355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ян Флеминг » Разглашению не подлежит. Осьминожка. Полковник Сун » Текст книги (страница 29)
Разглашению не подлежит. Осьминожка. Полковник Сун
  • Текст добавлен: 15 мая 2017, 14:00

Текст книги "Разглашению не подлежит. Осьминожка. Полковник Сун"


Автор книги: Ян Флеминг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 33 страниц)

Осторожность оказалась оправданной. Боковая дверь отворилась, и из нее появился фон Рихтер. Он наскоро огляделся, а затем быстро и целеустремленно зашагал вверх по склону прямо к тому месту, где лежал Бонд. Бонд взял грудь немца на мушку. Фон Рихтер прошел еще немного, пока не оказался в пяти ярдах, затем он резко свернул и исчез. Бонд выждал две минуты, три. Было тихо, и он решил, что фон Рихтер остановился где-нибудь поблизости. Ожидая чего-то или кого-то. Теперь из боковой двери вышел еще один человек, и Бонд впервые увидал полковника Сун Лян-дана воочию.

Он напряженно вглядывался в приближавшуюся высокую и худую фигуру – движения плеч и бедер отличались гибкостью, на губах застыло подобие улыбки, предназначенной, очевидно, для фон Рихтера, но нисколько не менявшей бесстрастного выражения желтого лица. И в движениях, и в мимике чувствовалась беззаботная привычка повелевать. Такой человек не остановится ни перед чем. Однако, находясь под сильным впечатлением, Бонд не мог не усмехнуться, убедившись в том, что и второе его предположение подтвердилось. Сомнений нет – это рука Пекина!

Человек шел в том же направлении, какое выбрал фон Рихтер. В десяти – пятнадцати ярдах, чуть в бок я чуть выше тайника Бонда. Они начали разговор.

– Подходит ли данное место для ваших целей? – голос, заговоривший первым, был точно таким же, как тот, что слышал Бонд у входа в дом.

– Да, полковник, я уверен, что все пройдет как нельзя лучше, – слова были неожиданно произнесены с тягучим акцентом, но вполне сносно. – Конечно, не на скальной породе, возможно, придется немного увлажнить почву, но это я установлю опытным путем позже. Итак, я вполне доволен. Вероятно, мы могли бы теперь отключить свет.

– Разумеется, – китаец повысил голос. – Евгений! Пожалуйста, свет!

Евгений – значит, русский. Видимо, тот крепыш.

– Сейчас мы рассмотрим в деталях условия проведения операции, – продолжал голос с причудливыми интонациями. – Я думаю, вы согласитесь с нашим расчетом времени.

Свет погас.

– Нам придется немного подождать, пока не будет хорошая видимость, – продолжал фон Рихтер, – но теперь, кажется, уже все в порядке.

Это уж точно – все в порядке! Бонд закусил губу. Последующие десять секунд полностью убедили его, что до восхода осталось не долго. Первые бледные краски уже стали проступать на окружавших его скалах, растениях, стенах домов. Как долго эти двое собирались еще продолжать переговоры?

К раздражению Бонда, в течение нескольких минут собеседники молчали. Затем немец сказал:

– Вон! Видите?

– О, да. Превосходно.

– Мы используем элементарный цветовой код, который за последний месяц нам удалось довести до совершенства. Как я уже говорил, у нас не было никаких затруднений. Не работа, а сплошное удовольствие. А необходимые опыты, – фон Рихтер особо выделил это слово, и Бонд даже представил его мимику и жесты в этот момент, – были просто обворожительны.

– И результативны, надеюсь?

– Конечно, конечно. Исход ожидается самый оптимальный. И в баллистическом, и в медицинском отношении. На этот счет можете быть уверены.

Китаец пробормотал в ответ какую-то любезность, и вновь наступила тишина.

Бонда прошиб холодный пот. Он только что решил застрелить обоих в спину, когда те станут возвращаться, а потом, воспользовавшись эффектом внезапности, расправиться с Евгением, белокурым юнцом и остальными, если таковые окажутся. Он вытер правую ладонь о разодранные на колене брюки и сел плотнее.

– Что ж, думаю, что пока мы увидели достаточно, – сказал фон Рихтер. – После завтрака мы с Вилли займемся последними приготовлениями.

– Очень хорошо. Этот Вилли – как такой юноша отнесся к вашим опытам?

– Чрезвычайно хорошо. У юного Вилли весьма любопытная биография. Его отец был человеком Гиммлера, американцы повесили его в Нюрнберге по вздорному, как вы понимаете, обвинению в военных преступлениях. После этого Вилли стал сыном полка…

Последовало еще что-то, но Бонд уже не слушал. Голоса удалялись в сторону якорной стоянки. Он поднял пистолет и стал ждать. Однако, вопреки ожиданиям Бонда, парочка вовсе не собиралась приближаться к нему, а вместо этого они пошли куда-то к воде. Когда они снова оказались в поле зрения, их отделяло от Бонда семьдесят или восемьдесят футов. Бонду пришлось отказаться от своей затеи – при таком ненадежном освещении точный двойной выстрел вызывал большие сомнения. Если только они не вернутся… Но нет, неловко ступая, они миновали надводную часть лодки и исчезли за фасадом дома. Ладно, пока довольно.

Если для стрельбы свет был еще явно недостаточен, то для того, чтобы обнаружить передвижения Бонда, он вполне подходил и становился все сильнее, словно кто-то постепенно подкручивал фитиль огромной лампы. Бонд подождал три минуты, прислушиваясь, собираются ли немец и китаец вернуться, затем выбрался из тайника и стал подниматься к началу расселины. Подъем занял у него больше времени, чем спуск, и к тому моменту, когда Бонд оказался наверху, солнце уже всходило. Он остановился, чтобы перевести дух и все обдумать; покрытый камнями склон казался пугающе открытым; но ведь еще предстояло преодолеть сто футов голой поверхности холма. Так что… Он встал, расправил плечи и решительно зашагал вперед. Наконец он достиг ровной площадки – теперь, при свете дня, искать защиты в колючем кустарнике не было смысла – и поспешил в укрытие нависающего выступа и дальше – туда, где кончалась ровная тропинка.

Теперь перед ним простиралась россыпь странных геологических образований – это была гряда огромных, в двадцать – тридцать футов высотой, каменных блоков почти правильной прямоугольной формы, тянувшаяся примерно на полмили и наваленная так беспорядочно, что перемещение хотя бы на десяток ярдов означало бесконечную цепь подъемов и спусков. Снизу и сверху были скалы. Во время первого путешествия на преодоление этой груды глыб у Бонда ушло пятьдесят минут, но и сейчас он не мог надеяться уложиться меньше, чем в полчаса. Далее лежал еще короткий подъем на ровную площадку скалы, а после – легкий спуск на пляж и к лодке. Что ж, вперед.

И действительно, каменная гряда отняла у него куда больше, чем тридцать минут. Теперь он поднимался на скальную площадку, и в этот момент на противоположном конце площадки появился человек и направил на Бонда револьвер.

Это был высокий мужчина в дешевом темном костюме, теперь помятом и порванном. На плече у него висел зеленый пластмассовый футляр для бинокля.

– Доброе утро, мистер Шемс Бонд, – проговорил он с сильным русским акцентом и захихикал. Бонд стоял без движения.

– Я видел вас… сверху, – добродушно объяснил незнакомец. – Мы пойдем наверх. – Левой рукой он указал в сторону холма.

Бонд не шелохнулся.

– Нет? Тогда… застрелю. Мне все равно, – русский топнул ногой. – Мой друг… наверху. – Не сводя револьвера, он сделал поднимающее и несущее движение. – Тяжело. Можно упасть. У меня… в порядке. – Новый смешок.

Все было очень просто. Оставалась крошечная надежда на то, что пока не появился отсутствующий друг, Бонду удастся найти мимолетное укрытие от револьверной пули во время предложенного подъема. Бонд согласно кивнул.

– Молодец, – незнакомец оскалился. – Подойдите сюда. – Левая рука указала на место, с которого нельзя было кинуться в схватку. Бонд подошел.

– Теперь ваш пистолет. Медленно, пожалуйста, без резких движений.

Револьвер настойчиво смотрел в грудь Бонда. Никому не дано прицелиться и выстрелить раньше, нежели чело-веху, который уже навел оружие на цель и готов стрелять в любой миг. Будучи не в силах помочь себе. Бонд вытащил «вальтер» из заднего кармана и протянул его на ладони.

– Благоразумно… Бросьте его.

Еще один шанс упущен. Бонд отшвырнул автоматический пистолет в сторону и услышал, как тот брякнулся о камень.

– Ваш друг… – жест в направлении побережья. – … не поможет, а? Теперь… следуйте, мистер Бонд. Не торопитесь, не торопитесь.

Бонд хотел было уже повиноваться, как вдруг его конвоир зашатался, словно от сильного удара в спину, и откуда-то снизу послышался резкий характерный хлопок патрона среднего калибра, за ним немедленно последовал тихий, но отчетливый лязг передернутого винтовочного затвора. Вдалеке едва слышно прокатилось запоздалое эхо.

Рука, державшая револьвер, опустилась. В устремленном на Бонда взгляде застыло жуткое выражение изумления и мольбы объяснить, как такое могло случиться. Бонд хрипло произнес:

– Это стреляли с пляжа из винтовки. Его сердце глухо стучало. Он так и не узнал, были ли поняты его слова. Русский сделал полуоборот, чтобы посмотреть назад, но грянувший в этот момент второй выстрел вывел его из равновесия. Подкошенный, он рухнул и уткнулся лицом в щебень. На плече и чуть выше поясницы темнели пятна крови.

Схватив свой «вальтер», Бонд бросился к пляжику и спустя две минуты был уже там. Лицас столкнул шлюпку в воду и сел за весла.

– Превосходный выстрел, Нико, – сказал наконец Бонд.

– Тебе понравился? Целиться пришлось вверх, однако, воюя в Греции, к этому привыкаешь. Да здесь не было и двухсот ярдов. Этой своей подружкой я срезал однажды фрицевского унтера с шестисот. – Он любовно кивнул лежавшей теперь на коленях Бонда винтовке «ли энфилд». – Сегодняшние наши клиенты начисто забыли о том, что существуют винтовки. Если в радиусе пятидесяти футов они никого не видят, то думают, что в безопасности. Бьюсь об заклад, наш друг на скале был немало удивлен, когда я его зацепил.

– Да уж, – глухо ответил Бонд, вспомнив выражение лица русского.

– Я следил чертовски внимательно, но пока он не возник перед тобой, даже не подозревал о его присутствии.

– А он тебя видел. Сам мне сказал.

– Вот как? Тогда с его стороны совсем непростительно так светиться, да еще стоять, размахивая пистолетом перед твоим носом. Кстати, кто он такой?

– Человек Аренского. Патрулировал холмы, увидел меня и спустился, чтобы перехватить.

– Боюсь, мы очень рассердим бравого генерала. Но будем надеяться, что он не станет пытаться вмешиваться в наши планы на сегодняшний вечер.

XVI. Временный капитан

В полдень «Альтаир» находился в пяти милях к югу от порта Вракониса, и его курс лежал на северо-восток. Видимость была превосходной, обещая хорошую погоду, но море еще играло, и каик, устремленный наперекор волнам, то и дело неуклюже переваливался. Более неуклюже, нежели позволяла бы опытная рука у штурвала.

Георгис Ионидес имел сравнительно небольшой опыт в вождении судов такого класса, хотя собственным судном – двадцатичетырехфутовым мотоботом «Цинтия»-он управлял с завидным мастерством. Он очень надеялся, что прежде чем погода улучшится, она не станет хуже; он боялся не за себя – последующие несколько часов плавания пройдут под прикрытием того или иного острова – а за свою «Цинтию» и за людей, правда, в меньшей степени, которые теперь находились на ней. Зачем им понадобилась именно она, и куда они направляются?

Однако все по порядку. С довольной ухмылкой Георгис переложил штурвал на несколько делений влево, и «Альтаир» плавно соскользнул с гребня волны. Он быстро постигал искусство управления «Альтаиром», да ведь он все схватывал на лету. Все дело в инстинкте, в том, что он прирожденный моряк. Дед частенько говаривал… А впрочем, ладно. Эти люди. Они, без сомнения, затеяли что-то противозаконное. Греки-то, мужчина и девушка, спокойные, вполне внушают доверие, но англичанин с его горящим взором, конечно же, сорвиголова. Георгис Ионидес понял это сразу. Он нисколько не удивился, когда часом ранее эти люди перенесли на «Цинтию» два завернутых в мешковину предмета, сильно смахивавших на винтовки. Георгис, разумеется, вежливо повернулся спиной и сделал вид, что интересуется только погодой. Недаром же он был уроженцем ионического острова Кефалиния. Кефалинийцы так обделывают свои дела – все видят, все примечают, но рот держат на замке.

Именно так он и молчал – открыл рот лишь затем, чтобы сказать «да» – когда в гавани к нему подкатил этот афинянин и за три тысячи драхм (половина сейчас, половина потом) предложил обменяться посудинами на 36 часов. И когда афинянин поставил условием, что обмен должен состояться не здесь – на якорной стоянке, а в открытом море южнее острова, и что он должен выждать, по меньшей мере, полчаса, прежде чем отправиться куда-либо, он попросту кивнул головой, словно такие предложения ему делают каждый день. Не выказал он удивления, не говоря уж о недовольстве, и тогда, когда афинянин тоном, не терпящим возражений, велел ему сразу же после свершения сделки взять курс на юг к острову Иос и оставаться там, покуда ему не дадут знать на следующий день к полудню или к вечеру. Весело и с готовностью он плыл на юг, делая свои восемь узлов, пока «Цинтия» не скрылась за горизонтом. Затем, недолго думая, он круто повернул штурвал и взял курс на северо-запад.

Просто Георгис с самого начала не имел никаких намерений плыть на Иос. По крайней мере, сегодня. Часам к шести вечера, не позже, он пришвартуется в порту Пароса. А утречком, встав пораньше, он преспокойненько с попутным ветром устремится на юг к Иосу, и у него еще останется времени с избытком, чтобы как ни в чем не бывало сесть у дверей портовой таверны и, попивая кофе, дождаться «Цинтии». Он усмехнулся своим мыслям и позвал двоюродного брата – паренька лет четырнадцати, который помогал ему на «Цинтии», и который теперь грелся под ласковыми лучами солнца на крыше надстройки «Альтаира». Когда мальчишка прибежал, Георгис сказал ему несколько слов, указал направление и, оставив у штурвала, прямиком направился в салон. Когда они оказались под защитой Вракониса, море умерило нрав, да к тому же с этой стороны острова нет мелей.

Следуя указаниям афинянина – ни в чем себе не отказывать, он налил себе стакан «окитро» и уселся на одной из скамей. Он с наслаждением отведал благородный напиток, который вел свою родословную с острова Наксос, и который можно достать лишь там, да еще на Иосе и на Враконисе, и подумал, что для выпивки время, пожалуй, еще не наступило, но, в конце-то концов, он ведь в отпуске. Обманчиво слабый напиток, мягкий и тягучий, с привкусом горьковатой лимонной цедры и подслащенной остроты мякоти, расслабил его.

Раскурив сигарету, он выглянул в иллюминатор. В ста ярдах от них лежала юго-западная оконечность безымянного островка, на котором стоял огромный дом, где, было известно, живет сейчас богатый иностранец и развлекается с местными мальчиками. Похоже, эти люди считают, что здесь на островах им все дозволено! Георгис сделал гримасу отвращения. Потом он заметил, что какой-то человек в темном костюме – быть может, сам иностранец – стоит на террасе и смотрит прямо на него. Пока Георгис, прищурив глаза от яркого солнечного света, наблюдал, человек юркнул в дом и почти тут же вернулся, но не один. Этот второй, подолгу не отрываясь, стал изучать «Альтаир» в бинокль, затем он передал бинокль первому. Теперь первый смотрел в бинокль. Наконец к двум наблюдателям поспешно присоединился третий. Казалось, всех троих очень интересовал проплывавший мимо каик. Георгис никак не мог понять причин этого интереса. Он встал, подошел к борту и дружески помахал рукой.

Реакция их, не заставившая себя долго ждать, оказалась самой неожиданной. Все трое резко выпрямились, переглянулись и снова обернулись к «Альтаиру» с видом священников, которых застали врасплох за каким-то неблаговидным занятием. Георгис помахал еще. На этот раз ему ответили, правда, сперва как-то вяло, но потом с энтузиазмом – священники решили показать, что они такие же люди. Георгис весело расхохотался и удалился в салон. Старый грек был прав, когда говорил, что все иностранцы сумасшедшие! Но эти-то, безусловно, богаты, – подумал он минуту спустя, заметив огромный серый катер, мирно покачивавшийся на якорной стоянке перед домом. Богатые. И сумасшедшие. Однако вскоре его осенила неприятная мысль: что, если причиной их недавнего возбуждения было то, что они узнали в «Альтаире» похищенное судно или принадлежащее разыскиваемым преступникам? Он уже и раньше думал об этом. Но ведь известно, что туристы такими вещами не интересуются. Он выбросил эти неприятные мысли из головы.

Когда полчаса спустя он заканчивал на корме вместе с мальчишкой закусывать хлебом с сыром, маслинами и пивом, мысли Георгиса вновь вернулись на Парос. Парос интересовал его лишь постольку, поскольку там жила Мария; уже три года они были помолвлены, и вскоре должна состояться свадьба, но притворяться, что все идет так как надо, нет смысла. Хотя ее родители любили его и знали, что он человек честный, они явно не считали, что он в свои двадцать шесть лет занимал подобающее возрасту место в мире. Сегодня вечером он покажет им, насколько они не правы. Первым делом, он всех их пригласит на каик – Марию, ее отца и мать, младшую сестру – покажет его, угостит в салоне, спокойно объяснит, что один афинский приятель предоставил эту посудину в его распоряжение на пару дней, чтобы он всесторонне испытал ее и высказал свое мнение. Затем он пригласит всех на ужин с омарами и наконец купит каждому хороший подарок в одном из дорогих магазинов для туристов, что тянутся вдоль главной улицы.

В благодарность за эти героические усилия, Георгис получит право говорить с Марией, держать ее за руку и даже видеть ее лицо. Конечно, на то, чтобы побыть с ней наедине подольше, рассчитывать не приходится. Таков был здесь жизненный уклад, так было принято. Георгис высок, хорошо сложен, и работа в сфере туризма приносит ему немало любовных приключений. Он не пренебрегает ими. И никто не пеняет ему за это, но если бы он позволил себе обращаться со своей невестой так, как он обращается с девушками из Германии или Англии, приезжающими на каникулы, то многие стали бы смотреть на него косо. Он знал, что молодежь смеется над обычаями предков, но его они устраивают. (Что думает об этом Мария, ему и в голову не приходило поинтересоваться).

Однако время от времени, вызывая в сознании образ Марии, он, как теперь, ловил себя на мысли, что пытается представить в деталях то, что скрывалось под безукоризненно белым платьем, каково было бы смотреть и трогать эту полную грудь, что она сделала бы, если бы он… Георгис взял себя в руки. Такие мысли, помимо того, что будоражили сознание, были еще и бесплодны – если бы вместо того, чтобы быть современным и утонченным, он был отсталым и провинциальным, то назвал бы такие мысли греховными.

Стоило ему оглянуться за корму, как эти мысли оставили его навсегда. Каик быстро догоняла какая-то машина, вскоре обозначившаяся как мотобот, стоявший на приколе у островка. Это озадачивало и отчасти пугало. Георгис Ионидес порылся в совести и, насколько мог, обдумал свой легальный статус. Может, с бумагами у него и не все в порядке, но он ни в чем не нарушил закон, временно обменявшись каиками с человеком, в добросовестности которого у него нет никаких оснований сомневаться. Георгис продолжал путь.

Мотобот уже догнал «Альтаир», сбавил скорость и теперь шел нос в нос. Те трое, которых Георгис видел на террасе дома, вновь смотрели на него. Он ждал и думал, не сбавить ли скорость. Через полмили мимо них в противоположном направлении проплыла рыбацкая лодка, и у горизонта показалось перышко дыма большого пассажирского лайнера, направлявшегося к острову Сикинос.

Наконец его окликнули по-гречески:

– Что за судно?

– «Альтаир», порт приписки Пирей. А вы кто? – спросил Георгис с дерзостью, которой не ожидал от себя. Ответа не последовало.

– Кто ты такой?

– Георгис Ионидес, временный капитан.

– Кто еще с тобой?

– Двоюродный брат, вот этот парень. На мотоботе посовещались.

– Мы перейдем к тебе.

– По какому праву?

– Именем Королевского управления береговой охраны.

О таком учреждении Георгис никогда раньте не слышал, но на сей раз у него достало ума не раскрывать рта, как принято у кефалийцев. Было ясно, что он вляпался в большие неприятности, усугублять ситуацию бессмысленным пререканием резона не было. Люди, на чьей стороне сила, а эти были именно таковы, в каких бы отношениях с законом они не находились, чрезвычайно вспыльчивы. Одно необдуманное слово могло навеки лишить его шансов добраться до Пароса. Он заглушил двигатель и сказал брату:

– Экая досада, малыш, но ничего не бойся. Наверное, разыскивают какого-нибудь опасного преступника из Афин. Хотят убедиться, что мы не прячем его. У них это называется «необходимыми формальностями». Когда они к нам перейдут, примешь штурвал, а я с ними поговорю.

Некоторое время спустя, когда обыск «Альтаира» был завершен, мужчины обступили на корме Георгиса. Двое были иностранцами – отвратительного вида молодчики с хищно сжатыми губами; третий – толстый и рыхлый – представлял собой наиомерзительнейший тип грека, вероятно, из Салоник. Один из иностранцев говорил на языке, отдаленно напоминавшем Георгису диалект болгарского. Толстяк переводил.

– Где Бонд?

– Мне не известен человек с таким именем.

– Врешь. Несколько часов назад он был здесь. Георгис пожал плечами. Толстяк переводил дальше.

– Здесь утром был англичанин, отвечай?

– Да. Но он мне не представлялся. Я не имел с ним дел.

– Где он теперь?

– Не знаю. Он мне не исповедовался.

– Ты врешь, дерьмо. Где ты видел этого человека в последний раз? И постарайся говорить правду.

– В пятнадцати милях отсюда. В море, южнее Вракониса. Он и его друзья взяли мой каик, а я их.

– Куда они направлялись?

– Я уже сказал: не знаю.

Но прежде чем толстяк успел перевести, один из чужаков сделал шаг вперед, схватил Георгиса за грудки и тряхнул его. Одновременно он прокричал что-то на своем варварском языке прямо в лицо Георгису.

Это была ошибка. Нет оскорбления страшнее, чем обвинение во лжи, к тому же его нанесли на своей же территории и обдали при этом вонью гнилого картофеля; все это заставило Георгиса позабыть о том, что он кефалиниец, и вспомнить о том, что он грек. Ему на миг показалось, что он может поднять всех этих мошенников разом и кинуть за борт. Он схватил своей мускулистой рукой одного из чужаков за запястье и так толкнул его, что тот, шатаясь, отлетел к мачте. Со всем достоинством, на которое он был только способен, Георгис проговорил:

– Или вы предъявите документы, или я прикажу вам немедленно покинуть судно.

И это тоже было ошибкой, но куда более серьезной. Не успел Георгис договорить, как получил страшный удар в живот, а затем – рукояткой револьвера – в голову, после чего в полубессознательном состоянии распростерся на палубе. Он услышал протестующий крик брата; потом брат вскрикнул от боли. Толстяк продолжал.

– Где Бонд?

– Не знаю. Знал бы – сказал. А я не знаю. Наступила пауза. Кто-то отдал приказ. Затем еще пауза. Пытаясь встать хотя бы на четвереньки, Георгис опрокинулся на спину. Кто-то схватил его за лодыжки и широко развел ноги в стороны. Потом внезапно его правое колено взорвалось пароксизмом боли. До этого он никогда не думал, что такая боль возможна, она мгновенно захлестнула бедро, всю правую часть таза и даже кишки. В сравнении с этой болью любая другая могла показаться лишь неприятным ощущением, легким зудом.

Удар каблука пришелся Георгису прямо в коленный сустав с внутренней стороны. Это наиболее простой и скорый способ обрушить на человека лавину мучительных страданий. Он способен вызвать рвоту даже в самых сильных, самых несгибаемых личностях. Георгиса рвало.

– Ну. Где Бонд?

– … Я не знаю. Он не сказал мне. Кажется, они повернули на восток. Я не заметил. Они посовещались.

– Хорошо. Как называется твоя посудина, и как она выглядит?

Георгис рассказал все, что ему велели – это была не та ситуация, когда следовало держать рот на замке. Он дал подробное описание «Цинтии». Он еще что-то говорил, как вдруг раздался новый взрыв – на этот раз где-то внутри его головы – и солнце в его глазах померкло.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю