошью.

– А мы не любим считать, Анна Сергеевна. Мы любим строить. Дай нам только волю, мы и до Петербурга провода дотянем.

Архип молча показал ему свой пудовый кулак, и оба мастера грохнули смехом, снимая накопившееся за визит губернатора напряжение.

Позже, когда в поселке воцарилась тишина и только дежурный дизель привычно ворчал в мастерской, я вышел на крыльцо. Электрификация Екатеринбурга. Это был вызов, способный либо вознести нас до небес, либо раздавить под грузом невыполнимых обязательств. Но, глядя на ровный свет в окнах школы, я чувствовал спокойствие. Мы начали процесс, который изменит не только этот город, но и всё восприятие возможного для огромной империи.

– Начинаем, – прошептал я в темноту.

* * *

Лето на Урале в этот раз выдалось удушливым. Воздух в мастерской, пропитанный испарениями канифоли и разогретого машинного масла, казался густым и плотным. Лебедев, сбросив сюртук и закатав рукава рубашки, склонился над огромным ватманом. Его лицо, покрытое капельками пота, выражало ту степень одержимости, которая обычно предшествует либо великому открытию, либо нервному срыву.

– Андрей Петрович, – произнес он, не оборачиваясь. Его палец, испачканный графитом, прочертил линию на схеме. – По вашим расчетам, этого должно хватить на десять зданий. Но посмотрите на эти габариты. Нам придется увеличивать диаметр якоря, иначе обмотка сгорит при первой же серьезной нагрузке.

Я подошел ближе, вглядываясь в чертеж нашего будущего промышленного первенца. Это уже не была та настольная игрушка для школы. Перед нами на бумаге рождался монстр из стали и меди. Сейчас мощность, которую он будет выдавать, в моем прошлом мире едва хватило бы на пару лампочек, но здесь это была энергия, способная перевернуть устои целого города. Ну, по крайней мере, его части.

– Увеличивай, – кивнул я. – Лучше пусть он будет размером с добрую бочку, но выдает стабильный поток. Нам нельзя ударить в грязь лицом перед Есиным. Если в Екатеринбурге свет начнет мигать или, не дай бог, всё погаснет в первый же вечер, нас не поймут.

Лебедев согласно хмыкнул и снова вгрызся в расчеты. Я же смотрел на пустые катушки в углу и чувствовал, как внутри зудит беспокойство. Главным нашим врагом была не физика, а дефицит.

Медная проволока превратилась в наше проклятие. Невьянский завод освоил волочение, но медь приходила то перекаленной, то с микротрещинами. А без качественной изоляции наша мощность станет просто дорогостоящим способом устроить грандиозный пожар.

– Не держит, Петрович, – Северцев швырнул на верстак кусок обугленного провода. Его глаза за линзами очков горели нездоровым блеском. – Тканевая обмотка с дегтем прошивается на раз. Нам нужно что-то более плотное. Что-то, что не боится сырости и жара.

Он подвел меня к ряду глиняных плошек, в которых пузырилась темная, вязкая масса. Запах стоял такой, что перехватывало дыхание – смесь прелых болот, старой смолы и чего-то едкого, химического.

– Это наш мазутный остаток, – Северцев ткнул пальцем в чан. – Я его выпаривал трое суток при разной температуре. Смотри, какая эластичность.

Он достал палочкой сгусток черной жижи. Она тянулась, словно густой мед, но при остывании превращалась в упругую, похожую на кожу пленку. Наша «уральская резина». Мы начали обматывать медь льняными лентами, проваривая их в этом битумном составе. Руки рабочих за смену становились черными, мазут въедался под ногти намертво, но изоляция начала держать. Каждый сажень провода мы проверяли на искру, и медленно, мучительно медленно, на складе начали расти штабеля черных, блестящих колец кабеля.

* * *

Черепановы к задаче подошли со своим размахом. Для электростанции им требовался двигатель, который мог бы молотить неделями без остановки.

– Двухцилиндровый будет, Андрей Петрович, – Ефим Алексеевич похлопал по массивной станине, которую Архип только что выкатил из кузни. – Мы ему раму усилили, чтоб вибрация не разбила подшипники генератора. И кольца поршневые Кузьмич из особого чугуна отлил, с добавкой марганца. Ресурс будет – загляденье.

Стационарный дизель приобретал черты законченного совершенства. Он был суров и функционален. Никаких украшений, только голая мощь, заключенная в чугунную рубашку охлаждения. Архип лично следил за расточкой посадочных мест под подшипники генератора. Он понимал, что малейший перекос вала при таких оборотах превратит всю нашу конструкцию в кучу металлолома за считанные минуты.

В это же время в школе шел свой процесс. Я отобрал четверых ребят из старшего выпуска – тех, у кого в глазах горел не просто интерес, а понимание. «Электрическая бригада».

– Запомните, – я мелом рисовал на доске схему. – Электричество не прощает небрежности. Это не керосин, который можно просто вытереть тряпкой. Если увидите синее пламя на щетках – не лезьте руками. Сначала глушите мотор.