Текст книги "От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое"

Автор книги: Вячеслав Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 92 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Высокую оценку советскому вождю дал «про себя» и американский президент: «Я могу иметь дело со Сталиным, – сделал запись он в своем дневнике 17 июля. – Он честен, но чертовски умен».

Трумэн заметил по итогам первого дня дискуссий: «Сталин не произносил длинных речей. Он быстро сводил аргументы к вопросам силы и не сильно терпел другой подход…

Вслед за завершением первой встречи мы были приглашены в большой банкетный зал дворца Цецилиенхоф, где русские развлекли нас роскошным банкетом за огромным столом шириной в 20 футов и длиной в 30 футов (6 на 9 метров – В.Н.). На столе стояло все, что можно было вообразить, – гусиная печенка, икра, все виды мяса, сыров, курица, индейка, утка, вина и крепкие напитки. Мажордом был из лучшей московской гостиницы. Он говорил по-английски и был очень предупредителен, демонстрируя величайшее уважение всем главам государств и их министрам иностранных дел».

Трумэн, по его воспоминаниям, в тот вечер работал допоздна – доставили почту из Вашингтона. «В одиннадцать вечера мой племянник Гарри Трумэн приехал на несколько дней погостить. Он сын моего брата Вивиана, и несколько дней назад в Антверпене я сказал генералу Ли, что мой племянник находится на европейском театре и что я хотел бы его видеть. Они нашли его на борту „Куин Элизабет“ в гавани Глазго готовым отплыть домой, но генерал Ли вовремя снял его с корабля и отправил в Бабельсберг». В составе американской делегации произошло пополнение.

18 июля. Среда

Трумэн и Черчилль договорились утром позавтракать в английской резиденции. «Утром 18-го после совещания с моими советниками, я пешком пошел в резиденцию британского премьера, чтобы нанести ответный визит», – писал Трумэн.

Черчилль хорошо запомнил эту встречу и возникшие у него мысли и эмоции: «18 июля я завтракал с президентом. Мы были одни и затронули многие темы. Я говорил о печальном положении в Великобритании, израсходовавшей более половины своих иностранных капиталовложений на общее дело, когда мы боролись совсем в одиночку, и теперь вышедшей из войны с большим внешним долгом в три миллиарда фунтов стерлингов… Нам придется попросить помощи для того, чтобы снова стать на ноги, а до тех пор, пока мы не сумеем как следует наладить свое хозяйство, мы не сможем оказать особенной помощи в обеспечении всемирной безопасности или в осуществлении высоких целей, намеченных в Сан-Франциско…

Президент затронул вопрос об авиации и коммуникациях. Ему пришлось столкнуться с большими трудностями в вопросах создания аэродромов на британской территории, в особенности в Африке, на строительство которых американцы затратили огромные средства. Мы должны пойти им навстречу в этом отношении и разработать справедливый план общего их использования…

Я стал излагать ему мысль, которая у меня явилась уже давно, о необходимости сохранить объединенный англо-американский штаб как организацию, во всяком случае до тех пор, пока мир окончательно не успокоится после великого шторма… Президент ответил на это весьма утешительно. Я видел, что передо мной человек исключительного характера и способностей, взгляды которого в точности соответствовали установившемуся направлению англо-американских отношений, у которого была простая и ясная манера речи, большая уверенность в себе и решительность».

Но, конечно, речь зашла и о бомбе. «До сих пор мы мыслили себе наступление на территорию собственно Японии при помощи массовых воздушных бомбардировок и вторжения огромных армий, – писал Черчилль. – Сейчас вся эта кошмарная перспектива исчезала…

Кроме того, нам не нужны будут русские. Окончание войны с Японией больше не зависело от участия их многочисленных армий… Нам не нужно было просить у них одолжений.

Внезапно у нас появилась возможность милосердного прекращения бойни на Востоке и гораздо более отрадные перспективы в Европе. Я не сомневался, что такие же мысли рождались и в голове у моих американских друзей. Во всяком случае, не возникало даже и речи о том, следует ли применить атомную бомбу. Возможность предотвратить гигантскую затяжную бойню, закончить войну, даровать всем мир, залечить раны измученных народов, продемонстрировав подавляющую мощь ценой нескольких взрывов, после всех наших трудов и опасностей казалась чудом избавления…

Окончательное решение теперь должен был принять президент Трумэн, в руках которого находилось это оружие. Но я ни минуты не сомневался, каким будет это решение, и с тех пор я никогда не сомневался, что он был прав… Решение об использовании атомной бомбы для того, чтобы вынудить Японию капитулировать, никогда даже не ставилось под сомнение. Между нами было единодушное, автоматическое, безусловное согласие, и я также никогда не слыхал ни малейшего предположения, что нам следовало бы поступить иначе».

Обсудили и вопрос о том, как информировать об этом историческом событии Сталина. «Сделать это письменно или устно? Сделать ли это на официальном или специальном заседании, или в ходе наших повседневных совещаний, или же после одного из таких совещаний? Президент решил выбрать последнюю возможность.

– Я думаю, – сказал он, – что мне следует просто сказать ему после одного из наших заседаний, что у нас есть совершенно новый тип бомбы, нечто совсем из ряда вон выходящее, способное, по нашему мнению, оказать решающее воздействие на волю японцев продолжать войну.

Я согласился с этим планом».

Беседы о бомбе между Трумэном и Черчиллем теперь происходили практически ежедневно.

А в 11 утра 18 июля началось первое заседание министров иностранных дел. Председательствовал Бирнс. По его инициативе расширили компетенцию СМИД, вменив ему еще и «подготовку мирного урегулирования для Германии». По настоянию Молотова было решено после создания СМИД в составе пяти стран сохранить и трехсторонний «ялтинский» формат встреч министров иностранных дел.

А к трем часам дня кортеж Трумэна прибыл к резиденции Сталина.

Сначала обед с неизменными тостами, после чего два лидера уединились для конфиденциальной беседы. Сталин ознакомил Трумэна с содержанием послания императора Японии с намерениями прекратить войну и принять принца Коноэ в Москве. Президент не стал раскрывать, что американцы давно расшифровали японские дипломатические коды и были в курсе инициатив Токио. Сталин поинтересовался, как ему поступить: ответить в общей форме, не отвечать вообще или отвергнуть предложение о диалоге. Трумэн высказался за первый вариант.

Налицо было стремление Вашингтона держать СССР подальше от дальневосточной дипломатии.

Трумэн поведал дневнику 18 июля: «Премьер-министр и я позавтракали вместе наедине. Обсуждали Манхэттен (это был успех). Решили сказать Сталину об этом. Сталин рассказал премьер-министру о телеграмме японского императора с просьбой о мире. Сталин тоже прочитал мне свой ответ. Он был удовлетворительный. Я верю, что японцы сдадутся, прежде чем вступит Россия. Я уверен, что они сделают это, когда Манхэттен появится над их страной. Я проинформирую Сталина об этом в подходящее время».

А в Москве в тот день заместитель наркома иностранных дел Лозовский передал ответ советского правительства на послание из Токио. В нем указывалось, что «высказанные в послании императора Японии соображения имеют общую форму и не содержат каких-либо конкретных предложений. Советскому правительству представляется неясным также, в чем заключаются задачи миссии князя Коноэ. Ввиду изложенного советское правительство не видит возможности дать какой-либо определенный ответ по поводу миссии князя Коноэ, о которой говорится в вашей ноте от 13 июля».

Сато отослал об этом телеграмму Того.

Второе заседание глав правительств в Потсдаме открылось заявлением Черчилля:

– В Берлине собралось около 180 корреспондентов, которые бродят по окрестностям в состоянии неистовства и возмущения.

– Это целая рота. Кто их сюда пропустил? – поинтересовался Сталин, прекрасно зная, что даже комар не проскочит сквозь оцепление, не то что журналист.

– Конференция могла бы успешно работать, – уверял Черчилль, – только в обстановке спокойствия и секретности, которые нужно соблюдать любой ценой, и я предложил встретиться с представителями печати самому и объяснить им, почему их приходится не пускать и почему ничего нельзя разглашать до окончания конференции.

На том и порешили.

От имени министров выступил Бирнс:

– На совещании министров иностранных дел было решено предложить включить в повестку дня на сегодня следующие вопросы: 1. Вопрос о процедуре и механизме для мирных переговоров и территориальных требований. 2. Вопрос о полномочиях Контрольного Совета в Германии в политической области. 3. Польский вопрос – в частности, вопрос о ликвидации эмигрантского польского правительства в Лондоне.

Бирнс тут же изложил уже согласованную позицию по первому вопросу предложенной им повестки:

– Первой и важнейшей задачей Совета министров будет составление проектов мирных договоров с Италией, Румынией, Болгарией, Венгрией и Финляндией, а также подготовка мирного договора для Германии. Не менее важной задачей Совета министров будет подготовка и представление правительствам Объединенных Наций детальных условий организации и проведения мирной конференции. Периодические совещания трех министров, установленные решением Крымской конференции, не будут затрагиваться работой Совета министров. Что касается полномочий Европейской консультативной комиссии, то на совещании министров было условлено передать эти полномочия Союзным Контрольным советам по Германии и по Австрии.

– Следовательно, проект об учреждении Совета министров принят без возражений, – с некоторым удивлением заметил Трумэн.

Перешли к следующему вопросу – о полномочиях Контрольного Совета в Германии. Здесь прогресс был менее очевиден, доложил Бирнс.

– Некоторые разногласия, возникшие в процессе обсуждения этого вопроса, были переданы в созданные подкомиссии. Эти подкомиссии пока не закончили свою работу.

Здесь Черчилль решил поднять принципиальный вопрос:

– Я замечаю, что здесь употребляется слово «Германия». Что означает теперь «Германия»? Можно ли понимать ее в том же смысле, как это было до войны?

– Как понимает этот вопрос советская делегация? – перебросил Трумэн этот вопрос Сталину, который не согласился с Черчиллем.

– Германия есть то, чем она стала после войны. Никакой другой Германии сейчас нет. Я так понимаю этот вопрос.

– Можно ли говорить о Германии, как она была до войны, в 1937 году? – пытался поддержать британского коллегу президент.

Сталин стоял на своем:

– Как она есть в 1945 году.

– Она все потеряла в 1945 году, – заметил Трумэн. – Германии сейчас не существует фактически.

– Германия представляет, как у нас говорят, географическое понятие, – продолжал советский лидер. – Будем пока понимать так. Нельзя абстрагироваться от результатов войны.

– Я вполне согласен с этим, но все-таки должно быть дано некоторое определение понятия «Германия», – настаивал президент.

– Например, думают ли установить германскую администрацию в Судетской части Чехословакии? – предположил Сталин. – Это область, откуда немцы изгнали чехов.

– Может быть, – утверждал Трумэн, – мы все же будем говорить о Германии, как она была до войны, в 1937 году?

Сталин не сдавался:

– Формально можно так понимать, по существу это не так. Если в Кёнигсберге появится немецкая администрация, мы ее прогоним, обязательно прогоним.

– На Крымской конференции было условлено, что территориальные вопросы должны быть решены на мирной конференции, заметил Трумэн. – Как же мы определим понятие «Германия»?

Сталин предложить идти от противного:

– Давайте определим западные границы Польши, и тогда яснее станет вопрос о Германии. Я затрудняюсь сказать, что такое теперь Германия. Это – страна, у которой нет правительства, у которой нет определенных границ, потому что границы не оформляются нашими войсками. У Германии нет никаких войск, в том числе и пограничных, она разбита на оккупационные зоны. Вот и определите, что такое Германия. Это разбитая страна.

– Может быть, мы примем в качестве исходного пункта границы Германии 1937 года? – упрямился Трумэн.

Сталин сделал примирительный жест:

– Да, можно взять Германию 1937 года, но только как исходный пункт. Это просто рабочая гипотеза для удобства нашей работы.

Черчилль заволновался о судьбе германского научного и промышленного оборудования:

– В этом проекте, в пункте 2, подпункте 1 «b» говорится об уничтожении вооружения и других орудий войны, а также всех специализированных средств для их производства. Однако в Германии имеется ряд экспериментальных установок большой ценности. Было бы нежелательно уничтожать эти установки.

– В проекте сказано так: захватить или уничтожить, – уточнил Сталин.

– Мы можем все вместе их употребить или распределить между собой, – предложил премьер-министр.

– Можем, – согласился Сталин.

Трумэн в мемуарах напишет: «Сталин сказал, что русские не варвары и что они не будут уничтожать научно-исследовательские институты. Все это, конечно, было еще до Маньчжурии. Позже нам предстояло увидеть, что русские будут делать с материальными ценностями завоеванной страны. Даже в Берлине они демонстрировали отсутствие цивилизованного поведения. Они грабили дома, забирая такие редкие вещи, как прекрасные старинные дедушкины часы, чтобы разместить их на дне повозок, а сверху бросить тяжелые предметы. Точно так же они будут разрушать и предметы искусства». Так что Сталин был не прав, утверждая, что русские не варвары. Трумэн сам видел, как дедушкины часы бросали на дно повозки!

Сталин меж тем предложил заслушать проект по польскому вопросу (он был роздан и в письменном виде). Читал Молотов:

– Ввиду образования на основе решений Крымской конференции Временного польского правительства национального единства, а также ввиду установления Соединенными Штатами Америки и Великобританией с Польшей дипломатических отношений, уже ранее существовавших между Польшей и Советским Союзом, мы согласились в том, что правительства Англии и Соединенных Штатов Америки порывают всякие отношения с правительством Арцишевского и окажут Временному польскому правительству национального единства необходимое содействие в немедленной передаче ему всех фондов, ценностей и всякого иного имущества, принадлежащего Польше и находящегося до сих пор в распоряжении правительства Арцишевского и его органов, в чем бы это имущество ни выражалось, где бы и в чьем бы распоряжении ни находилось в настоящее время. Мы признали также необходимым, чтобы польские военные силы, в том числе военно-морской флот, а также торговый флот, находящиеся в подчинении правительства Арцишевского, были подчинены Временному польскому правительству национального единства, которое и определит дальнейшие мероприятия в отношении этих вооруженных сил, военных и торговых судов.

Англичане, на чьем попечении и после признания нового польского правительства продолжало оставаться правительство эмигрантское, с подобной постановкой вопроса согласиться не могли.

– Лондонское польское правительство не имеет значительного имущества, но имеется 20 миллионов фунтов золотом в Лондоне, которые блокированы нами, – заявил Черчилль. – Это золото является активом центрального польского банка. Вопрос о том, где блокировать это золото, о перемещении его в какой-либо другой центральный банк, должен быть разрешен нормальным путем. Но это золото не принадлежит лондонскому польскому правительству.

– Двадцать миллионов фунтов стерлингов? – переспросил Сталин.

– Приблизительно. Я должен добавить, что польское посольство в Лондоне теперь освобождено и польский посол больше не живет в нем. Поэтому это посольство открыто и может принять посла Временного польского правительства, и чем скорее оно его назначит, тем лучше. Возникает вопрос, каким образом польское правительство в Лондоне в течение пяти с половиной лет финансировалось? Оно финансировалось британским правительством. Мы предоставили им за это время примерно 120 миллионов фунтов стерлингов для того, чтобы они могли содержать свою армию. Когда лондонское польское правительство было дезавуировано, было решено уплатить трехмесячный оклад всем служащим и затем их уволить. В целом польская армия состоит из 180–200 тысяч человек. Наша политика – это убедить наибольшее число поляков возвратиться в Польшу. Вот почему я очень сердился, когда прочитал о выступлении генерала Андерса, который заявил своим войскам в Италии, что если они вернутся в Польшу, то их отправят в Сибирь. Против этого генерала мы предприняли дисциплинарные шаги, чтобы он в дальнейшем не делал подобных заявлений. Требуется время, чтобы преодолеть все эти затруднения.

Сталин проявил твердую снисходительность:

– Я понимаю трудность положения британского правительства. Я знаю, что оно приютило польское эмигрантское правительство. Я знаю, что, несмотря на это, бывшие польские правители много неприятностей причинили правительству Великобритании. Но я прошу иметь в виду, что наш проект не преследует задачи усложнить положение британского правительства и учитывает трудность его положения. У нашего проекта только одна цель – покончить с неопределенным положением, которое все еще имеет место в этом вопросе, и поставить точки над «и». На деле правительство Арцишевского существует, оно имеет своих министров, продолжает свою деятельность, оно имеет свою агентуру, оно имеет свою базу и свою печать. Все это создает неблагоприятное впечатление. Наш проект имеет целью с этим неопределенным положением покончить.

Черчиллю осталось только согласиться со Сталиным:

– Мы хотим ликвидировать этот вопрос. Когда больше не признают какого-либо правительства и ему не выдается больше пособий, у него нет никаких возможностей для существования. Но в то же время вы не можете препятствовать индивидуальным лицам в Англии, во всяком случае, продолжать жить и разговаривать. Эти люди встречаются с членами парламента и имеют в парламенте своих сторонников. Но мы как правительство с ними никаких отношений не имеем. Я не знаю, что делать, если Арцишевский гуляет по Лондону и болтает с журналистами. Но что касается нас, мы их считаем несуществующими и ликвидированными в дипломатическом отношении, и я надеюсь, что скоро они будут совершенно неэффективны. Но, конечно, мы должны быть осторожными в отношении армии. Армия может бунтовать, и вследствие этого мы понесем потери. Мы имеем значительную польскую армию в Шотландии.

– Я не вижу никаких существенных разногласий между генералиссимусом и премьер-министром, – выступил примирителем Трумэн. – Мистер Черчилль только просит доверия и времени, чтобы устранить все затруднения, о которых он здесь говорил.

«Этим и исчерпалась повестка второго дня конференции, и заседание закрылось в шесть часов, продлившись всего один час сорок пять минут, – писал Трумэн. – Я чувствовал, что наметился кое-какой прогресс, но мне не терпелось еще больше делать и меньше говорить».

Вечером 18 июля Черчилль ужинал со Сталиным. «С нами были только Бирнс и Павлов. Мы приятно беседовали с половины девятого вечера до половины второго ночи, не затронув ни одной из наиболее важных тем… Мой хозяин казался физически несколько подавленным, но его легкая дружелюбная манера держаться была в высшей степени приятной. Об английских выборах он сказал, что вся информация, которую он получал из коммунистических и других источников, подтверждает его уверенность, что меня изберут большинством почти в 80 %. По его мнению, лейбористская партия должна получить 220–230 мест. Я не пытался пророчествовать, но сказал, что не уверен в том, как голосовали солдаты. Сталин сказал, что армия предпочитает сильное правительство и поэтому, видимо, голосовала за консерваторов. Было ясно, что он надеялся, что его связи со мной и Иденом не будут прерваны.

Он спросил, почему король не приехал в Берлин. Я ответил, что… его приезд осложнил бы проблемы безопасности. Затем он заявил, что ни одной стране так не нужна монархия, как Великобритании, ибо королевская власть служит объединяющей силой для всей империи, и никто из друзей Англии не сделает ничего, что ослабило бы уважение к монархии…

Я сказал, что согласно моей политике следует приветствовать Россию в качестве великой морской державы… Россия до сих пор напоминала гиганта, перед которым закрыты широкие пути и которому приходится пользоваться узкими выходами через Балтийское и Черное моря. Затем я затронул вопрос о Турции и Дарданеллах. Естественно, что турки тревожатся. Сталин объяснил… Турки обратились к русским с предложением заключить договор о союзе. В ответ русские заявили, что договор можно заключить лишь в том случае, если ни одна из сторон не имеет никаких притязаний, а Россия хочет получить Карс и Ардаган, которые у них отобрали в конце прошлой войны. Турки ответили, что они не могут рассматривать этот вопрос. Тогда Россия поставила вопрос о конвенции в Монтрё. Турки ответили, что они и этого вопроса не могут обсуждать, и поэтому Россия заявила, что она не может обсуждать договор о союзе.

Я сказал, что я лично поддержал бы внесение поправок в конвенцию в Монтрё, исключив из нее Японию и дав России доступ в Средиземное море. Я повторил, что приветствовал бы выход России в океаны…

Затем Сталин спросил меня о германском флоте. Он сказал, что какая-то часть этого флота была бы весьма полезна России, понесшей тяжелые потери на морях… Я не возражал.

Далее он заговорил о греческой агрессии на границах Болгарии и Албании. Он сказал, что в Греции есть элементы, подстрекающие к волнениям. Я ответил, что положение на границах неопределенное и что греков очень тревожат Югославия и Болгария, но я не слышал, чтобы там происходили сколько-нибудь серьезные бои…

Сталин сказал, что во всех странах, освобожденных Красной армией, русская политика состоит в том, чтобы добиваться создания сильного, независимого суверенного государства. Он против советизации какой бы то ни было из стран. Там будут проведены свободные выборы, в которых будут участвовать все партии, за исключением фашистских.

Далее я заговорил о трудностях в Югославии, где у нас нет материальных притязаний, но где предусматривалось деление наших интересов поровну. Соотношение там не 50:50, а 99:1 не в пользу Англии. Сталин утверждал, что соотношение там таково: 90 % в пользу Англии, 10 % в пользу Югославии и 0 % в пользу России. Советское правительство часто не знает, что собирается предпринять Тито.

Сталин также заявил, что он был уязвлен американскими требованиями сменить правительства в Румынии и Болгарии. Он не вмешивается в греческие дела, и поэтому американцы поступают несправедливо… Когда я спросил, почему советское правительство наградило короля Михая орденом, он сказал, что, по его мнению, король действовал храбро и разумно во время государственного переворота.

Я затем рассказал ему, как беспокоят людей намерения русских. Я провел линию от Нордкапа до Албании и перечислил столицы восточнее этой линии, оказавшиеся в руках русских. Создалось впечатление, что Россия движется на запад. Сталин сказал, что у него нет такого намерения. Напротив, он отводит войска с запада. В ближайшие четыре месяца будет демобилизовано и отправлено на родину два миллиона человек. Дальнейшая демобилизация будет зависеть лишь от транспортных возможностей… Затем он извинился за то, что официально не поблагодарил Англию за помощь в снабжении во время войны. Россия приносит благодарность за это.

В ответ на мои вопросы он разъяснил систему труда в совхозах и колхозах. Мы согласились, что и в России, и в Англии нет угрозы безработицы. Он сказал, что Россия готова обсудить вопрос о торговле с Англией. Я заявил, что самой лучшей рекламой для Советской России за границей было бы счастье и благосостояние ее народа. Сталин говорил о преемственности советской политики. Если с ним что-то случится, то имеются хорошие люди, готовые встать на его место. Он думал на тридцать лет вперед».

А Трумэн тот вечер провел в своей резиденции. «Поздно вечером я разговаривал с миссис Трумэн в Индепенденсе по трансатлантическому радиотелефону. Это был первый звонок из Берлина в Америку с 1942 года. Звук был таким чистым, как будто между Индепенденсом и Вашингтоном. Позже я узнал, что звонки направлялись по каналам корпуса связи через Франкфурт и Лондон в Нью-Йорк, а оттуда в Индепенденс».