Текст книги "Вокруг себя был никто"

Автор книги: Яков Шехтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

План у меня был такой: продать или заложить часы, купить туфли и билет на поезд. Часы мне подарил Паша, стоили они немало. Я завернула в первый же часовой магазин и предложила их хозяину. Он внимательно посмотрел на меня, взял часы, нацепил на глаз монокль и долго разглядывал браслет, заднюю стенку, циферблат.

– Откуда у тебя эти часы? – спросил он, пряча их в ящик стола.

– Муж подарил.

– Муж... – иронически усмехнулся часовщик. – Врешь, сука. Ты таких денег за всю жизнь не заработаешь, даже если будешь ложиться под каждого встречного. Ты их украла, шлюха. Пошла вон, пока я не вызвал милицию.

Я онемела. Горло перехватило от обиды, слезы навернулись на глаза.

– Пошла, пошла, – часовщик вышел из-за прилавка, развернул меня лицом к двери и вытолкнул на улицу. Я с трудом доплелась до первой скамейки, села и заплакала.

Не помню, как, но мне удалось вымолить у хозяйки галантерейного киоска разрешение позвонить по телефону, и я набрала Пашин мобильник.

– Ты где? – сердито спросил он. – Я тебя всю ночь ищу. Что случилось?

– Паша, я в Белгороде. Мне плохо, приезжай скорее.

– Где ты стоишь? – спросил он деловым тоном.

– На улице.

– На какой, как называется?

– Ленина, Ленина улица, – подсказала хозяйка, искоса наблюдавшая за моим разговором, – двадцатый номер.

– Стой, где стоишь, никуда не уходи. Через десять минут за тобой приедут, отвезут в Одессу. Приедет за тобой такой чернявый парнишка, Славой зовут, бэ-эм-вэшка у него типа нашей. И не нервничай, дома все расскажешь, Я тебя очень люблю.

– Спасибо, Пашенька.

Чернявый парнишка примчался очень скоро, машина резко затормозила у киоска, из нее выскочили четверо здоровенных парней, все чернявые. Один из них подбежал ко мне.

– Лора?

– Да.

– Здрасьте, я Слава, мине звонил ваш муж. Вас кто обидел?

– Да.

– Сейчас уладим.

– Маруся, – он грозно посмотрел на хозяйку ларька, – кто обидел дорогую гостью нашего города?

– Слава, Славочка, – испуганно затараторила хозяйка, – та я ж не знаю, дивчина подзвоныты просила, я и дала, могу забожиться!

– Правда? – Слава посмотрел на меня. Замашки у него были, словно у мафиози из фильмов про «новых русских», я и не знала, что у Паши есть такие знакомые.

– Правда. Она не причем, часы у меня часовщик отобрал,

– Как это так, отобрал?

– Взял посмотреть, а потом сказал, будто украла, обозвал шлюхой и выгнал из магазина.

Глаза мафиози сузились.

– Из этого?

Он ткнул пальцем в сторону магазина.

– Да.

– Пойдем, разберемся.

Увидев Славу вместе со мной, часовщик выскочил из-за прилавка.

– Доброе утро, Славик, чем могу служить?

По его побледневшему лицу катились капли пота.

– Ты, кажется, у дамы часы взял посмотреть?

– Да, да, уже починил, почистил, идут, не хуже новых, – губы у часовщика дрожали.

– Так возвращай, не журись.

Часовщик кинулся за прилавок и вернулся, неся мои часы на вытянутых руках.

– Вот, просто как новенькие.

– Разве так даме часы возвращают? – Славик набычился. – На колени, сука, ноги целуй, проси прощения. Да ты знаешь, чья она жена?

Часовщик упал на колени и жалобно заскулил, глядя на меня снизу вверх.

– Извините, очень прошу, вот ваши часики, извините.

– Слух отшибло, сука, ноги целуй, пока есть чем.

Часовщик опустил голову и принялся часто целовать мои лодыжки, в спешке промахиваясь и попадая на чуни. Я с отвращением отдернула ногу.

– Сюда давай, – Слава выхватил часы из его руки и галантно подал мне. – Пусть этот маленький инцидэнт не испортит вашего впечатления от посещения нашего города. Прошу в машину.

Трое парней утрамбовались на заднем сидении, я уселась спереди, возле Славы.

– Сейчас организую транспорт, и вас доставят в Одессу. Может, хотите перекусить, так ресторан рядом.

– Нет, спасибо, я поеду поездом. Мне нужно купить туфли и билет.

– Желание гостя – закон.

В обувном магазине повторилась знакомая сцена. Хозяин выбежал навстречу и, заметно волнуясь, предложил свою помощь. Я выбрала самые простенькие туфли, только, чтоб доехать.

– Деньги я вышлю сегодня же, – сказала я, сделав несколько шагов по магазину. Туфли вернули мне уверенность в себе, удивительно, до чего мелочи влияют на самочувствие человека.

– Никаких денег, – наотрез отказался хозяин. – Это мой подарок.

– Берите, берите, – добродушно проурчал Слава, видя мое смущение. – Он мне должен за вагон таких чоботов.

Меня довезли до вокзала, принесли билет и проводили к вагону. Покуривая и поплевывая на асфальт, Слава простоял на перроне до самого отхода электрички. Когда вагон дернулся и медленно пополз мимо него, он, в знак прощания, поднял вверх руку с зажатой между пальцев дымящейся сигаретой.

Я пошла по вагонам, разыскивая туалет, и села поближе, в ожидании дурноты. Электричка бодро неслась к Одессе, вздрагивая всем телом на стыках рельс. Раскачиваясь вместе с вагоном я вспомнила: поле у Мастера вовсе не было оранжевым, а ярко-красным, даже пунцовым. Значит, или Ева мне неправильно объяснила, или я не так вижу, или Мастер не Мастер. И почему так лебезят перед Пашей, может, и он мафиози, только от меня скрывает? Да нет, какой он мафиози, я же его хорошо знаю, в нем нет жестокости, он раним, иногда боязлив. А мои воплощения – просто кошмар: жена живого повешенного, поезд, совсем не похоже на женитьбу, скорее, на изнасилование, но ведь Мастер ясно сказал – женитьба. Может, в этом причина моей болезни, отсюда боязнь поездов и аллергия на мужчин…

И тут я замерла. С момента моей капитуляции прошла почти половина суток, а никаких признаков аллергии нет. Так, получается, виноват Паша? Или Мастер меня вылечил? Мысли понеслись, закружились, я принялась просчитывать свое поведение в том или другом случае, строить планы, даже представлять и разыгрывать внутри себя воображаемые диалоги. Вдруг электричка остановилась, я взглянула в окно, наверное, уже Барабой. За стеклом тянулся длинный перрон, за ним забор, а за забором.… Нет, не может быть! Пассажиры поднялись и потянулись к выходу, значит – действительно Одесса! А где же дурнота, рвота! Неужели он меня вылечил?

Я вскочила и поспешила к выходу. В конце перрона, в самой его середине, стоял Паша. Я бросилась к нему на шею.

– Поехали домой, – сказал Паша. – Прими душ, приди в себя, тогда и поговорим.

Домашнее зеркало проявило то, что скрыло окно в будке сторожа: у меня на лбу красовалась солидная шишка, лицо опухло, под глазами нависли мешки. В общем, загулявшая шалава.

Паша, оказывается, всю ночь не спал, звонил в больницы, искал меня в ресторанах.

– Вот глупый, когда ты видел меня в ресторане?

– А мало ли, понесло, закружило. Хоть бы записку оставила.

– Я думала, управлюсь за несколько часов, а вышло надолго, прости.

– Короче, рассказывай, что сочтешь нужным. Но сначала давай поедим.

Я быстро разогрела свои «заготовки» и накрыла на стол. До чего же приятно было прикасаться к знакомым предметам, делать милое и понятное дело.

Мы хорошо пообедали, выпили полбутылки вина и улеглись отдохнуть. Честно говоря, мне не терпелось кое-что проверить, и проверка не заставила себя ждать. Результат оказался потрясающим, болезнь ушла, покинула мое тело.

Вернувшись из душа, я рассказала Паше все, вернее, почти все, кроме нескольких минут, о которых пока не могла говорить.

– Так,– сказал Паша, берясь за телефон. – Духовный путь, конечно, мило, но бить мою жену палкой по голове, я никому не позволю. Сейчас мы разыщем этого Мастера, и он ноги твои целовать будет, не хуже часовщика.

Я вырвала телефон из Пашиной руки и спрятала за спину.

– Погоди, погоди минуту. Ты ничего не заметил?

– Чего не заметил?

– Ну, того, что было пять минут назад.

– Не заметить трудно, жаль, повторится не скоро. Скоро ты опять превратишься в филиал молочного комбината.

– А вот и не превращусь!

– А мы проверим.

Несколько повторных проверок подтвердили правильность первоначального диагноза. Паша был потрясен.

– Во дает, а! Шоковая терапия, понимаешь. Он таки-да Мастер, а эти неумехи, профессора-психологи, сколько зеленых из меня вытрясли, вместо того, чтоб тебя палкой по голове огреть!

– Паша, а теперь ты мне скажи правду, кто такой Слава и почему он так перед тобой заискивал. Ты, часом, не «крестный отец», Паша?

–Ха-ха-ха! Вот рассмешила! Я таки гляжусь тебе мафиози? А Слава – Слава наша служба безопасности. На милицию ведь положиться нельзя, так в каждом городе есть люди, наблюдающие за порядком. У Славика только один недостаток – любит, парниша, театральные эффекты, они его до цугундера и доведут.

– А кто это – мы? Чья служба безопасности?

– Мы – те, у кого есть деньги. Те, кто живут и дают жить другим. Те, кто, если хочешь, спасают Украину. Мы не воры и не бандиты, мы деловые люди, хотим заниматься спокойно своим бизнесом и хотим порядка. Слава и его ребята навели в Белгороде абсолютную тишину. Хорошо, что часовщик на тебя напоролся, а если б на твоем месте оказался кто беззащитный? Теперь он не скоро решится проделать такой фокус, если вообще…

В общем, он меня убедил. Утром мы проснулись, и все пошло по-прежнему, Паша уехал на работу, а я покатила к Еве. Много было поздравлений, поцелуев, объяснений, переживаний. Несколько дней подряд мы прокручивали приключения в крепости, пытаясь в каждом событии отыскать дополнительный смысл. Большой пользы разговоры не принесли, хотя сами по себе доставили мне немало удовольствия. Главным их результатом явилось требование Евы привести Пашу.

– Дальше ты не можешь идти без него. Необходимо определиться.

На сей раз Паша отнесся к моей просьбе благосклонно, история с излечением сильно переменила его отношение к нашей группе, и в один из дней мы вместе приехали к Еве. Попили чаю, Паша покачал маятник, хорошо поговорили. Маятник у него раскачивался не хуже, чем у Евы, а после первой же медитации над цветком он точно указал, из какого горшка его вытащили.

– Детские игрушки, – посмеивался Паша по дороге домой. – Пока уболтаешь клиента на хорошую сделку, нужно мешок таких маятников раскачать, причем одновременно. Но бабка она милая, есть с кем поговорить.

Несколько раз мы ездили на Черноморскую. Пирамида произвела на Пашу большое впечатление, он долго ходил вокруг, щупал камни, восхищался. Приходила Ева, Гриша с Линой, мы окружали пирамиду и делали упражнения. А потом... потом Ева попросила меня сделать перерыв в наших отношениях.

– Ты должна разобраться в себе, – сказала она. – Понять, куда идешь.

Неделю я честно пыталась разобраться: уходила на бульвар, часами рассматривала море, вспоминала. Особо разбираться было не в чем; мои проступки прозрачны, а цель ясна. Но Ева для меня Мастер, если велела разбираться, значит, в этом таится пока недоступный мне смысл.

Мое отношение к Паше претерпело странное охлаждение, казалось бы, теперь ничего не мешало нормальному счастью, но, как выяснилась, такое счастье меня совершенно не интересовало. Я вдруг перестала понимать, зачем мы вместе, его жизнь протекала отдельно, вдалеке от меня, моя же текла непонятно куда и зачем. Наверное, Ева была права.

Как-то вечером Паша позвонил по телефону и очень будничным голосом объявил, что хочет немного пожить отдельно. Почему – объяснять не стал.

– Все расходы остаются на мне, – сказал он. – О деньгах не думай. Мы не расстаемся, только делаем перерыв.

Я сразу позвонила Еве. Телефон не отвечал. Несколько дней я пыталась дозвониться, но безуспешно, и тогда я поехала на Космонавтов. Квартира была запертой, на Черноморской тоже никого не оказалось. Я вернулась на Космонавтов и перед подъездом Евы увидела Пашину машину. Все стало на свои места, будто включили свет. Подниматься наверх я не стала, уехала домой и проревела до вечера, а к ночи позвонила Еве.

– А, это ты, – спокойно сказала она. – Почему не поднялась, мы тебя видели из окна.

«Мы» она произнесла спокойно и обыденно, словно само собой разумеющееся понятие.

– Ты должна пожить сама, разобраться с воплощениями, – сказала Ева. – В этом твой путь. Считай, что тебя бросили в воду: выплывешь – будешь жить, утонешь – значит утонешь. Больше мне не звони, когда понадобится, я тебя отыщу.

Несколько дней я провела в оцепенении. Бродила по комнатам, ничего не понимая, смотрела телевизор, готовила еду и выбрасывала ее в мусорное ведро. Самое страшное, когда не к кому обратиться, спросить совета. Будь живы родители или будь у меня брат, сестра, кто-нибудь, живая, близкая душа! Никого! А потом я решилась на один поступок...

С восточной стороны пирамиды, в месте, где сходились энергетические меридианы, один камень вытаскивался, образуя небольшую нишу, размером чуть больше человеческой головы. Гриша специально поставил небольшой камень, чтобы можно было вытащить. По его словам, тот, кто засунет голову в нишу через десять, пятнадцать минут получает энергетический удар, открывается третий глаз, и человек на несколько секунд достигает просветления. Но тот, у кого каналы не тренированы, может сойти с ума или ослепнуть. Из нашей группы на такой шаг еще никто не решался, Ева утверждала, будто выдержать удар может только Мастер и то, если в хорошей форме.

Ночью я поехала на Черноморскую, ключ висел на своем обычном месте, за наличником западного окна. Камень оказался довольно тяжелым, я ободрала до крови руки, пока сумела его вытащить. Луна светила в окно, море тихо шумело неподалеку, я закрыла глаза и засунула голову в нишу.

Кровь стучала в висках, было тяжело дышать, от перенапряжения дрожали ноги. Через несколько минут в ушах зазвенело, сначала едва слышный, звук нарастал, пока не заполнил мою голову, как звон заполняет колокол, потом перед глазами вспыхнуло, и я увидела лицо человека. Видение длилось несколько секунд, но я сумела рассмотреть это лицо во всех подробностях.

Потом звон пошел на убыль и затих, я постояла еще какое-то время и вытащила голову. Ничего не изменилось, луна по-прежнему наполняла комнату, шумело море, я не сошла с ума и не ослепла.

Лора оторвал глаза от чайника, и перевела на меня.

– Знаете, кого я увидела в пирамиде? – спросила она таким тоном, что не догадаться мог только ребенок.

– Нет, – все-таки сказал я.

– Вас, – покачала головой Лора, – я увидела вас. Вот и вся моя история.

Она вдруг скорчила жалобную гримаску:

– Только, пожалуйста, не бейте меня три раза палкой.

Смотрела она на меня снизу вверх, глаза перепуганные, видно, сама устрашилась рассказанного. Но кто знает, вполне возможно, ее послала Ева или другой шарлатан, рангом повыше. Не менее вероятно, что они караулят в коридоре в надежде на скандал, компромат и другую вытекающую из скандала пользу. Словно отвечая на мои мысли, раздался стук в дверь.

Я внимательно посмотрел на Лору. Реакции никакой, то есть, обыкновенная заинтересованность.

– Вы знаете, кто там?

– Я? – удивление если разыграно, то очень чисто. – Откуда я знаю?

За дверью стояла коридорная.

– Звыняйте, мне скоро уходить, а номер ще не убран. Я мешаты нэ хотила, закончила этаж, та вы все говорыте.

– Ох, извините. Еще пару минут, ладно?

– Ладно.

Я посмотрел на часы. Ничего себе, три пятнадцать! Лекция через сорок пять минут – славно поговорили. Что-то надо сказать, ждет ведь девочка. В дурную историю она вляпалась, хотя, похоже, самое страшное позади. Стрессовая терапия на нее действует, значит, так и поступим.

–Лора, я скажу вам несколько слов, но, судя по всему, вы уже сами разобрались. Группа, в которую вы попали, на профессиональном языке именуется сектой. Да, обыкновенной сектой, каких сейчас развелось видимо-невидимо. Шарлатаны всегда расцветают во время кризиса государства, идеологии, морали. Над вами работали совершенно целенаправленно и достаточно умело, человек попроще давно бы мыл полы у Евы, считая, что выполняет высокую духовную работу. Скорее всего, целью были не вы, а ваш муж, вернее, его деньги. Он еще не разорился, но уже на пути, духовные учителя хорошо дурят голову, особенно самоуверенным бизнесменам. Мужа вы потеряли, его отпустят, только когда высосут все соки. Он еще прибежит к вам, как в убежище, но это будет уже совсем другой человек.

Способности у вас выдающиеся, они-то вас и спасли. Мой совет – бросайте Одессу, возвращайтесь в Израиль, я устрою вас в хорошую психометрическую школу. В таком возрасте многие только начинают, а вы уже отмахали солидное расстояние.

– А Мастер? – спросила Лора. – Он же меня вылечил, это факт.

– Вас вылечил не Мастер, а стресс. Думаю, в башне вы не спали, а пролежали несколько часов в глубоком обмороке. Да и часовщик помог. Врачи ведь вам говорили про такую возможность. А Мастер.… Знаете, по дороге я расскажу вам одну историю…

– Да, да, – Лора посмотрела на часы, – пора собираться. Я подожду вас в холле.

Она поднялась, проскользнула мимо меня, и, выхватив одним движением плащ из шкафа, продолжила:

– Вы не представляете, как я вам благодарна. Эту историю я рассказываю в первый раз, просто не с кем было поделиться. Она вышла из меня, и сразу стало легче, спасибо, спасибо!

Лора прильнула на мгновение к моему плечу и, резко повернувшись, выбежала из номера. На моей щеке медленно остывал отпечаток ее губ.

Я тщательно запер дверь, сбросил одежду и ринулся в душ. На определенном этапе духовного пути кожа начинает ощущать слова других людей и реагировать на их эмоции. От лжи и грубости я чешусь, от подлости скукоживаюсь, от наглости – покрываюсь мурашками. Самый лучший способ остановить раздражение – принять контрастный душ.

За шесть часов, проведенных с Лорой, я извелся от желания прекратить разговор и броситься в ванную. Трудно поверить, будто она участвовала в этой вакханалии, ничего не понимая, ведь учили же ее чему-то, да и сама человек незаурядный. Или... или все придумано, от начала и до конца, с пока еще не понятной мне целью.

Я залез в душ, открутил кран до максимума и кинулся под струю. Нет, она меня, несомненно, ловит, причем по-женски. Расставила силки, забросила удочки, раскинула сети. Впрочем, в чем ее цель – вопрос последнего плана, главный вопрос, почему она ловит именно меня. Значит, мое поведение дало повод начать атаку. Ведь Лоре известно, что я женат, следовательно, моя связь с женой показалась ей недостаточно крепкой. Честно говоря, она не сильно ошибается.

Я повернулся, подставив под струи лицо и грудь.

Глупости, я люблю свою жену, я счастлив, у нас прекрасная семья, для меня она единственная женщина в мире. Точка. Как и в любой дружной семье, у нас иногда бывают размолвки, даже ссоры, но они не заслоняют главного, основного.

Каждый человек проходит в жизни множество испытаний. Болеют дети, не ладится с работой, ропщет жена, умирают родители, друзья. Как говорил Ведущий: человек должен выдерживать течение жизни, словно вол удерживает ярмо. Смысл страданий в уроке, который мы выносим из них. Если не учиться, испытание повторяется опять и опять, пока понимание ситуации не прорывает круг. Большинство людей вертится всю жизнь в замкнутом колесе несчастий и умирает, так ничего и не поняв.

Я снова повернулся, позволив воде очищать спину.

За годы совместной жизни накопились, правда, вещи, которые трудно забыть. В такие моменты я начинаю ненавидеть свою феноменальную память: она слишком цепляется за то, что неплохо бы выпустить из виду.

Мы прилетели в Реховот осенью и сразу сняли небольшой домик, окруженный заброшенным садом. В листве старых деревьев, словно китайские фонарики, светились апельсины. За первые несколько дней мы объели ближайшие к дому деревья, но потом аппетит пошел на убыль, и лишь иногда, в охотку, Вера приносила мне свежевыжатый сок. Сад мне понадобился для ночных уединений, тогда я проходил эту ступень в своем духовном путешествии, и более идеальное место трудно было представить.

Каждую ночь я поднимался в два часа, пил из термоса приготовленный Верой чай и уходил в сад. Там я вспоминал прошедший день, стараясь не упустить ни секунды, и просеивал каждые мысль, слово и поступок через сито психометрии. Собеседниками мне служили деревья и редкие ночные птицы. К утру картина полностью прояснялась: я знал промахи, видел удачи и готовился вступить в новый день во всеоружии изученного опыта. Спустя несколько лет необходимость в такого рода упражнениях пропала, правильные привычки укоренились, став частью натуры.

В одну из ночей я услышал жалобное мяуканье. Звуки неслись из-за дома, с той стороны, где хозяева сложили старые ящики, доски, полусгнившие фанерные коробки и прочий, никому не нужный хлам. Коты забредали к нам каждый день, но не задерживались, Вера запрещала кормить их, опасаясь, будто дом превратится в место паломничества всех окрестных котяр. Поканючив и поныв, коты удалялись, не солоно хлебавши, но с гордо поднятыми хвостами. «Бедный, но честный», – говорил их вид, хотя о какой честности тут могла идти речь!?

На сей раз звуки не прекращались, я обошел дом и, после недолгих поисков, обнаружил недавно разродившуюся кошку. Утром, тихонько отозвав Полинку в сторону, я показал ей молодую мать. Полинка восхитилась и побежала за молоком.

–Только тихо, – предупредил я, – а то мама заметит.

Кошка долго скалила зубы, думая, наверное, что мы заримся на ее котят, но потом успокоилась и даже немного полизала розовым язычком блестящую поверхность молока. Довольные, мы разошлись по своим делам: я – в школу психометристов, а Полинку жена повела в детский садик.

Через несколько часов меня позвали к телефону – дело довольно редкое, занятия прерывали только в крайних случаях. Взволнованный, я поднес трубку к уху.

– Милый, у нас опять завелись коты. Ты ведь запретил убивать, так я сложила их в коробку из-под обуви и вынесла на дорогу. А машины объезжают, и объезжают, как же быть, милый?!

Я просто окаменел у телефона.

– Отнеси коробку за дом, – слова выдавливались, будто зубная паста из почти опорожненного тюбика, – я вернусь и найду решение.

Вечером выяснилось, что кошка уже перетащила котят в безопасное место, подальше от нашего сада.

К Вере я не прикасался несколько месяцев, не мог. Сначала ссылался на упражнения, но потом она заподозрила недоброе и начала приставать с расспросами. Мы проговорили всю ночь, под утро Вера пообещала начать учиться, ходить на вечерние курсы для женщин. Слово свое она сдержала, но толку от занятий почти не было, проблема скрывалась не в объеме знаний, а в характере, моральных качествах, вещах практически не исправляемых.

Написано в наших книгах: моральный уровень ребенка зависит от духовного состояния матери в момент зачатия. О чем она думала, на что была настроена, – все эти мелочи отпечатываются на зарождающейся в тот миг душе. Оттого так строги наши правила, а непосвященным семейная жизнь психометристов представляется сущим мучением. Судя по характеру Веры, мысли ее матери в тот самый момент блуждали где-то далеко.

Реховот произвел на меня оглушающее впечатление. Вернее, не весь Реховот, а район, примыкающий к дому главного мастера Х. На второй день после прилета, чуть отойдя от встряски, мы с отцом пошли в район психометристов. Далеко идти не пришлось: район начинался за углом, друзья отца специально сняли нам жилье неподалеку. Не успели мы пройти и ста метров, как вдруг из домов начали выскакивать люди и сломя голову бежать к большому зданию в конце улицы.

– Что случилось? – попытался спросить отец одного из них.

– Мастер, – прокричал тот на бегу. – Мастер пошел делать упражнения!

Через несколько дней эта регулярно повторявшаяся ситуация уже не казалось нам странной. Наибольшим удовольствием, почетом и привилегией для психометристов, живших возле Х., была возможность выполнять упражнения вместе с Мастером.

– Во время упражнения он видит каждого, – утверждали «старые психи», – заглядывает в каждую душу и наводит в ней порядок. Тот, кто умеет прислушиваться, выходит из зала, словно после личной беседы.

Мы с отцом тоже попытались проникнуть в зал, но безуспешно. Каждый клочок пола, кусочек скамейки, подоконники, были давно поделены, и хозяева, не церемонясь, попросту спихивали чужака с «законного» места. Меня это поразило больше всего остального и во многом определило дальнейший путь.

– Послушай, – пытал я отца, – ведь психометрия должна делать людей лучше, утонченнее, более чувствительными к бедам ближнего. Как можно пинать незнакомого человека, а потом блаженно застывать в медитации? Чего стоят благообразная внешность, умные глаза и седая борода, если ее хозяин ведет себя, будто пятнадцатилетний мальчишка?

– Не спеши делать выводы, – урезонивал меня отец. – Двор Мастера похож на мастерскую часовщика. Отремонтированные часы он отдал заказчику, а ожидающие ремонта держит возле себя. Не обращай внимания на внешность, смотри на поступки. Если они стоят немногого, значит, и человек немного стоит.

В то время по наивности, я все рассказывал Вере. Только потом я понял, насколько справедливо правило правой руки:

«Жену, ребенка и половое влечение левой рукой отталкивают, а правой притягивают».

Притягивают все-таки больше, чем отталкивают, потому оно и называется правилом правой руки. Но не сливаются воедино, не сращиваются до конца. У каждого свой путь, и, даже если идешь с кем-то вместе, то рядом, а не внутри.

Вера слушала мои рассказы с улыбкой, а сама наматывала информацию на локон своих, пахнущих клубникой волос. Ответила она спустя полгода, когда наступило время записывать Полинку в школу. Я, конечно же, хотел определить ее в специальное заведение для девочек, неподалеку от дома Х. Но Вера решительно воспротивилась.

– Чтобы моим ребенком занимались ожидающие ремонта механизмы? Да никогда! Пусть себя поначалу исправят, а потом займутся другими.

С Полинкиной школы и начался мой отрыв, то есть, я был вместе с Верой, любил ее по-прежнему, но сердце отлепилось, и с тех пор мы идем рядом, только рядом, но не вместе».

Я выбрался из душа и принялся крепко растираться полотенцем.

«Да, Лора. Она совсем убежала из моих мыслей. Это хорошо, это значит – все смылось. Теперь пора немного подумать о предстоящей лекции и спускаться вниз».

Лора сидела в холле, величественная, будто Клеопатра. Чем больше я ее рассматривал, тем больше находил достоинств. Из нее могла получиться прекрасная жена психометриста, если бы всякие идиоты не напортили. Хотя все еще может произойти; коль возьмется за ум, то влияние первого брака через несколько лет превратится в туман над водой, унесенный утренним ветерком.

– Поехали?

–Знаете,– она поднялась с кресла легко, словно воздушный шарик, – тут идти десять минут, а мы целый день в комнате просидели. Может, прогуляемся немного?

–С удовольствием.

Мы прошли мимо гавриков, пасущих вход в гостиницу, и оказались под мелким дождем. Его белесое полотно сотрясали порывы ветра: «тише-тише», умоляюще шуршали платаны. Лора наморщилась и приподняла воротник плаща, я же расстегнул куртку, подставляя шею холодным каплям.

Булыжники Пушкинской влажно поблескивали под колесами автомобилей, машины шли сплошным потоком.

– Вы обещали историю...

– Да. История незамысловата, но в ней – мой личный опыт, а на своей шкуре понимаешь особенно ясно.

Однажды я оказался в Москве и зашел в Дом психометристов, единственное в те годы официально разрешенное психометрическое учреждение на всю страну. Учреждение находилось под неусыпным надзором властей, и каждый входящий немедленно брался на учет. Возможно, его и сохранили, как лампу для мотыльков. Но мне терять было нечего, моя фамилия давно значилась во всевозможных списках и картотеках.

В Доме царила тишина, большое здание дремало в ожидании лучших времен, только посреди главного зала вокруг стола сидело несколько человек. Я подошел поближе. Это был урок, вел его типичный «старый псих», а внимали ему совсем зеленые ребята подготовительного уровня. Осторожно присев с краю, я попытался поймать нить рассуждения.

Говорил «псих» об очень интересных вещах, и время летело незаметно. Стемнело, синие московские сумерки просочились сквозь стрельчатые окна и потихоньку наполнили Дом. Внезапно «псих» остановился на середине предложения, встал и грузной походкой направился в угол залы. Прежде, чем кто-либо успел сообразить, он нашарил выключатель, и над столом загорелась люстра. Половины лампочек в ней не хватало, но и второй половины оказалось достаточно – контраст между сумерками и светом поражал.

«Сейчас, – подумал я, – на этом примере он объяснит разницу между верой и суевериями, между психометрией и всякого рода лжеучениями».

Но «старый псих», как ни в чем не бывало, вернулся к столу и собрался продолжить разговор.

–Почему же вы нам не сказали, Учитель? – с легкой обидой обратился к нему один из сидевших за столом. – Нам все-таки легче, да и за удовольствие б сочли.

– Зачем?! – отмахнулся «псих», – пока есть силы, лучше делать все самому.

В тот момент я понял, как должен вести себя Мастер. Человек, который вас изнасиловал, – Лора вздрогнула, – не имеет к духовности ни малейшего отношения.

– Но ведь он не успел получить удовольствия, – возразила Лора, – разве это можно назвать насилием?

– Откуда вы знаете? Возможно, он наслаждается именно таким образом? Вас оболванили, подчинили чужой воле, воспользовались обстоятельствами и принудили к тому, на что в нормальной обстановке вы бы никогда не пошли. Или пошли?

Она отвернулась.

«Опа-па, тебя понесло, мой дорогой. Последняя фраза к разговору отношения не имеет. Ты увлекся, ты хочешь сменить дистанцию, перейти с Лорой на более близкий контакт. Впрочем, он уже произошел – полдня в закрытой комнате с молодой женщиной не проходят даром. Ну, и что дальше? Что дальше, тебе нужно объяснять, что дальше? Дальше точка. Все, заканчиваю разговор, пора думать о лекции».

– Лора, давайте здесь остановимся. Я думаю, вы поняли больше, чем я могу сказать. Вам нужно полностью отрезать себя от секты и отдалиться на максимально возможное расстояние. В Одессе это вряд ли получится, поэтому я приглашаю вас в Реховот.

– Спасибо! – ее глаза заблестели.

– Познакомлю вас с женой, у нее много подруг-преподавательниц из хороших школ. Думаю, вместе мы сможем устроить вас в одну из них.

«Последние фразы Лоре понравились гораздо меньше. Но ничего не поделаешь, девочка, придется потерпеть. Ты еще не знаешь, какой я скучный, усталый психометрист. Вера постоянно ворчит:

– Кто мог себе представить, в кого превратится очаровательный мальчик с сияющими глазками. Ты думаешь только о себе и своей психометрии. Ты нудный, нудный, нудный!

Да, я нудный. Я думаю только о своем деле. Только оно меня по– настоящему интересует. Это называется – целевое бытие. Меня давно перестали волновать фильмы, выставки, спектакли, художественная литература, спорт, политика. Я дышу психометрией, я ем ее, я ложусь с ней вечером и просыпаюсь утром, и все остальное на свете скучно, занудно и тускло. В первые часы в Одессе ко мне неожиданно вернулся ухарский тон юности, наверное, почва все-таки не пустой звук, но сейчас, хвала Космосу, все возвратилось на свои места».