Текст книги "От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое"

Автор книги: Вячеслав Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 92 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

17 июля. Вторник

Сталину предложили осмотреть центр Берлина, то, что осталось от имперской канцелярии. Он ответил:

– Пусть Молотов и Берия едут.

Рассказывал Серов: «Наутро Молотов и Берия попросили, чтобы я показал им… бункер (Гитлера – В.Н.), где он покончил жизнь. Я их повез, рассказал и показал.

МолотовВ. М. спросил, где трупы. Я ответил, что захоронили на территории военного городка одной воинской части вне Берлина. Знают об этом только три человека: я, начальник особого отдела генерал Вадис и его заместитель генерал Мельников».

Экскурсию по городу совершил и Черчилль: «Город представлял сплошные руины… На площади перед имперской канцелярией собралась большая толпа. Когда я вышел из машины и пробрался через толпу, все, за исключением одного старика, который неодобрительно покачивал головой, начали приветствовать меня. Моя ненависть к немцам улеглась после того, как они капитулировали, и их приветствия, а также изнуренный вид и поношенная одежда меня очень растрогали… Исход, избранный Гитлером, был гораздо более удобным для нас, чем тот, которого я опасался».

Трумэну с утра последние новости из Аламогордо принес Стимсон. В кратком послании из Вашингтона говорилось: «Доктор Гровс только что вернулся, полный оптимизма, с известием, что малыш здоров, как и его старший брат. Свет в его взоре различим отсюда [Вашингтон] до Хайхолда [дом Стимсона на Лонг-Айленде, в 250 милях], и я мог слышать его крики, долетавшие отсюда до моей фермы [в 40 милях от Аппервилля, штат Вирджиния]».

Трумэн сразу позвал Бирнса, адмирала Леги, генералов Маршалла и Арнольда и адмирала Кинга в свой офис в «маленьком Белом доме». «Мы рассмотрели нашу военную стратегию в свете этого революционного события, – писал Трумэн. – Мы не были готовы использовать это оружие против японцев, хотя мы знали, какой эффект новое оружие может иметь физически и психологически, когда использовано против врага. По этой причине военные советовали продолжать реализацию действовавших военных планов по вторжению на основные острова Японии».

В тот же день президент счел нужным поделиться информацией о взрыве с англичанами. «В Потсдаме, как и везде, секрет атомной бомбы тщательно охранялся, – писал Трумэн. – Мы не расширяли очень узкий круг американцев, которые о нем знали. Черчилль, естественно, был в курсе проекта создания атомной бомбы с самого начала, поскольку тот предполагал объединение британских и американских наработок».

Черчилль подтверждал: «Днем ко мне заехал Стимсон и положил передо мной клочок бумаги, на котором было написано: „Младенцы благополучно родились“. Я понял, что произошло нечто из ряда вон выходящее.

– Это значит, – сказал Стимсон, – что опыт в пустыне Нью-Мексико удался. Атомная бомба создана.

Хотя мы следили за этими страшными исследованиями на основании всех тех отрывочных и скудных сведений, которые нам давали, нам заранее не сообщили, или, во всяком случае, я не знал даты окончательных испытаний».

Но Черчилль тоже сразу понял, что поддержка Сталина в войне с Японией становилась не обязательной. «Теперь у Сталина нет того козыря против американцев, которым он так успешно пользовался на переговорах в Ялте».

Вспоминал Иден: «Несмотря на объявленный успех, все еще существовала неясность в отношении эффективности бомбы, и адмирал Леги продолжал высказывать сомнения».

Теперь главная проблема – говорить ли Сталину? Трумэн был против. Черчилль убедил его, что лучше это сделать во время конференции, чтобы избежать в будущем справедливых вопросов, почему союзник не был информирован о столь важном событии.

Но когда днем 17 июля состоялась первая встреча Сталина с Трумэном, президент не сделал даже намека на бомбу. В мемуарах президент записал: «Сталин извинился за опоздание, сказав, что его здоровье уже не столь хорошее, как раньше. Было около одиннадцати, когда он зашел, и я попросил его остаться на ланч. Он сказал, что не сможет, но я настаивал.

– Вы смогли бы, если бы захотели, – сказал я ему.

Он остался. Мы продолжали разговор во время ланча. Он произвел на меня сильное впечатление, и мы вели прямой разговор. Он смотрел мне в глаза, когда говорил, и я почувствовал надежду, что мы можем достичь согласия, удовлетворяющего весь мир и нас самих.

Меня удивил рост Сталина – он был не выше пяти футов и пяти или шести дюймов. Когда мы фотографировались, он обычно становился на ступеньку выше меня. Черчилль сделал бы то же самое. Я слышал, что у Сталина была иссохшая рука, но это было незаметно. Что я особенно отметил, так это его глаза и выражение лица.

Я был удовлетворен первым визитом Сталина. Он демонстрировал чувство юмора. Он был исключительно вежлив и перед уходом сказал мне, что встреча ему понравилась. Он пригласил зайти к нему, и я обещал это сделать».

Советская запись беседы начинается с извинения Сталина за опоздание на один день «ввиду переговоров с китайцами, хотел лететь, но врачи не разрешили». Видимо, из этой реплики Трумэн сделал вывод о недомогании Сталина.

– Вполне это понимаю. Рад познакомиться с генералиссимусом Сталиным.

– Хорошо иметь личный контакт.

– По моему мнению, не будет больших трудностей на переговорах, удастся договориться.

Сталин сразу перешел к делу и попросил Молотова озвучить добавления к представленному Гарриманом американскому проекту повестки дня: о разделе германского флота, о репарациях, о Польше, о подопечных территориях. Трумэн выразил готовность обсуждать любые вопросы.

– Со стороны советского правительства имеется полная готовность идти вместе с США, – заверил Сталин.

– В ходе переговоров, конечно, будут трудности и различия во мнениях.

– Без трудностей не обойтись, важнее всего желание найти общий язык.

Трумэн напомнил о том, что ожидает помощи в войне с Японией.

– Советский Союз будет готов вступить в действие к середине августа и сдержит свое слово, – заверил Сталин.

Президент выразил удовлетворение по этому поводу и поинтересовался ходом переговоров с Суном.

– Сун лучше понимает интересы Советского Союза, чем руководящие элементы в Чунцине, – заметил Сталин.

– Не объясняются ли разногласия на переговорах с китайцами тем, что стороны по-разному понимают Ялтинское соглашение, – вмешался в беседу Бирнс.

– Советская сторона не имеет никакого желания расширять Ялтинское соглашение. Напротив, мы пошли на ряд уступок китайцам.

– Разногласия с китайцами имеют второстепенное значение, и они, надеюсь, будут преодолены, когда в Москву вернется Сун, – резюмировал Молотов.

В запись беседы, которую составил Павлов, вошли и фрагменты, которых не оказалось в официальных советских публикациях материалов конференции. Трумэн заявил, что «хотел бы установить такие же дружественные отношения, какие у генералиссимуса Сталина существовали с Рузвельтом. Он, Трумэн, уверен в необходимости этого, так как считает, что судьба мира находится в руках трех держав. Он, Трумэн, хочет быть другом генералиссимуса Сталина. Он Трумэн, не дипломат и любит говорить прямо».

После беседы Трумэн пригласил Сталина к столу, «они вместе пообедали, произнося тосты друг за друга, а затем сфотографировались, излучая лучезарные улыбки». В письме жене Трумэн подтвердил: «Сталин мне понравился. Он прямолинеен, знает, чего хочет, и готов идти на компромисс, когда не в состоянии это получить. Его министр иностранных дел не такой сердечный».

Затем главы государств отправились во дворец Цецилиенхоф, где и проходили официальные заседания Потсдамской конференции.

Громыко вспоминал: «На всем пути от Бабельсберга до Цецилиенхофа машина Сталина, да и другие проезжали между двумя шпалерами охраны – солдат, расставленных через каждые пять-шесть метров. Кроме того, по обе стороны от этой линии охраны находился на удалении примерно пятидесяти метров еще один ряд охраны, менее плотный: солдаты стояли уже на большем расстоянии друг от друга.

Часто Сталин приглашал в свою машину Молотова. Звал и меня… Вначале я даже чувствовал известную неловкость, особенно когда Сталин садился в своей машине „ЗИС“ на откидное сиденье, а мы с Молотовым – на главные места. Но потом я понял, что Сталину просто нравилось это место, поскольку оно находилось в середине машины и здесь меньше трясло…

По ходу движения машин на всех перекрестках, площадях и площадках стояли советские девушки-регулировщицы с флажками; одели их безукоризненно аккуратно, в новую, прекрасного покроя военную форму. Их манипуляции флажками, все их движения представлялись столь грациозными, что каждая казалась чуть ли не балериной. Нам передавали, что ими одинаково, а то, пожалуй, и еще больше восхищались американские и английские участники конференции».

Цецилиенхоф был построен в годы Первой мировой войны для кронпринца Вильгельма, убежденного англофила, в псевдотюдоровском стиле с выступающими наружу деревянными балками, высокими трубами, псевдоготическими шпилями и витражами. Прибыв в этот дворец, Сталин, осмотревшись по сторонам, произнес:

– Да, в общем-то не особенно презентабельно. Дворец скромный. У русских царей было поставлено солиднее. Дворцы так дворцы! Лестницы так уж лестницы!

Само здание, как и Берлин, было поделено на три зоны, в каждой из которых были кабинеты, столовые и отдельный выход в зал заседаний.

Жуков замечал: «Заседания проходили в самой большой комнате дворца, посредине которой стоял круглый, хорошо отполированный стол. Своеобразная деталь: достаточно большого круглого стола в Берлине мы не нашли. Пришлось срочно сделать его в Москве на фабрике „Люкс“ и привезти в Потсдам».

«На первом заседании присутствовали все, кто приехал с главным, – наблюдал Серов. – Я помню, американцы и англичане уже сидели за столом, а Сталин прогуливался на улице около своей комнаты, и никто ему не решается сказать, что пора садиться. Потом вошли. Я тоже».

За круглым столом советскую делегацию представляли Сталин, Молотов и Вышинский. Во втором ряду Громыко, адмирал Кузнецов, Власик, посол в Англии Майский, заведующий экономическим отделом МИДа Геращенко, помощники Молотова Борис Федорович Подцероб, Семен Константинович Царапкин, Михаил Александрович Силин, Михаил Михайлович Потрубач.

По левую руку от них расселась американская делегация, по правую – британская.

Переводчики взялись за работу, которую высоко оценили главы государств. «Я был доволен тем, как организованно переводчики выполняли свои весьма важные функции, – замечал Трумэн. – Эти трое мужчин присутствовали на всех конференциях и являлись мастерами своего дела. Не было никаких трудностей в понимании всего сказанного. Болен переводил, когда говорил я, Павлов переводил, когда говорил Сталин, а майор Бирс переводил слова Черчилля для русских».

Уточним, что когда речь шла о конкретных документах, место Павлова занимал Сергей Александрович Голунский, заведующий юридическим отделом МИДа. «Он не только знал языки, но очень хорошо знал законы, и поэтому Сталин посадил его рядом с собой, чтобы нас не надули», – пояснял Молотов.

Громыко наблюдал: «Все, кто сидел за круглым столом этого потсдамского дворца, испытывали немалое нервное напряжение. Это ощущалось и по поведению, и по взглядам, особенно тех, кто находился в первом ряду, где сосредоточился основной состав трех делегаций. Напряжения добавляло и обостренное восприятие каждым поведения всех других.

Все участники находились в состоянии предельной сосредоточенности, а вначале она проявлялась еще и в том, что никто не улыбался».

По предложению Сталина председателем конференции стал Трумэн, который напишет: «Общей целью первого заседания было определить пункты повестки дня, которые могли бы быть обсуждены на следующих заседаниях. Поэтому я заявил, что хотел бы высказать несколько конкретных предложений. Моим первым предложением было учредить Совет министров иностранных дел. Я сказал, что мы не должны повторять ошибок, которые мы сделали в мирном урегулировании после Первой мировой войны». «Мы» в последней фразе явно не касалось СССР, который не имел ни малейшего отношения к завершившим предыдущую войну переговорам в Версале.

Трумэн видел участниками Совета министров иностранных дел Великобританию, Россию, Китай, Францию и Соединенные Штаты. «Эти страны были постоянными членами Совета Безопасности ООН. Я предложил, чтобы Совет встретился как можно раньше после окончания конференции».

Громыко следит за главными участниками разговора: «…Вот сидит Трумэн. Он мобилизовал все свое самообладание, чтобы не выдать волнения. Ему, конечно, помогает и то, что почти все основные высказывания у него заготовлены, и он зачитывает тексты. При обсуждении соответствующего вопроса он допускает высказывания и без бумажки. Но они, как правило, краткие. Порой кажется, что он вот-вот улыбнется. Но это только кажется. Советники и эксперты делегации США беспрестанно о чем-то переговариваются между собой и, случается, подкладывают президенту какие-то записки.

Мне представляется, что держится президент как-то нахохлившись. Видимо, играет тут свою роль и то обстоятельство, что у него нет еще опыта встреч на таком уровне, да еще и с участием Сталина. Но надо отдать ему должное: каких-то резкостей или неучтивостей Трумэн не допускает. А в общем-то на протяжении почти всей конференции президент сидел, как бы надев на себя маску».

Идея Совета министров иностранных дел была чисто американской и не являлась потсдамской импровизацией Трумэна. В США действительно крайне негативно воспринимали опыт Парижской конференции 1919 годы, которая выработала Версальский мир, расставивший декорации для новой мировой войны. В Вашингтоне думали, как бы обойтись без международной конференции с участием всех заинтересованных стран.

В меморандуме Стеттиниуса президенту 19 июня содержалось предложение вообще отказаться от официальной мирной конференции, а ограничиться созданием компактного органа с участием ключевых стран, который бы и определил контуры послевоенного мира. В начале июля американская администрация поделилась идеей с Москвой и Лондоном. Англичанам оно понравилось. Молотов же 11 июля сказал Гарриману, что не видит никакой причины для того, чтобы предоставить место в совете для Китая, когда обсуждаются вопросы заключения мирных договоров в Европе. В ответ Гарриман заметил, что война была по своему характеру мировой и что Китай – постоянный член Совета Безопасности ООН.

Черчилль предложил передать вопрос на обсуждение министров иностранных дел для доклада на следующем заседании.

«Черчилль, – продолжал наблюдать Громыко. – …Заявления он делает в общем-то краткие. Очень любит растягивать отдельные слова. Делает это явно нарочито. По ходу речи или заявления нетрудно увидеть то, что он хочет подчеркнуть особо. Эти слова он произносит как-то резче. В них проступают и резина и металл.

Почти никогда он не пользуется заготовленным текстом. Впрочем, говорят, некоторые свои заявления он любит заучивать наизусть…

У меня создалось впечатление о нем как об опытном ораторе. Свой капитал красноречия он умел хорошо и преподнести. Говорил без волнения, по крайней мере так выглядело внешне, хотя ощущалась его собранность, и он всегда был, как утверждали англичане, „алерт“ – начеку».

– Согласен, – заметил Сталин. – Мне неясно только относительно участия министра иностранных дел Китая в этом Совете. Ведь имеются в виду европейские проблемы? Насколько подходяще тут участие представителя Китая?

Трумэн предпочел не решать:

– Этот вопрос мы сможем обсудить после доклада нам министров иностранных дел.

– Хорошо, – согласился Сталин.

«Сталин. Он ведет себя спокойно и ровно, – подмечает Громыко. – Так же ведет себя на конференции и советская делегация в целом… Советский солдат находился в Берлине – логове агрессора. Над Рейхстагом развевалось советское Знамя Победы».

Трумэн перешел ко второму вопросу.

– О Контрольном совете для Германии. Этот совет должен начать свою работу как можно скорее, в соответствии с уже достигнутым соглашением.

– Я не имел возможности прочитать этот документ, но я прочту его с полным вниманием и уважением, и тогда можно будет его обсудить, – отговорился Черчилль.

– Мы могли бы завтра обсудить этот вопрос, – смирился Трумэн.

Сталин согласился:

– Мы можем обсудить этот вопрос и завтра. Министры могли бы познакомиться с ним предварительно, это не мешает, так как параллельно мы сами будем знакомиться с этим вопросом.

Третье предложение Трумэна касалось демократизации правительств Болгарии и Румынии, а также полного признания правительства Италии. Президент зачитал:

– В Ялтинской декларации об освобожденной Европе, подписанной 11 февраля 1945 года, правительства трех стран взяли на себя определенные обязательства в отношении освобожденных народов Европы и народов бывших государств-сателлитов «оси». После Ялтинской конференции обязательства, взятые в соответствии с этой декларацией, остаются невыполненными. По мнению правительства Соединенных Штатов, продолжающееся невыполнение этих обязательств будет рассматриваться во всем мире как показатель отсутствия единства между тремя великими державами и подорвет доверие к искренности декларируемых ими целей.

В соответствии с обязательствами трех держав, изложенными в пункте «d» параграфа 3 декларации об освобожденной Европе, правительства трех держав должны обсудить, как лучше помочь работе временных правительств по проведению свободных и беспристрастных выборов. Такая помощь будет требоваться в Румынии, Болгарии и, возможно, в других странах. Одна из самых важных задач, стоящих перед нами, это определение нашего отношения к Италии. Ввиду того, что Италия недавно объявила войну Японии, я надеюсь, что конференция сочтет возможным согласиться оказать Италии поддержку по вопросу вступления ее в Организацию Объединенных Наций.

Черчилль отреагировал первым:

– Господин президент, это очень важные вопросы, и мы должны иметь время для их обсуждения. Дело в том, что наши позиции в этих вопросах не одинаковы. На нас Италия напала в самый тяжелый момент, когда она нанесла удар в спину Франции. Мы бились против Италии в Африке в течение двух лет, прежде чем Америка вступила в войну, и у нас были большие потери. Мы должны были даже рисковать силами Соединенного Королевства, уменьшить нашу оборону в Соединенном Королевстве для того, чтобы послать войска в Африку.

– Это очень хорошо, но мы сегодня должны ограничиться составлением порядка дня вместе с дополнительными пунктами, – философски заметил Сталин, не желавший начинать конференцию со склоки о судьбе бывших союзников Гитлера. – Когда порядок дня будет установлен, можно будет перейти к обсуждению любого вопроса по существу.

Но Трумэну не терпелось немедленно вступить в бой.

– Целью трех правительств в отношении Италии, – заявил президент, – является развитие ее политической самостоятельности, экономического восстановления и обеспечение для итальянского народа права избирать свою форму правления. Настоящее положение Италии, как совоюющей стороны и как безоговорочно капитулировавшей державы, является аномальным и мешает каждой попытке как со стороны союзников, так и со стороны самой Италии улучшить ее экономическое и политическое положение.

Сталин резко перевел стрелки дискуссии на обсуждение повестки конференции:

– Все-таки хорошо было бы всем трем делегациям изложить все вопросы, которые они считают нужным поставить на повестку дня. У русских есть вопросы о разделе германского флота и другие. По вопросу о флоте была переписка между мною и президентом и было достигнуто согласие. Второй вопрос – это вопрос о репарациях. Затем следует обсудить вопрос об опекаемых территориях.

– Вы имеете в виду территории в Европе или во всем мире? – забеспокоился за свои колонии и подмандатные территории Черчилль.

– Обсудим, – заметил Сталин. – Я не знаю еще точно, что это за территории, но русские хотели бы принять участие в управлении опекаемыми территориями. Отдельно мы хотели бы поставить вопрос о восстановлении дипломатических отношений с бывшими сателлитами Германии. Необходимо рассмотреть также вопрос о режиме в Испании. Мы, русские, считаем, что нынешний режим Франко в Испании навязан испанскому народу Германией и Италией. Он таит глубокую опасность для свободолюбивых Объединенных Наций. Мы полагаем, что было бы хорошо создать условия для испанского народа установить такой режим, какой ему нравится.

Коль скоро западные партнеры хотели обсуждать проблемы в советской сфере влияния, Сталин расширял географию – на зоны интересов Запада.

– Мы только еще обсуждаем, что поставить на повестку дня, – прервал его Черчилль. – Я согласен, что вопрос об Испании должен быть поставлен в порядок дня.

Сталин продолжал сыпать соль на британские раны.

– Затем следует обсудить вопрос о Сирии и Ливане. Необходимо обсудить и польский вопрос в аспекте решения тех вопросов, которые вытекают из факта установления в Польше правительства национального единства и необходимости, в связи с этим, ликвидации эмигрантского польского правительства.

Идея включения польского вопроса в повестку дня возражений не встретила.

– Чем мы займемся сегодня? Будем ли мы продолжать заседание до того, как министры представят нам пять-шесть вопросов? Я думаю, что мы могли бы обсудить вопрос о создании Совета министров как подготовительного учреждения будущей мирной конференции, – Сталин уже ненавязчиво задавал направление работы.

Трумэн и Черчилль согласились.

– Следует обсудить вопрос относительно участия представителя Китая в Совете министров, если имеется в виду, что Совет будет заниматься европейскими вопросами, – Сталин был не в восторге от идеи обсуждать европейские вопросы с правительством Чан Кайши.

– Но Китай будет одним из постоянных членов Совета Безопасности, созданного в Сан-Франциско, – напомнил Трумэн.

Однако президент остался вновь в одиночестве, поскольку Черчилль поддержал председателя Совнаркома.

– Три министра иностранных дел, как было условлено на Крымской конференции, должны были встречаться каждые 3–4 месяца для того, чтобы давать нам советы по целому ряду важных вопросов, касающихся Европы. Наши три министра гораздо легче и плодотворнее смогут выполнить свою работу. Участие представителя Китая в повседневной работе Совета министров лишь осложнит ее. Очень легко создавать организации на бумаге, но если они ничего не дают на деле, то, по-моему, они являются излишними. Разве, например, вопрос о будущей администрации Германии не может быть разрешен нами без участия Китая? Ограничимся в Совете министров тремя министрами.

Сталин предложил разобраться в нагромождении структур – СБ ООН, Европейская консультативная комиссия, предложенные Совет министров иностранных дел (СМИД), мирная конференция:

– Кто же кому будет подчинен?

– Совет министров существует параллельно Совету Безопасности, где участвует и Китай, и параллельно периодическим совещаниям министров и Европейской консультативной комиссии, – высказал свое мнение Черчилль. – Я предлагаю как принцип, чтобы мирный договор был подготовлен пятью главными державами. Но что касается Европы, то европейские проблемы должны быть обсуждены только четырьмя державами, которые непосредственно заинтересованы в них. Тем самым мы не будем нарушать работу Европейской консультативной комиссии и периодических совещаний министров. Обе эти организации могут продолжать свою работу одновременно.

Трумэн смирился:

– Я согласен и не возражаю против исключения из Совета министров Китая. Я понимаю дело так, что этот вопрос надо передать на обсуждение министров иностранных дел.

– Да, правильно, – согласился Сталин.

– Можем ли мы сегодня еще что-либо обсудить? – спросил председатель.

Сталин сказал:

– Поскольку все вопросы будут обсуждаться министрами иностранных дел, нам нечего будет делать.

«Ироничный юмор Сталина часто проявлялся во время встречи», – замечал в связи с этим эпизодом Трумэн.

– Министры должны давать нам для обсуждения три или четыре пункта. Чтобы нам было чем заняться, – внес компромиссное предложение Черчилль.

Трумэн предложил начинать заседания в четыре часа вместо пяти, и партнеры по переговорам подчинились председателю.

– Если это принято, отложим рассмотрение вопросов до завтра, до четырех часов дня, – вознамерился закрыть заседание Трумэн. Но Сталин не дал ему это сделать.

– Отложим. Только один вопрос: почему господин Черчилль отказывает русским в получении их доли германского флота?

Черчилль взорвался:

– Я не против. Но раз вы задаете мне вопрос, вот мой ответ: этот флот должен быть потоплен или разделен.

– Вы за потопление или за раздел? – уточнил Сталин у премьер-министра.

– Все средства войны – ужасные вещи.

– Флот нужно разделить, – предложил Сталин. – Если господин Черчилль предпочитает потопить флот, – он может потопить свою долю, я свою долю топить не намерен.

– В настоящее время почти весь германский флот в наших руках, – успокоил Черчилль.

– В том-то и дело, в том-то и дело, – оставил за собой последнее слово Сталин. – Поэтому и надо нам решить этот вопрос.

Громыко внимательно наблюдал за поведением Сталин на встречах Большой тройки: «Он всегда сидел, внимательно слушал выступающих. Поднимался от стола, только если объявлялся перерыв или заседание уже заканчивалось… Обращало на себя внимание то, что Сталин не носил с собой никогда никаких папок с бумагами. Так он появлялся на заседаниях, на любых совещаниях, которые проводил. Так приходил и на международные встречи – в ходе конференций в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Не видел я никогда в его руках на таких заседаниях ни карандаша, ни ручки. Он на виду не вел никаких записей…

Приходил он на совещания или на заседания международных конференций подготовленным. Когда делегация вместе с ним шла на заседание, то всегда знала, о чем он будет говорить. От Советского Союза почти всегда выступал только он. Во внешних делах его главной опорой был В. М. Молотов. Если нужно, в определенный момент Сталин, склонившись над столом, советовался с кем-либо из членов делегации и потом высказывал свое мнение».

Уже первый день переговоров показал, что «дух Ялты» был в прошлом. Громыко находил, что «с внешней стороны все выглядело как будто в порядке. Главы приветствовали один другого, выражали удовлетворение, что встретились. Но на заседании „за круглым столом“ не хватало теплоты, которой требовала обстановка исторического момента, теплоты, которой ожидали и воины союзных армий, и народы всей земли… Уже в начале работы конференции за внешней чинностью проглядывала на каждом шагу настороженность и политическая сухость со стороны президента США и премьер-министра Англии… В своей большей части разговор носил весьма натянутый характер, хотя никто не стучал кулаком по столу.

Наше общее мнение состояло в том, что Трумэн прибыл в Потсдам, поставив перед собой задачу: поменьше идти навстречу СССР и побольше оставлять возможностей для того, чтобы пристегнуть Германию к экономике Запада. Бросалось в глаза и то, что даже в дискуссию по вопросам, которые не являлись столь уж принципиальными, Трумэн нарочито стремился вносить элементы остроты. Чувствовалось, что он настроился на определенную волну еще до приезда в Берлин».

Фейс, входивший в состав американской делегации, внимательно наблюдал за поведением участников: «За столом конференции Сталин обычно говорил тихим голосом, обращаясь к русскому переводчику Павлову, сидевшему рядом, в то время как Трумэн и Черчилль были вынуждены говорить громко, чтобы их могли услышать все их американские и британские коллеги.

Трумэн, возможно для того, чтобы скрыть свою неуверенность, временами говорил резко и напористо… Он не переносил привычку Сталина и Молотова вновь и вновь обсуждать какую-либо тему с целью сломить сопротивление оппонента, а длинные речи Черчилля выводили его из терпения. Он представлял собой тип человека, принимающего быстрые решения, который, услышав соответствующие факты, сразу же и бесповоротно формировал свое мнение».

Дипломатическое превосходство Сталина над своими партнерами было налицо и отмечалось самими западными участниками конференции. «Острота постановки вопросов Сталиным, его умение поймать своих коллег врасплох обнаруживает пробелы в их подготовке, – отметил в своих заметках на полях записей потсдамских переговоров 17 июля Фейс. – Сбивчивые объяснения Черчилля представляют собой немногим больше, чем обдумывание проблемы вслух. Трумэна вообще трудно винить за его нехватку знания истории вопросов. Сталин же демонстрирует интеллектуальную глубину в разложении предмета на составные части, требующие конкретных решений».

Громыко приходил к выводу: «Когда говорил американский президент, все присутствовавшие выслушивали его очень внимательно. Они наблюдали за ходом и поворотами его мысли, за меткими суждениями, шутками. Все сознавали, что он высказывал мысли, которые имеют огромное значение в предстоящем строительстве здания мира.

Выступал или делал замечания премьер-министр Англии. Он умело и даже ловко формулировал свои мысли, умел блеснуть и шуткой. Чувствовалось, что он на ты не только с политикой, но и с историей, особенно новейшей.

Тем не менее как-то само собой получалось, что все присутствующие – и главные, и не главные участники – фиксировали взгляды на Сталине. Даже если говорил другой участник, то почему-то большинство присутствующих все равно наблюдали за Сталиным, за выражением его лица, за взглядом, стараясь понять, как он оценивает слова и мысли своих коллег.

И вот тихо, как бы между прочим, начинал говорить Сталин. Он говорил так, как будто кроме него присутствовали еще только двое. Ни малейшей скованности, никакого желания произвести эффект, ни единой шероховатости в изложении мысли у него не было. Каждое слово у него звучало так, как будто было специально заготовлено для того, чтобы сказать его в этой аудитории и в этот момент…

Не только я, посол, но и другие советские товарищи, обмениваясь мнениями после такого рода встреч, констатировали, что центральной фигурой на них, безусловно, являлся советский руководитель».

Много лет спустя Черчилль – в речи к 80-летию Сталина – скажет в парламенте: «Сталин был человеком необычной энергии, эрудиции, с несгибаемой силой воли, резким, жестоким, беспощадным в беседе, которому даже я, воспитанный в Британском парламенте, не мог ничего противопоставить… Сталин произвел на нас величайшее впечатление. Его влияние на людей неотразимо. Когда он входил в зал на Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, вставали и, странное дело, почему-то держали руки по швам. Он обладал глубокой, лишенной всякой паники, логически осмысленной мудростью. Он был непревзойденным мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения».