Текст книги "Колумб"

Автор книги: Яков Свет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

СЕВЕРНАЯ ИНТЕРМЕДИЯ

12 декабря 1476 года в Лиссабон прибыли моряки с генуэзских кораблей, пострадавших в бою у мыса Сан-Висенти. С ними был и покровитель Колумба Джованни Антонио Негро.

В португальской столице они задержались ненадолго. 12 же декабря из Генуи вышла в дальний путь торговая экспедиция. В ней участвовал брат этого предпринимателя, Паоло Негро, посланный в Лиссабон торговым домом Чентурионе.

Экспедиция направлялась в Англию и в Лиссабоне должна была захватить моряков, нашедших там приют после сан-висентской катастрофы.

Вероятно, в двадцатых числах декабря 1476 года генуэзская флотилия отдала якоря в гавани Риштеллу, аванпорте Лиссабона, а в самом начале января 1477 года ушла к берегам туманного Альбиона.

На одном из кораблей флотилии отправился в дальнюю дорогу Колумб.

Где именно он побывал зимой и весной 1477 года, сказать трудно.

Суждения на этот счет историков и географов крайне разноречивы.

Иначе и быть не может – ведь им волей-неволей приходится опираться на скупые и смутные высказывания самого Колумба и очень зыбкие толкования его первых биографов.

Сам Колумб вскользь упоминал, что довелось ему побывать в Англии и Ирландии.

А запутал дело Фернандо Колон. В свою «Жизнь Адмирала» он вставил выдержку из не дошедшей до нас отцовской «Мемории» – критического обзора античных и средневековых теорий земных поясов («климатов»). Что писал в «Мемории» ее автор, нам узнать не дано, а фрагмент из этой рукописи в изложении Фернандо Колона звучит так:

«В феврале 1477 года я проплыл за Тиле, остров (oltre Tile, isola), сто лиг, южная часть которого отстоит от экватора не на 63 градуса, как кое-кто считает, а на 73 градуса и находится не по сю сторону меридиана, от коего, как говорит Птолемей, начинается Запад, а много западнее, а на этот остров, который столь же велик, как Англия, приходят Англичане с товарами, особенно люди из Бристая [Бристоля], и в то время, когда я там был, не замерзало море, и в некоторых местах поднималось оно дважды в день на 25 брасов» [17]17
  25 брасов – это 42 метра. Но у берегов Исландии максимальная высота приливов 17 метров.


[Закрыть].

Далее следовало такое разъяснение Фернандо Колона: «Истинно то, что речь идет о Тиле, о котором говорит Птолемей, а лежит Тиле в том месте, где, как говорят, находится Фрисландия».

Фрисландией в XVI веке называли Исландию, и скорее всего именно ее Птолемей окрестил островом Тиле, поместив эту наисевернейшую по его представлениям землю на 63-м градусе, что, кстати, соответствует истине.

Итак, судя по отрывку из «Мемории», Колумб был на Тиле-острове, видел море, которое не замерзало, и грандиозные приливы. Более того, из того же отрывка следует, что он в разгаре северной зимы, в феврале месяце, прошел «за Тиле-остров» сто лиг, то есть более 600 километров, и достиг тех неуютных мест, где расположен остров Ян-Майен.

Все это выглядит по меньшей мере странно. В начале нашего века глава скептической школы колумбоведов американец Генри Виньо прямо обвинил и Фернандо Колона, и его отца в обмане. Сознательном и грубом.

Разгорелась оживленная дискуссия, и, хотя «криминальный» вердикт Виньо был отвергнут колумбоведами, большинство из них пришли к выводу, что в Исландии Колумб не был и уж тем более не доходил до широты Ян-Майена.

Пожалуй, разумнее всего истолковал сообщение «Мемории» итальянский историк и географ Р. Каддео. Нельзя, полагал он, воспринимать выдержку из этого труда как реальное свидетельство реального плавания Колумба (48).

Исландская история в «Жизни Адмирала» – это, в сущности, «довесок» к полемическим выпадам Колумба против авторов трудов о земных поясах. Колумб вопреки их мнениям хотел доказать, что полярные пояса нашей планеты обитаемы, и, дабы усилить свои аргументы, сослался на собственный опыт хождений в северные моря.

Приобрел ли он этот опыт или нет, установить невозможно. Но несомненно одно: бристольские купцы действительно посещали Исландию в XV веке. С местными жителями они торговали не без выгоды для себя, хотя им и приходилось нарушать строгие запреты датских хозяев Исландии, не допускавших иноземных купцов в ее гавани.

В Бристоле Колумб был в феврале 1477 года, но отсюда еще не следует, что бристольцы по доброте сердечной взяли его с собой на «Тиле-остров». Вряд ли они нуждались в генуэзских «туристах», а в ином качестве подвизаться на бристольском корабле Колумб не мог. Никто не доверил бы кормило южанину, который не имел ни малейшего представления о капризах суровых околополярных морей.

Audiatur et altera pars – нужно выслушать и противную сторону, так говорили римляне, и их совету мы и последуем. С одной лишь оговоркой: веские и заслуживающие внимания доводы эта сторона обычно не выдвигает. Исключением из этого правила следует считать, однако, высказывания прославленного канадского полярного исследователя Вильяльмура Стефанссона.

Опираясь на работы ученых прошлого века – исландца Финнура Магнуссона и норвежца Густава Строма, – Стефанссон обратил внимание на то, что зима 1476/77 года была в приполярных областях очень мягкой. В такие зимы случается (так, например, было в 1921/22 году), что парусникам без труда удается проникать далеко на север, до широты Ян-Майена.

Отмечая это обстоятельство, Стефанссон добавлял, что средиземноморец Колумб настолько был поражен грандиозными исландскими приливами, что, желая дать представление об этом явлении, «завысил» данные об их высоте (117).

Аргументы Стефанссона любопытны, но доказательной силы не имеют. Ведь даже если допустить, что Колумб мог дойти до Исландии и заплыть к Ян-Майену, все же остается неясным, действительно ли он добирался до этих северных островов.

Истинный исследователь, Стефанссон в своих построениях был крайне осторожен. Он анализировал реальные факты и не прибегал к эффектным, но безосновательным домыслам.

А этим грешат многие сторонники исландской гипотезы. Им заранее ясно: Колумб в Исландии был. И доказать они стремятся, что «бесспорный» визит оказал решающее влияние на Колумба в ту пору, когда он приступил к разработке своих далеко идущих замыслов.

Расчет тут прост. Задолго до Колумба норманны открыли Исландию и Гренландию, на рубеже второго тысячелетия они дошли до страны Винланд. Винланд в наше время искали на берегах Северной Америки, и совсем недавно, в 1961–1964 годах, следы древнего, быть может винландского, поселения нашел на Ньюфаундленде норвежский археолог-любитель X. Ингстад (9).

Так вот, если удалось бы убедить человечество, что Колумб в бытность его на Исландии проведал об этих давних походах и о путях, которыми норманны шли к Северной Америке, в ином свете предстал бы и проект великого мореплавателя.

Вдохновителями его замысла оказались бы те информаторы, которые открыли генуэзскому гостю тайны своих предков.

Дело оставалось за малым – этих информаторов обнаружить.

Но ни Колумб, ни его современники-северяне о взаимных контактах никогда не упоминали. Это не остановило искателей недостающего звена в цепи великих первооткрытий.

Выход нашелся. Между 1473 и 1476 годами датский король Христиан I послал в Гренландию экспедицию. Во главе ее стояли капитаны Пининг и Потхорст, а главным кормчим был не то датчанин, не то норвежец, не то поляк Иоанн, или Ян, Скольп [18]18
  Почти все сообщения XVI века об экспедиции Пининга и Потхорста воспроизведены (с весьма обстоятельным комментарием) немецким историком Р. Хеннигом (32, 232–265).


[Закрыть].

Об этой экспедиции сохранились немногочисленные и туманные свидетельства в разных источниках XVI века [19]19
  В XVI веке француз Франсуа де Бельфорес и голландец Корнелий Витфлит, упоминая о датской экспедиции 1470-х годов, честь главных открытий ее приписали кормчему Яну Скольву, Скольпу или Скольну, отмечая при этом его польское происхождение. Выдающийся польский общественный деятель, историк и картограф XIX века Иоахим Лелевель по ошибке заключил, что этот кормчий был уроженцем польского города Кольно. Созвучие Кольно – Колон ввело в искушение Луиса Ульоа (см. стр 31), но, на его горе, в 1931 году Ян из Кольно, он же Ян Скольн, был списан с корабля истории. Польский географ Болеслав Ольшевич в ряде своих работ доказал, что Ян из Скольно личность чрезвычайно сомнительная. В 1957 году Ольшевич таким образом подвел итоги своих исследований: «К разряду легенд относятся сведения об открытии Америки в 1476 году польским мореплавателем Яном из Кольно. Как показали подробные исследования (среди них и автора данной работы), датско норвежская экспедиция, в которой якобы принимал участие мнимый польский предшественник Колумба, по-латыни именуемый Ioannes Scolvus, достигла только берегов Гренландии. Скольв был, вероятно, штурманом или боцманом и по происхождению скорее всего норвежцем (Jan Scolp или Scolv). Его польское происхождение, впервые отмеченное французским географом XIV века Франсуа де Бельфоресом, кажется очень сомнительным Во всяком случае, с некой местностью под названием Кольно он не имел ничего общего. Форма написания его прозвища, которую копировщики и наборщики передавали часто ошибочно (Скольн вместо Скольп), и была причиной ошибочной гипотезы Лелевеля» (99).
  К этому следует добавить, что создатель легенды о польском кормчем датской экспедиции Франсуа Бельфорес (1530–1583) был изрядным мистификатором и за свои проделки лишился должности королевского историографа.


[Закрыть].

О Колумбе эти авторы умалчивают. И не по злому умыслу. Авторы имели дело с голыми фактами, авторы не привыкли писать о том, чего не было, им для этого не хватало воображения. Зато отсутствием оного не страдали позднейшие толкователи стародавних известий о датской экспедиции XV века. Некоторые из них зачисляли Колумба в «плавсостав» этой экспедиции, «забывая», что она возвратилась восвояси в ту пору, когда он жил в Генуе и Лиссабоне, за тридевять земель от Исландии.

А совсем недавно, в 1965 и 1967 годах, один норвежский моряк, Я. Турноэ, комбинируя старые и новые домыслы, высказал твердое убеждение, что Колумб побывал в Исландии, встречался там с Яном Скольпом, узнал от него, какие пути ведут к земле Лабрадор, которую этот Скольп и его датские соратники якобы открыли в канун знаменательной встречи (на самом деле Лабрадор был открыт четверть века спустя). Повторяя утверждения своих предшественников, Турноэ заявил, будто Колумб доведался у исландцев о плаваниях их предков в Винланд (121).

Но если исландский вояж так обогатил Колумба ценными сведениями о путях в северные заморские страны, то почему во всех своих четырех плаваниях он пересекал Атлантику не в приполярных, а в тропических широтах? Почему ни сам Колумб, ни его первые биографы не упоминали о северном варианте морского пути в Азию? Почему, не проронив ни звука о Винланде, Исландии, Гренландии и прочих северных землях, Колумб неустанно твердил о знойных берегах Индии и Китая и именно к ним прокладывал новый, западный путь? Почему, наконец, о связях Колумба с северянами молчат не только источники, в которых отражена история экспедиции Пининга и Потхорста, но и документы по истории открытий великого мореплавателя?

Впрочем, Турноэ эти роковые для его гипотезы «частности» совершенно не волновали.

И Турноэ, и его единомышленники прежде всего стремились обосновать приоритет норманнских мореходов и участников датской экспедиции XV века. Во что бы то ни стало им надо было доказать, что Новый Свет открыли викинги и их потомки.

К проблеме приоритета еще придется вернуться позже, но здесь стоит отметить, что решать ее следует не по обычаям бегов и скачек.

Бессмысленно умалять заслуги северных мореплавателей. Они действительно достигли берегов Северной Америки на пять столетий раньше Колумба, а Пининг и Потхорст плавали в полярных американских водах за пятнадцать с лишним лет до первой экспедиции Адмирала Моря-Океана.

Но дело совсем не в том, кто кого и на целый ли корпус или только на голову обошел на морских путях, ведущих к берегам Нового Света.

Гораздо важнее установить, в итоге каких плаваний совершился грандиозный, всемирно известный переворот в географических представлениях и чьи открытия воедино связали Старый и Новый Свет, безгранично расширив рубежи средневековой ойкумены… [20]20
  Подробнее проблема приоритета в открытии Нового Света рассматривается ниже (см. гл. «Открыл ли Колумб Америку»).


[Закрыть]

Гнилая зима 1477 года шла к концу, когда Колумб завершал свое северное плавание. Позади оставались неспокойное Ирландское море и грязно-белые берега Альбиона, мокрого и туманного.

Позади были ледяные и огненные горы Исландии, сурового Тиле-острова, до которого, видать, не суждено было дойти генуэзскому страннику.

ШКОЛА ОТКРЫТИЙ

До возвращения из северного плавания линию жизни Колумба удается наметить лишь пунктиром, тонким и прерывистым. С конца 1477 года пунктир «жирнеет», обрывается куда реже, но порой эта размытая временем кривая неожиданно раздваивается, вводя в заблуждение следопытов-колумбистов.

Пока Уго Ассерето не сдул хронологическую пыль с пожелтевших листков знаменитого «документа», о котором пришлось уже дважды упоминать, историки полагали, что Колумб спокойно жил на острове Порто-Санто и на Мадейре, рылся в бумагах рода Перестрелло и вел там беседы с португальскими мореплавателями, приобщаясь к тайнам Атлантики.

«Документ Ассерето» навел колумбистов на четкие следы, которые шли в Геную. Судя по этим следам, Колумб на какое-то время покидал перестрелловское семейное гнездо и занимался делами генуэзского дома Чентурионе: дела же эти прямого отношения к португальским занятиям Колумба не имели, хотя площадь Сен-Сиро и была связана с Лиссабоном множеством незримых нитей.

«Документ Ассерето» вышел из канцелярии генуэзского нотариуса Джироламо Вентимильи, а этот деятель, подобно всем своим коллегам, был точен и пунктуален. Его свидетельству можно доверять полностью, в неизмеримо большей степени, чем показаниям Фернандо Колона и собственным словам великого мореплавателя.

Касается «документ Ассерето» чисто торговых операций. Лодовико Чентурионе в июле 1478 года поручил своему лиссабонскому агенту Паоло Негро закупить на острове Мадейре сахар. Негро, в свою очередь, наказал трем своим факторам – Джеронимо де Медичи, Эулогио Каталано и Христофору Колумбу – отправиться на Мадейру, приобрести там возможно больше сахара и отгрузить затем товар в Лиссабон.

По какой причине, неведомо, но, посылая Колумба на Мадейру, Негро из ассигнованных ему на эту сделку 1290 дукатов выдал этому агенту на руки только 103½ дуката. Колумбу пришлось покупать сахар в кредит, но главные неприятности поджидали его в столице Мадейры – Фуншале. Капитан загодя зафрахтованного корабля заявил, что сахар он перевезет в Лиссабон только за наличные деньги.

Разбором этого дела и занимался 25 августа 1479 года нотариус Вентимилья. Решение было принято в пользу Колумба, пострадавшего по вине Паоло Негро.

Очевидно, в Геную истец прибыл ненадолго. В «документе Ассерето» значится, что на следующий день некто Христофор Колумб, 28 неполных лет от роду, отбывает в Лиссабон.

Надо полагать, что Паоло Негро поручил Колумбу скупать сахар на Мадейре, заведомо зная, что его агент легко и быстро осуществит эту операцию.

Действительно, на Мадейре Колумб бывал не раз. До 1877 года в Фуншале, на улице Эсмералдо, стоял «Дом Колумба», где, по местным преданиям, он всегда останавливался, приезжая в этот город. Знал он, вероятно, и осевших на Мадейре генуэзцев, Луку Ломеллини и Джованни Узодимаре.

И уж конечно, посещая Мадейру, он был в курсе сахарных дел. Остров жил сахаром, остров снабжал сахаром всю Западную Европу.

И весьма вероятно, что дому Чентурионе выгодно было иметь на Мадейре агента, тесно связанного с местными знатными фамилиями. Колумб, член влиятельной семьи Перестрелло и давний клиент фирмы на площади Сен-Сиро, как нельзя более отвечал этим требованиям.

Но, должно быть, и Колумбу небезвыгодно было поддерживать связь с домом Чентурионе. И с Генуей. И выгоды были не только материальные, в эти годы Колумб нужды не испытывал. Генуя лежала ближе, чем Лиссабон, к главным центрам итальянской науки – Павии, Болонье, Флоренции, а как раз в конце 70-х годов Колумб становится завзятым книжником.

А может быть, даже и книготорговцем. Священник Андрес Бернальдес [21]21
  Андрес Бернальдес(ок. 1450–1513) – священник из андалузского селения Лос-Паласиос. В 90-х годах XV века неоднократно встречался с Колумбом в Севилье. Сведения о великом мореплавании внес в свою хронику, посвященную истории правления Изабеллы и Фердинанда (46). Со слов Колумба записал ход событий экспедиции к берегам Ямайки и Кубы (лето 1494 года). В русском переводе главы хроники Бернальдеса, в которых идет речь об этом плавании Колумба, воспроизведены автором этих строк (24, 279–298).


[Закрыть]с которым в 1496 году Колумб неоднократно встречался, писал: «Волею всемогущего господа жил человек из земли генуэзской по имени Христофор Колумб, и торговал он книгами на этой андалузской стороне» (46, 211).

Правда, в Андалузию Колумб попал только в 1485 году, а книгами стал там торговать года два спустя, но какое-то касательство к книжному делу он имел и в Португалии.

Агостино Джустиниани утверждает, что младший брат великого мореплавателя, Бартоломе, обосновался в Лиссабоне до его прибытия туда, открыл картопечатню и затем обучил космографии своего старшего брата, который стал компаньоном этого картографического предприятия.

Фернандо Колон с негодованием отвергает «ложные измышления Джустиниани», считая, что они унижают достоинство его отца, и добавляет, что отец был не учеником, а учителем своего младшего брата (58, 31–32) [22]22
  О картографической деятельности обоих Колумбов говорит также Антонио Галло, а португальский хронист XVI века Гаспар Фруктозо, уроженец Мадейры, писал: «Генуэзец Христофор Колумб, живший на Мадейре, промышлял здесь морскими картами» (67, IV, 659).


[Закрыть].

Добавление это справедливо: ведь в 1476 году, когда Колумб был выброшен на португальский берег, Бартоломе шел лишь шестнадцатый год. Младшего брата Колумб скорее всего захватил с собой в Португалию, возвращаясь в августе 1479 года из Генуи в Лиссабон. Но в чем-то прав и Джустиниани. В Лиссабоне Бартоломе Колумб действительно торговал картами, и можно не сомневаться, что действовал он не без поддержки старшего брата.

Нас меньше всего интересует коммерческая сторона картографического заведения «Братья Колумбы», хотя, разумеется, ничего зазорного в их деятельности не было, и, по-видимому, зазорным ее не считала и семья Перестрелло.

Гораздо важнее другой аспект этого «бизнеса». Ничто в такой степени не могло приобщить Колумба к источникам географических знаний, как торговля картами и печатными изданиями.

Последняя четверть XV века была младенческой порой типографского дела, недаром же книги, вышедшие до 1500 года из-под печатного станка, называются инкунабулами (incunabulum – по-латыни «колыбель»).

Еще жива была память о великом первопечатнике Иоганне Гутенберге, еще сохранялись рукописные традиции в оформлении печатных книг, еще кое-где считали слугами сатаны последователей Гутенберга, еще редки и дороги были издания римских, венецианских, болонских, базельских, кельнских, страсбургских и валенсийских типографий.

Но уже вышли в свет труды великих географов минувших времен, уже поступили на книжный рынок издания Птолемея, отпечатанные в 1477 году в Болонье и в 1478 году в Риме, уже тискали с липовых и дубовых досок карты мира.

Колумбу-книготорговцу доставать книги было не так уж трудно, а следовательно, он мог в часы досуга приобщаться к знаниям.

Что именно в португальские годы Колумб восполнил пробелы в своем образовании, подтверждают и генуэзские историки Галло и Джустиниани, и сам великий мореплаватель.

В 1504 году в письме к испанской королевской чете (это письмо воспроизведено в главе «Агония») Колумб признавался, что космографию, геометрию, арифметику он изучил лишь в той мере, в какой это требовалось для чисто практических целей.

«Ombre de muy alto ingenio sin saber muchas letras» (человек весьма изобретательный, но не слишком понаторевший в науках) – так отозвался о нем Андрес Бернальдес, кстати говоря, не бог весть какой эрудит (46, 211), «nо era muy docto» – не был ученым, – говорил о великом мореплавателе хронист Лопес де Гомара (80, II, 14).

Да и сам Колумб не однажды признавался, что не очень искушен в науках. Спору нет, ученым он не был. Однако все, что шло на пользу его проекту, все, что необходимо было знать для того, чтобы водить в море корабли, он изучал с величайшим рвением, по собственному его признанию, с «дрожью в руках». И в стремительном темпе: ведь, подобно шиллеровскому дону Карлосу, он мог сказать: «Двадцать семь лет, и ничего не сделано для вечности…»

Такая самоподготовка имела свои преимущества. Она избавляла Колумба от многих ученых ненужностей, на которых вскармливались легионы пустословов и педантов. Система университетского образования покоилась на семи китах – семи «свободных искусствах». Грамматика, риторика и логика – предметы трехчленного «словесного цикла» – тривиума – были тем цоколем, на котором зиждились арифметика, астрономия, музыка и геометрия – четыре дисциплины «реального цикла», квадривиума.

Основой основ был третий предмет тривиума – логика. Поскольку философия ходила в служанках богословия, курс ее читался в строгом соответствии с христианской догматикой. Профессора витали в мире схоластических абстракций, студенты зубрили этику, физику и метафизику Аристотеля в чудовищных переводах, искренне веря, что усваивают мысли предтечи Христа. Тривиум, и особенно его третий, философский предмет, отнимал у студентов львиную долю времени, положенного на усвоение университетского курса.

В бесплодных диспутах умы обтачивались в соответствии с требованиями догматики, юным школярам внушалось чувство уважения к авторитетам, априорным конструкциям и к ортодоксальным толкованиям «вечных» истин.

Схоластика царила и в дисциплинах квадривиума. Астрономия преподавалась как подсобный предмет, призванный пролить свет на те или иные положения псевдоаристотелевской философии и библейской космогонии. В нее входили и правила составления церковного календаря, и основы астрологии. Космографию изучали по трактату английского ученого XIII века Джона Холивуда (в переводе на латынь фамилия его звучала Сакробоско, и именно так называли его ученые XIII–XV веков) «О земной сфере». Эта «Земная сфера» была компиляцией из трудов античных авторов, отрывков из «Альмагеста» – арабского перевода астрономических работ Птолемея в переложении на скверную латынь, и откровений отцов церкви.

В XV веке, так же как и в X или XII столетии, наука писала, говорила и заблуждалась на очень странном языке Назывался он латынью, но такая латынь привела бы в содрогание Цицерона и Вергилия. Шершавая и грубая, как дешевое сукно, она обросла репьями слов и словечек, заимствованных из монастырского, судейского и канцелярского жаргонов. Она впитала в себя бездну «варваризмов», ведь в быту мужи науки говорили на английском или итальянском, польском или немецком языках.

Правда, как раз в Колумбовы времена европейские гуманисты затеяли великую чистку, и в их трудах возродилась меднокимвальная речь древних римлян.

Но Колумб этих трудов не знал, да и не нужна ему была цицероновская латынь. Он изучал косноязычную и вульгарную латынь тяжеловесных ученых трактатов. Чтобы их читать и делать на полях выписки и пометки.

И надо отдать ему должное. За короткий срок он эту латынь освоил. И, быть может, потому, что синтаксис средневековой латыни Колумб не зубрил в школьных аудиториях, его латынь приятнее суконного наречия Сакробоско. И, кроме того, в латинских писаниях Колумба проявляются оригинальные особенности его неровного, «астматического» стиля.

Да, самоучка Колумб многое приобрел, но вместе с тем он и лишился кое-каких благ, которые давало в ту пору учение в главных центрах европейской научной мысли.

Мысль эта билась в тенетах схоластики, ее подавляли и распинали поборники старой, освященной веками системы ортодоксального мракобесия, но уже занималась заря эпохи Возрождения, и все чаще и чаще рыцарям вчерашнего дня приходилось устранять прорехи и прорывы в ветшающих тенетах.

Наука вступала в эпоху, «которая создала в Европе крупные монархии, сломила духовную диктатуру папы, воскресила греческую древность и вместе с ней вызвала к жизни высочайшее развитие искусства в новое время, которая разбила границы старого orbis и впервые, собственно говоря, открыла Землю» (3, 508).

Из праха возрождались памятники античной культуры, без устали работал печатный станок, выходили в мир труды древних философов, поэмы Вергилия и Горация, извлеченные из забвения книги римских историков, астрономические таблицы, описания путешествий в дальние страны Востока, сатиры на папу монахов, схоластов-водолеев.

Флорентиец Поджо Браччолинни открыл своим изумленным современникам Цицерона и Лукреция, моденец Пико делла Мирандола на открытых диспутах громил схоластов, высмеивал астрологию и астрологов, утверждал безграничные возможности разума в познании мира. Римлянин Лоренцо Велла издевался над мракобесами в сутанах и рясах, он доказал, что так называемый «Константинов дар» – грамота императора Константина (312–337), на которую римские папы опирались, притязая на светскую влаcть, – грубая фальшивка. Он же выявил грубейшие ошибки в каноническом латинском переводе Библии.

Уже родились Леонардо да Винчи и Микеланджело, уже жил на свете Коперник, уже возведена была Сикстинская капелла, и в угрюмую резиденцию наместников святого Петра вступили учителя Рафаэля.

Не очень полноводен, не бог весть как широк был этот духовный поток, но он набирал силу и исподволь подмывал старые дамбы.

В этот поток лиссабонский генуэзец Колумб вступил лишь по щиколотку. Новые веяния едва доносились до него, и он был пленником устойчивых, стереотипных норм средневекового мышления и средневекового мировосприятия.

Правда, о молодом Колумбе волей-неволей приходится судить по словам и поступкам Колумба преклонных лет.

В последние годы жизни, в этом мы со временем убедимся, он свято верил не только в дух, но и в букву священного писания, и его религиозные чувства доходили до явного юродства.

Черта эта не очень быча свойственна истинным генуэзцам, суеверным прагматикам, подобным тем евангельским мытарям, которых Христос изгнал из храма.

Но, несомненно, и в юные годы она была присуща Колумбу. И во многом определяла направление его мыслей и круг его чтения.

Новый и особенно Ветхий завет Колумб знал превосходно.

Склонность к мистической трактовке космогонических идей священного писания и отцов церкви в позднейшие годы была ему присуща в высшей степени, и надо полагать, что проявлялась она и в молодости.

Мы вскоре увидим, что не очень велик был набор тех географических и астрономических трудов, которыми он пользовался, разрабатывая свой проект.

С классиками античной и средневековой географии Колумб знакомился не по первоисточникам, а извлекал нужные ему сведения из вторых рук.

И он разделял веру этих робких компиляторов в непогрешимость великих авторитетов, хотя порой по частным поводам и оспаривал канонические суждения Птолемея.

А верил и заблуждался он искренне и упорно. Он был подвижником своих идей, истинных и ложных, и готов был отстаивать их любой ценой с таким же мужеством и с такой же отвагой, как это делали и христианские великомученики, и такие дерзкие разрушители средневекового миропорядка, как Томас Мюнцер и Джордано Бруно.

Вспоминая былые годы, Колумб намеренно во главу угла поставил не книжные свои занятия, а опыт общения с людьми разного звания и положения.

И действительно, его «университетами» были таверны лиссабонской Рибейры, причалы Риштеллу, рейд Фуншала, откуда уходили в дальние дали ветераны бесчисленных морских походов, и кривые закоулки Порто-Санто, маленькой столицы маленького острова, продутого всеми ветрами Атлантики.

Порто-Санто… Из морской синевы выплывает навстречу кораблям верблюжий силуэт этого двугорбого островка. Он чуть побольше ленинградского Васильевского острова, очень горист, берега его истерзаны морем, и только на юге миль на шесть вдоль побережья тянется широкая полоса золотых песков, и в тихой бухте этого пляжа ютится островная столица, городок Порто-Санто – Святая гавань.

Обойти его можно было за пять минут. Особого смысла, правда, в этом не было: кроме складов, корчмы и маленькой церквушки, никаких достопримечательностей в Святой гавани не имелось.

Резиденция его светлости, капитана-донатария Бартоломео Перестрелло II, – приземистый белый дом со стенами крепостной толщины стоял на пыльной площади, украшенной покосившимся позорным столбом.

Там Колумб бывал часто, перебирая старые бумаги времен Бартоломео I и его преемника Педро Корреа де Акуньи.

Но, вероятно, еще чаще он посещал просторную гавань, в которой сновали юркие рыбачьи лодки и отстаивались на якоре корабли, идущие из Лиссабона на Мадейру и из Мадейры в Лиссабон.

Кормчие и матросы этих кораблей коротали долгие часы стоянки в портовой корчме, и с ними Колумб вел долгие и небесполезные беседы.

Фернандо Колон и Лас Касас, со слов великого мореплавателя, приводят кое-какие сообщения этих бывалых людей об их плаваниях в Море-Океане. Некто Мартин Висейнте рассказывал Колумбу, что в 450 лигах (2700 километров) к западу от мыса Сан-Висенти он подобрал в море кусок дерева, обработанный, и при этом весьма искусно, каким-то орудием, явно не железным. Другие моряки встречали за Азорскими островами лодки с шалашами, причем эти суденышки не опрокидывались даже на большой волне. Видели у азорских берегов огромные сосны, эти мертвые деревья приносило море в пору, когда дули сильные западные ветры. Попадались морякам на берегу азорского острова Файял трупы широколицых людей «нехристианского» обличья. Некто Антонио Леме, «женатый на жительнице Мадейры», – говорил Колумбу, что, пройдя сто лиг на запад, он набрел в море на три неведомых острова.

И, должно быть, не в местной корчме, а в губернаторском доме свояк Колумба Педро Корреа де Акунья сообщил ему, что на Порто-Санто некогда собственными глазами видел, как море вынесло на берег гигантские узловатые стебли. Так велики они были, что между их соуз-лиями можно было поместить три большие винные бутыли (77, I. 66–67; 58; 52).

«Школа слухов» на Порто-Санто ввела Колумба в атмосферу морских открытий и приключений, конкретные же сведения о португальских плаваниях в Атлантике он получил в архивах Порто-Санто и Фуншала, доступ к которым открыла ему его теща.

На Порто-Санто родился у Колумба сын Диего, и произошло это скорее всего в 1478 году.

Должно быть, после рождения сына он пополнил программу своих университетов курсом практического мореплавания. Для этого и в Лиссабоне, и на Порто-Санто, и на Мадейре возможности были отличные.

«Лиссабон, – пишет один современный португальский историк, – был главным центром океанских плаваний, очагом новых открытий. Это был Рим морских душ, высшая школа навигационных наук, сосредоточие их прогресса. В арсенале Рибейры Новы работали лучшие корабелы того времени, в Лиссабоне можно было приобрести лучшие карты, лучшие астролябии, лучшие квадранты. Нигде так любовно не украшали карты и портоланы, они блистали золотом и пурпуром. Лучшие астрономические труды легче всего было достать именно здесь, и здесь же обитали самые отважные и самые опытные кормчие» (83, 17).

В эту школу дальних плаваний стекались со всех концов Европы юные моряки, в Лиссабоне учились фламандцы и французы, итальянцы и немцы.

В Лиссабоне родились новые типы кораблей дальнего плавания: легкие каравеллы и тяжелые «науш редондуш» – суда большой грузоподъемности, вооруженные прямыми парусами. Широкие прямоугольные паруса крепились к реям, а не перебрасывались, как треугольные паруса каравелл, через гафели. Грузные «науш редондуш» не слишком были пригодны для каботажных рейсов, но они отлично зарекомендовали себя в многомесячных плаваниях к африканским берегам. И, кроме того, в свои емкие чрева они могли вместить сотни тонн грузов и сотни черных рабов.

В Лиссабоне охотно учили иноземцев, менее охотно допускали их в дальние плавания и в редчайших случаях доверяли им посты капитанов и кормчих. За похищение секретных морских карт рубили головы, тайны новых открытий оберегались сурово и бдительно.

Но, во-первых, генуэзцы проникали куда угодно, недаром во времена Энрике Мореплавателя лучшими его кормчими считались генуэзские выходцы Антониотто Узодимаре и Антонио де Ноли. И, во-вторых, зять покойного капитана-донатария Бартоломео Перестрелло I и шурин его наследника Бартоломео Перестрелло II уже не вызывал сомнений как подозрительный иностранец.

Вероятно, начальную школу практической навигации Колумб прошел на Порто-Санто и Мадейре, плавая к Азорским островам, а затем завершил курс морской науки в гвинейских экспедициях.

Колумб не раз говорил, что ему довелось побывать в Гвинее в гавани Сан-Жоржи-да-Мина. Крепость Сан-Жоржи-да-Мина была заложена на Золотом берегу, близ тех мест, где ныне находится ганская гавань Такоради, португальским мореплавателем Дього де Азамбужей в середине 1482 года. Экспедиция Азамбужи была первым африканским предприятием юного и энергичного короля Жуана II (1481–1495), и укрепленная гавань Сан-Жор-жи-да-Мина стала опорной базой для всех последующих португальских экспедиций, стремительно продвигавшихся к южной оконечности Черного материка.