Текст книги "Вокруг себя был никто"

Автор книги: Яков Шехтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Вот мы и пришли, – Лора осторожно тронула меня за руку. Вид у нее слегка обиженный: наверное, я задумался и перестал обращать на нее внимание.

– Как, уже?

– Да, я ведь предупреждала – это рядом.

Старый, выщербленный временем дом, высокие стрельчатые окна, так строили в начале двадцатого века. На крыльце целая делегация – встречают. О, вот и Мотл!

– Хоп, дорогой, как погуляли? – хорошая, хорошая рука у Мотла.

– Замечательно! Лора прекрасный гид.

– Ну, тебе нужно показывать Одессу? Неужто успел позабыть?

– Да, кое-что успел.

– Добрый день!

Таня. Лицо раскраснелось, рвется в бой. Прошлой лекции, видно, не хватило. Ладно, их есть у меня…

– Добрый день, Таня. Рад вас видеть.

Меня долго водят по этажам, с гордостью открывают классы. Вот рисунки юных психометристов, вот театральная студия юных психометристов, вот литературный клуб юных психометристов. Н-да, слишком напоминает Дворец пионеров. Чересчур много искусства и непомерно мало психометрии. Ладно, учту в лекции.

–Нудный, нудный, нудный, – голос Веры сам-собой возникает в ушах.

«Да, нудный. Но другого В. у меня нет».

Бывший центральный зал Дома разделили на несколько больших комнат. В одной из них собрался народ, человек тридцать. Публика живая, веселая, много молодежи. Меня провели на почетное место, усадили в кресло, одиноко стоящее перед аудиторией, и оставили одного. Шум и говорок не затихал: делая вид, будто ничего не изменилось, народ потихоньку осматривал лектора. Некоторые, особо шустрые, пытались тестировать, откровенно, не стесняясь. Ах, при чем тут не стесняясь, просто не умеют по-другому, совсем еще дети.

Ладно, надо призвать публику к порядку. Делается это просто, я на секунду полностью закрываюсь, то есть, исчезаю. Повторяю фокус трижды с перерывом в двадцать-тридцать секунд, после первого раза публика не верит и трет глаза руками, после второго начинает подталкивать друг друга локтями, а после третьего затихает. Прием отработанный, действует безотказно. Наступает тишина, и я начинаю.

– Нет, вам не показалось. Это происходит на самом деле. Давайте повторим еще раз, но с помощью ассистента. Кто хочет мне помочь?

Из первого ряда поднялась Таня и быстро подошла ко мне.

– Я хочу.

– Замечательно! Возьмите меня за руку и глядите во все глаза.

Таня осторожно протянула ладонь и вложила ее между моими пальцами. Ладонь оказалась прохладной и едва заметно подрагивала. Я собрался с мыслями и снова исчез, уже на полминуты. Таня стояла, точно пораженная громом, ее пальцы чуть шевелились, проверяя, на месте ли моя ладонь. Ладонь была на месте, но видеть ее Таня не могла. Пока длилась пауза, я быстро осмотрел зал.

Публика напряженно уставилась на кресло. Но не вся. Мотл, опершись головой на руку, словно задумавшись или задремывая, тестировал аудиторию. Молодец, товарищ, не спит на посту!

Лора, на сей раз сидевшая вдалеке от Тани, рассматривала свои колени; похоже, происходящее ее не шибко интересовало.

Вновь проявившись, я отправил Таню на место и продолжил.

– Вы думаете, будто попали в цирк и вам показывают фокусы? Вовсе не так. Человек находится там, где пребывают его мысли. Упражнения по концентрации учат вас сосредотачивать внимание на определенном предмете. При полной концентрации можно полностью переместиться в точку, куда устремлены ваши мысли, то есть, стать невидимым для окружающих. Минуту назад тут стояло пустое кресло, но на самом деле в нем сидел я. Это все видели?

– Видели, видели, – зашумела аудитория.

– Тогда я напомню вам знаменитую историю об одном из зачинателей психометрии, Мастере Н.

Мастер спрашивал своих учеников:

–Возможно ли, что кресла, в которых вы сидите, пусты?

– Просто смешно, – отвечали ученики. – Разве они могут быть пустыми?

– Вы правы, – говорил Мастер, – это невозможно. Ведь вы же сидите в них.

Но можно представить, будто человек, занимающий кресло, ощущает себя совершенно пустым, внутренне опустошенным. И тогда кресло действительно пустует, несмотря на то, что в нем кто-то сидит…

Итак, кресло может казаться заполненным, хотя в нем никого нет, и показаться пустым, даже когда в нем сидят. Все зависит от нашего взгляда на мир, и от того, какими глазами мир смотрит на нас.

Психометрист понимает ограниченность своих возможностей. Распылять, растрачивать силы на пустяки, преходящие забавы, легкомысленные развлечения неумно и обидно. Фокус, который я вам показал, всего лишь подорожник, цветок на краю аллеи. Я бы даже отнес его, скорее, к искусству, чем к психометрии, эффектное, но малополезное занятие.

По аудитории прошел легкий шум – я попал в точку.

– Давайте поговорим об искусстве, о смысле и тщете человеческих занятий, об отражении мира или созидании отдельной реальности. Как по-вашему, что такое искусство?

Публика оказалась достаточно подготовленной, и не бросилась с ответами на риторические вопросы лектора. Все-таки чему-то люди учатся.

– Давайте отложим выяснение вопроса до конца разговора и в качестве рабочей версии определим искусство, как некую форму человеческой деятельности. Психометристов интересует, влияет ли такого рода активность на духовный мир человека? Делает она его лучше или хуже, или, возможно, оно скользит мимо сознания чередой туманных картинок?

Данный вопрос занимает человечество давно; много посеяно на этой ниве, и не один урожай скошен. Прежде, чем перейти к психометрической точке зрения, я вкратце познакомлю вас с главными направлениями мысли.

Все начинается с Платона и Аристотеля. По справедливому замечанию Деррида, люди плохо отдают себе отчет в том, насколько глубоко эта пара вторглась в самую сердцевину нашей личной жизни, вмешиваясь во все, принимая во всем участие и испокон веков заставляя нас присутствовать при их колоссальном, неутомимом анапарализе. Один в другом, один перед другим, один после другого, один позади другого.

В идеальном государстве Платона, задуманном как художественное воплощение нравственности, для искусства и его служителей места вообще не предусмотрено. На вопрос Дижонской академии: «способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» Жан-Жак Руссо отвечает целым трактатом, смысл которого – «нет, не способствовало». Лев Толстой с подозрением говорит об искусстве, считая его чуть ли не синонимом безнравственности. По Фрейду, союз искусства и морали принципиально невозможен, поскольку они противоположны по своим целям. Мораль стремится обуздать инстинкты, она Цербер, стоящий у врат человеческих желаний, искусство, напротив, дает им выход в иллюзорной форме. Миссия художника состоит в разрешении средствами искусства непримиримого конфликта между агрессией сексуальных влечений и моральными установлениями общества. Таким образом, Фрейд рассматривает искусство как своеобразную форму социального эротизма.

Критикуя Платона, Аристотель утверждал, что наслаждение, испытываемое от восприятия произведения искусства, способно привести к духовному очищению человека. О тождестве прекрасного и нравственного писал Филипп Сидни в трактате «В защиту поэзии», Фридрих Шиллер считал удовольствие, доставляемое искусством, лучшим путем к нравственности. Русская традиция представляет собою позицию так называемых «революционных демократов» – Герцена, Добролюбова, Чернышевского, Салтыкова-Щедрина – и характеризуется известными словами Белинского: «Поэзия, в высшем, истинном значении своем, не может быть безнравственной».

В западном мире общепринятой является концепция имморальности искусства, авторство которой приписывают Канту, а развитие и воплощение Суинберну, Уайльду, По. Мораль и воспитание вовсе не составляют предмет искусства, оно есть не более, чем игра ума, сфера приложения не этических, а эстетических сил.

Аудитория поскучнела, нахохлилась, и я решил облегчить ношу.

– Несколько лет назад мне довелось подвозить из Иерусалима в Реховот старика психометриста. Вид у него был очень живописный: полосатый халат из гладкого сирийского шелка, подпоясанный белым шарфом, старинного покроя картуз, туфли без шнурков. Община психометристов живет в старом городе больше двухсот лет, за две с лишним века сложился особый дух, свои обычаи и одежда. Шелк для халата привозят только из Сирии, контрабандой, картузы признают лишь чешского пошива, а шарфы для подпоясывания – персидские.

Старик стоял на выезде из Иерусалима и «голосовал». По всему было видно: дед собрался в Реховот, к главному мастеру Х. Я остановился, предположение оказалось правильным. Старик, кряхтя, уселся на переднем сидении, и мы поехали.

Машина у нас с женой общая, и Вера часто прослушивает по дороге разного рода музыкальные кассеты. Целая стопочка кассет всегда лежит в «кармане» двери. В последний раз жена слушала Пятый Бранденбургский концерт Баха, и кассета до сих пор торчала из щели магнитофона. Я нажал кнопку, и «ложное многоголосие» заполнило кабину. Полчаса мы ехали молча, думаю, психометрист слушал Баха первый и, скорее всего, последний раз в жизни. Когда кассета закончилась, он покачал головой и сказал:

– Красивая музыка. Гордый человек писал.

– Почему гордый? – тут же отозвался я.

– Он думает, будто он Космос, а музыка – его Мир.

На несколько минут воцарилось молчание.

– Скажите, – снова спросил я, – вот жили на свете художники, поэты, музыканты, жертвовали всем ради своего дела. Что, по-вашему, ими двигало?

– Деньги, – тут же ответил старик. – Желание заработать деньги.

– Но ведь не было у них денег, большинство жили в нищете и умерли, не заработав ни гроша.

– То, что они их не получили, – другой вопрос, – ответил старик – Ты ведь спросил, чего они хотели.

– Только денег? Неужели ими двигала жажда наживы?

– Не только. Славы им хотелось, признания, почета.

– И этого не получили. Многие так и не дождались признания, умерли, осыпаемые насмешками.

– Похоть. Люди искусства развратны, они выбиваются из рамок общества и позволяют себе то, о чем обыкновенный человек не смеет и думать.

– Хорошо, пусть так. Но мне трудно поверить, будто музыка, которую мы сейчас слушали, родилась из-за того, что Баху хотелось денег, славы и женщин.

– Не только. Есть и другое. Поищи в книге, – тут старик назвал один из довольно известных трудов по психометрии, написанный около ста лет назад в Польше, – в конце двенадцатой главы есть примечания, напечатанные мелким шрифтом. Поищи, поищи там.

Я высадил старика перед домом Х., приехал домой и первым делом бросился искать в примечаниях. Написано там оказалось довольно много, я попробую пересказать их своими словами.

Давайте представим небольшой эксперимент. Между нами, – я провел рукой прямо перед креслом, – находится занавес, а на моем месте сидит квартет. Квартет исполняет Пятый Бранденбургский Баха. В перерыве между частями музыканты потихонечку выходят, а вместо включается запись следующей части, сыгранной теми же музыкантами в студии. Запись наичистейшая, аппаратура, стоящая за занавесом, самая лучшая. Сможете ли вы, сидящие за занавесом, отличить живое исполнение от записи?

– Сможем, сможем, – послышались голоса из середины аудитории.

– Не сможем, – громко сказала сидевшая в первом ряду Таня.

Я дал публике немного разрядиться и продолжил.

– Наверное, обыкновенный человек перепутает, но профессиональный музыкант, то есть специалист с отточенным слухом, несомненно, различит подмену. В чем тут дело?

Дирижер симфонического оркестра слышит звучание каждого инструмента, в то время как рядовой слушатель воспринимает музыку единым валом звуков. Ухо – очень тонкий механизм, оно улавливает трепетание всех струн скрипки, но подсознание соединяет их в одно целое, и мы слышим мелодию. Музыканты тренируют не слух, а подсознание, научаясь расщеплять мелодию на составные части. Разница между оркестром и записью состоит в том, что при живом исполнении ухо собирает воедино множество точечных источников звука, в то время как при записи все звуки порождаются колебанием бумаги динамиков и выходят из одной точки.

Вот в этом и состоит тайна воздействия искусства на человека. Душа, спустившаяся из сияющего многомерного пространства, задыхается под могильной тяжестью «здесь и сейчас». Под гнетом лжи и несправедливости, она словно забывает про обещание Космоса забрать ее назад и обязана постоянно проверять, убеждаться – сияющий мир еще существует. Инструментальное многоголосие напоминает душе о многомерном пространстве, из которого она пришла, а сплетение множества звуков в единую гармонию – о едином источнике, Космосе, от которого она оторвалась. Музыка будто подтверждает: ты вернешься, ты обязательно вернешься в свой дом, мучения временны, а обещание не нарушено.

Можно сказать, что композитор, сочиняющий мелодию, невольно занят поиском единого источника, Космоса, в дисгармонии нашего мира. Также и художник, составляя из разрозненных мазков картину, ищет единство в безумии красок, поэт, соединяя ритм с мыслью, писатель, собирая воедино множество судеб и фактов в живое полотно романа.

Но искры правды недолговечны и быстро покрываются слоем страстей, фобий, тщеславия. В результате получается сложный конгломерат из поиска истины и происков личности. Оценить его влияние на душу очень сложно и под силу только Мастерам. Несколько поколений наших учителей рассматривали искусство под разными углами зрения, пытаясь точно определить его значение и смысл, и в итоге пришли к однозначному выводу – искусство, в конечном счете, больше вредит, чем помогает. Поэтому уже больше ста лет психометрия полностью отринула искусство, выдавив его из школ, запретив украшать Дома собраний и читать внешние книги, то есть художественную литературу.

– Это фанатизм, средневековье, – Таня бросала слова, будто гранаты в амбразуру. – Запретить живопись, сжечь книги, уничтожить ноты! Начинают с музыки, а заканчивают музыкантами! Я не верю в такую психометрию! Нам всегда говорили о духовном пути, о добре, сострадании, терпимости. А у вас какая-то инквизиция получается, орден иезуитов!

– Таня, ваш способ вести спор некорректен: сначала вы приписываете мне чужие мысли, а затем гневно за них осуждаете. Я говорил не о запрете живописи, а о запрещении украшать Дома собраний психометристов, а сие вовсе не одно и то же. Чтение художественной литературы мешает очищению души, и, если вы решаете идти путем психометрии, то должны принять на себя правила дорожного движения, иначе можете оказаться совсем не там, куда намеревались придти. Да и запрет, вызывавший ваше возмущение, действует не так, как вам представляется: психометрист себя не ломает, а перестраивает. Никто не требует от ученика отказаться от всех привычек, просто на одном из этапов продвижения он почувствует, что литература ему больше не интересна, и книги по психометрии для него куда занимательнее Пушкина.

– А вы уже дошли до такой ступени, – спросила Таня, – или уже перевалили на следующую?

Этот вопрос мне задают после каждой лекции, и ответ на него давно готов.

– Нет, – сказал я, стараясь улыбаться как можно сердечнее, – пока еще не дошел. Но надеюсь когда-нибудь добраться.

Лицо Тани смягчилось, а по аудитории пробежал легкий шумок облегчения. Дети, дети, насколько же просто манипулировать вашими эмоциями.

– Значит, с вами еще можно о Пушкине говорить?

– Конечно можно, вспомните свою собственную речь на моей вчерашней лекции, о чем мы говорили, если не о Пушкине?

Таня потупила глаза. Судя по всему, она стесняется своих вспышек. Есть такая манера у бывшей советской интеллигенции – псевдо-сдержанность. Говорить ровным голосом, эмоции скрывать, делая вид, будто в любой ситуации остаешься спокойным. По настоящему так получается у единиц, большинство же просто притворяется, загоняет бомбу под кожу и взрывает ее в ночные часы одиночества. Скольких людей она сгубила, довела до инфаркта, нервного срыва.

– Не стесняйтесь, мне очень импонирует ваш гнев. Глядя на вас, я вспомнил одну историю, про главного мастера Х.

Однажды Х. приехал в небольшой городок психометристов. Когда Мастер еще мог переносить длительные переезды, он несколько месяцев в году проводил в дороге, наведываясь в самые отдаленные общины. Телевидение в те времена еще не родилось, от киносъемок Х. отказывался наотрез, и для многих психометристов это был единственный шанс увидеть Мастера, а если повезет – и поговорить с ним.

В том городке проживал один въедливый «старый псих». Узнав о приезде Х., он отправился к тому дому, в котором должен был остановиться Мастер и хорошенько высмотрел все подходы. Дом был одноэтажный, срубленный из толстых бревен. Вечером, когда вся община собралась в общинном зале для встречи с Мастером, «старый псих» забрался на чердак, разобрал сложенный на нем старый хлам и добрался до щели в потолке, сквозь которую он мог хорошо видеть комнату Мастера.

– Разговорами я сыт по горло, – объяснял он впоследствии причины своего поступка, – в разговорах я провел большую часть жизни. Я хотел видеть, как Мастер пьет, что делает перед сном, как моет руки, на каком боку засыпает.

Х. вернулся из Дома собраний, попрощался с хозяевами и удалился в свою комнату. Старый псих уверял, будто Мастер не почувствовал его присутствия,

– Я держал защиту с такой силой, – говорил он, – словно от нее зависела моя жизнь.

– Он просто тебя пожалел, – утверждали собеседники. – Главного Мастера провести невозможно, или он не главный Мастер. Но ведь мы хорошо знаем, кто такой Х., значит, из милосердия он сделал вид, будто не замечает твоего присутствия.

Как оно было на самом деле, никто не знает, но дальнейшее развитие событий показывает, что Х., видимо, о чем-то все же догадывался.

Несколько часов старый псих, затаив дыхание, наблюдал за Мастером, запоминая малейшие подробности его поведения. Глубокой ночью, когда до рассвета осталось совсем немного, Мастер погасил свет и улегся на кровать.

Известно, что Х. практически не спит. Несколько раз в сутки он отключается на десять-пятнадцать минут, иногда не закрывая глаз, и тем удовлетворяет потребность тела в отдыхе. Душа Мастера бродит в горних мирах и не нуждается в отключении от нашей реальности, поэтому сон нужен только его телу. Такое поведение Х. чрезвычайно удивило «старого психа», он решил дождаться рассвета, но, незаметно для самого себя, заснул.

Есть мнение, что сон его был не случайным: Мастер просто усыпил наблюдателя и спокойно выполнил ту часть своей работы, у которой не может быть свидетелей.

Когда «старый псих» открыл глаза, на улице уже рассвело. Известно, что перед выполнением упражнений нельзя есть, только пить чай, и то не больше одного стакана.

Х. уселся за стол, достал из дорожного сундучка продукты и как следует позавтракал. Потом надел пальто и отправился в Дом собрания, где его уже поджидали почти все психометристы городка для совместного выполнения утренних упражнений.

Изумлению «старого психа» не было предела. Спустя минуты изумление превратилось в подозрение, быстро переросшее в гнев. Спустившись с чердака, «псих» поспешил в Дом собрания.

Мастер, как ни в чем не бывало, заканчивал выполнение упражнений, а десятки психометристов, затаив дыхание, следили за каждым его движением, стараясь навсегда запечатлеть их в своей памяти.

– Сейчас я разоблачу этого лжеца, – решил «старый псих».

Обычно после упражнений Мастер дает небольшой урок, короткую лекцию на полчаса-сорок минут. Записей он не ведет, но в его свите есть несколько человек, обладающих особо натренированной памятью, после окончания лекции они записывают содержание урока. Собранные вместе, уроки каждую неделю распространяются по всему миру. Раньше их рассылали с голубиной почтой, потом телеграфировали, сегодня для той же цели используются Интернет и факс. Давно поговаривают о возможности распространения ежедневного урока, но старая гвардия, привыкнув начинать неделю с изучения новенькой книжечки «Недельного урока», сопротивляется.

Х. взошел на кафедру, но не успел он раскрыть рта, как «старый псих» выбежал в проход перед первым рядом кресел и взволнованно заговорил:

– Этот человек жулик! Он не Мастер, и, возможно, вовсе не Х. Я своими глазами видел, как он завтракал перед упражнениями. Ел хлеб, селедку, три вареные картошки, два огурца со сметаной и помидор! И после этого у него хватает наглости являться в Дом собрания! Хватает совести читать лекцию! Выгнать его вон и ославить на весь мир!

Но публика не спешила следовать его призыву. Скорее наоборот:

– Да как ты смеешь! – раздались возмущенные голоса. – Да ты сам кто таков? Почему мы должны тебе верить? Публично позорить главного Мастера! Выгнать нахала из Дома собраний! И отлучить от общины!

– Я с вечера сидел на чердаке, – начал оправдываться «псих», – и своими глазами все видел.

– Успокойтесь! – Х. одним движением руки установил тишину в зале. – Я очень благодарен соглядатаю. Как вас зовут?

– П., – пробормотал сконфуженный «псих», не понимающий, в чем тут подвох. – Меня зовут П.

– Вы настоящий психометрист. Я очень вам благодарен.

После этих слов тишина в Доме стала абсолютной.

– Он не знал, – продолжил Мастер, – что рано утром я навестил одного старого знакомого Р. и проделал с ним весь комплекс упражнений. Наверное, П. еще спал, когда я вернулся. Но поступил он совершенно верно, и глубина его веры в психометрию дает мне дополнительные силы. Неважно, кто перед тобой – обыкновенный член общины или главный Мастер. Правда остается правдой, вне зависимости от социального статуса. Встать перед всем залом и обвинить главу движения в обмане – для такого нужно быть абсолютно уверенным в правоте законов и правил, по которым мы строим нашу жизнь. Я еще раз благодарю П. за его веру и прямоту.

Конечно, после собрания добрая половина присутствующих устремилась к домику Р., глубокого старика, давно уже не участвовавшего в общих собраниях. Мастер пришел к нему, понимая, что, скорее всего, другого случая у Р. уже не представится.

Конечно, я не Мастер, но искренность Тани и ее стремление найти правду вызвали у меня благодарность такого же рода.

Я обвел взглядом аудиторию. Внимательно, словно присматриваясь к каждому. Такой взгляд действует безошибочно, зрителю кажется, будто я вижу его насквозь, хотя, честно говоря, лица через пять-шесть рядов больше похожи на мутные пятна. Пора надевать очки, а не хочется. Не хочется признаваться, что пора.

– Вот, собственно и все, о чем я хотел вам поведать. Если у кого есть вопросы – пожалуйста.

– И это все? – солидная дама из второго ряда недоумевающе приподняла брови. – Вы ж только начали?!

– Я рассказал очень много. Вернетесь домой, постарайтесь припомнить. За каждым словом стоит опыт нескольких поколений. Надеюсь, вы поняли: все рассказанное не принадлежит мне, а только компиляция данных, почерпнутых из разных книг.

– Можно вопрос? – из середины поднялся мужчина, обложенный начинающей седеть бородой. – Вот вы рассказали историю, которая должна была нас позабавить и растрогать. А у меня она вызвала только горечь. Пожилой, априори мудрый человек, лезет на чердак подглядывать за другим человеком и ни у кого, абсолютно ни у кого даже не возникает сомнения в правомочности такого деяния. Это отвратительный, низкий поступок, не имеющий никакого отношения ни к этике, ни к эстетике. Его вера в светлые идеалы психометрии очень мила, но помимо нее еще существуют нормы человеческого общежития и элементарная порядочность. Или вы считаете, будто цель оправдывает средства, и надев картуз психометриста, вы сразу получили индульгенцию за любую подлость?

Спрашивающих из зала можно разделить на две группы. К первой принадлежат те, кто действительно не понимает и пытается разобраться. Таким я отвечаю с максимальным терпением. Ко второй – желающие показать, что знают больше докладчика, и цель вопроса – подковырнуть, ущучить, зацепить. Тут надо бить наотмашь.

Бородач явно из второй группы. Говорит, как враг, а может, и есть враг. Потом выясню, откуда он взялся, пока же надо его отвадить. И пожестче.

– Ну, разве это подглядывание? В наших книгах рассказывают об ученике, который спрятался под кроватью Мастера, дабы научиться, как правильно спать с женой. Мастер, конечно, обнаружил ученика.

– Зачем ты сюда забрался? – спросил он, извлекая его из-под кровати.

– Это психометрия, и я должен ее учить, – нимало не смущаясь, ответил ученик.

В таких точках полагается сделать паузу и дать собеседнику возможность выплеснуть гнев. Как правило, после ярких примеров, противник теряет голову и бросается в атаку. Прямо в западню. Бородач оказался совсем зеленым спорщиком и повел себя точно в соответствии со сценарием.

– Это подлость и грязь, – возмущенно замахал он руками, почти срываясь на крик. – Грязь и подлость.

– Видите ли, – ответил я, – написано в наших книгах: человек видит в мире лишь то, что содержится в его сердце. У «старого психа» и ученика Мастера в сердце скрывался поиск истины. Все остальное не представляло интереса и даже не оказалось достойным упоминания. Поэтому рассказы об этих людях вошли в историю.

Нравственные проблемы психометрии тут ни при чем. Заданный вами вопрос свидетельствует о невысоком уровне вашей собственной этики. В этом направлении и нужно вести работу. Желаю успеха.

Бородач пожевал губами и сел. С полминуты в аудитории стояла тишина. Затем все зашумели, начали подниматься со своих мест. Я тоже встал.

– Вы не хотите прогуляться по Одессе? – Таня улыбалась так мило, словно не она всего несколько минут назад хотела меня испепелить праведным гневом. – Лора говорит, вы сегодня не выходили из номера. Потом зайдем ко мне, выпьем чаю. Мотл тоже пойдет. Да, Мотл?

– Да, – подтвердил Мотл. – Сходи в люди. Близкий контакт с широкими массами психометристов. Так и напишешь в отчете.

– Ладно, пошли.

– Но сначала, – добавил Мотл, беря меня под локоть, – я хочу тебя кое с чем ознакомить. Вы такого не видали никогда!

Мы подождали, пока народ разошелся. В аудитории остались четверо: Мотл, Лора, Таня и я. И рассыпался неловкий, бестолковый разговор… Лора выглядела неважно: деланно улыбалась, отвечала невпопад.

– Кто этот бородач? – спросил я у Мотла.

– Ты имеешь в виду вопрошателя?

– Его самого.

– Не знаю. Вижу в первый раз, но лицо знакомо.

– Это Гриша, – устало произнесла Лора. – Я вам рассказывала.

– А, Гриша? Он интересуется психометрией?

– Вроде, нет. Наверное, специально пришел на вас посмотреть. Не каждый день Мастер приезжает.

Я недоуменно посмотрел на Лору.

– Какой Мастер?

Мотл заулыбался.

– Когда говорили о твоем приезде, кто-то пустил слух, будто ты Мастер. Брякнул по незнанию, а оно и понеслось. Я уже опровергал, где мог, но никто не поверил. Темнишь, говорят, скрываешь правду от народа.

– А вы действительно Мастер? – спросила Таня, широко распахивая глаза. – К нам еще ни разу Мастера не приезжали.

«Так, все понятно. И энтузиазм Лоры, и тишина в аудитории. И шуточки Мотла. Провинция, ничего не поделаешь. Все увеличивается в четыре раза».

– Нет, Танечка, я не Мастер. Я даже не ученик Мастера. Я просто книжный червь, всю жизнь просидевший в библиотеках. Жаль, вы сразу не предупредили, я бы начал лекцию с опровержения.

– И кто бы тебе поверил? – подмигнул Мотл. – Мастер открывается только избранным, да и то, при особо удачном раскладе. Считай, что мы тебя рукоположили в сан.

Он простер ладони над моей головой и забубнил:

– С позволения Космоса, заключающего в себе все миры, и с позволения общины психометристов, с разрешения совета высших и совета низших, и с одобрения совета мудрецов, разрешаем, позволяем, допускаем, и принимаем книжного червя В. в Мастера.

– А если он уже Мастер? – спросила Лора.

– Тогда в ученики, – отозвался Мотл. – Я беру В. в ученики.

– Почему в ученики? – возмутилась Таня. – Если принимать, так сразу в Мастера! И чему ты его можешь научить, как покойников обмывать? Велика наука!

– В Мастера не принимают, – я отвел руки Мотла. – Мастерство берут самостоятельно, когда приходит время. Ладно, не шути со святым, показывай, что хотел показать.

Мы спустились на первый этаж и прошли в самый конец здания. Конец коридора загораживала перегородка с прорезанной в ней дверью. Перегородка не доставала до потолка, оставляя полуметровый зазор, а дверь была заперта на висячий замок. Судя по внешнему виду, за перегородкой располагалась подсобка, в которой уборщица хранила швабры, ведра и прочий полоуборочный инвентарь.

Мотл отпер замок и распахнул дверь.

– Проходи, дорогой.

За перегородкой оказалась еще одна перегородка, на сей раз доходящая до потолка. Посреди нее красовалась солидная, обитая черным дерматином дверь. На двери сияла медная табличка с надписью: Глава движения психометристов Х.

Я вопросительно посмотрел на Мотла.

– Имеем право, – улыбнулся Мотл. – Вдруг главный мастер посетит Одессу? Повалят толпы, попрут армады... Вот мы и приготовили для него кабинет: работать, посетителей принимать. А пока упражнения тут делаем, вместе с начинающими ребятками. Крепко на психику давит, люди на глазах в человеков превращаются. Вот, Таня, например, – Мотл рисуясь, отвесил поклон в ее сторону. – Экскурсовод, простой, как карандаш без резинки, рядовой кандидат искусствоведения. Плыла по течению, разглядывая картинки. А, побывав в кабинете, сразу ухватила весло и давай грести в свою сторону. Пока, правда, прямо в омут, но время еще есть: старшие товарищи на страже, ежели чего, спасательный круг наготове.

– Это кто тут старший товарищ? – воскликнула Таня. – Ты, что ли?

– Почему сразу я? – отозвался Мотл. – Вот, гражданин, облеченный доверием, без четверти часа Мастер, сотрудник отдела «железной кровати». Самый натуральный старший товарищ!

– Мотл – сказал я, – уймись! У тебя сегодня чересчур игривое настроение.

– Прошу, – Мотл распахнул дверь, и мы вошли.

В небольшой комнате, стены которой полностью закрывали стеллажи с книгами, стоял массивный стол, кресло с высокой спинкой, стул перед столом и кожаный диван. Вещи были старые, и сделаны на века – из тяжелого, украшенного резьбой бука. Середину стола закрывала коричневая кожа, окаймляющий ее деревянный прямоугольник матово мерцал под светом настольной лампы. Зеленый абажур прикрывал лампочку, оставляя большую часть комнаты в полумраке. Обстановка внушала благоговение, голоса сразу снизились до шепота. Неплохо придумано, молодцы, ребята!

– Здесь собраны сотни томов по психометрии, – Мотл ласково провел рукой по стеклу стеллажей. – Благородные останки библиотек и частных собраний.

Я бегло оглядел корешки. Да, хорошие книги, правда, довольно известные. Хотя, если покопаться, можно отыскать и неожиданное.

– Ишь, как глаза загорелись, – Мотл улыбнулся, – Сразу угадывается библиотечный работник. Но губу не раскатывай, книги из комнаты не выносят. Мы их используем для предсказания судьбы, так что, извини, товарищ.