Текст книги "От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое"

Автор книги: Вячеслав Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 92 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

«Предложения японского правительства Хирота излагал горячо и с нарочитым воодушевлением, – замечал Малик. – Я воспринимал эти предложения подчеркнуто спокойно и холодно, давая понять, что не считаю их заслуживающими значительного внимания». Действительно, что-то подобное еще могло заинтересовать Сталина где-то году в 1942-м.

В конце июня в печати появилось сообщение о предстоявшей встрече глав союзных держав в Берлине. Сознавая, что на ней будут обсуждаться вопросы войны с Японией, в Токио задались целью организовать переговоры со Сталиным до его отъезда на конференцию. В Москве же по-прежнему считали нецелесообразным вести какие-либо официальные переговоры с японским правительством. Вместе с тем Сталин и Молотов не давали указаний Малику прервать контакты с Хиротой.

Инструкция Молотова Малику 8 июля гласила: «При всей их недостаточности и намеренной недоговоренности предложения Хирота свидетельствуют о том, что японское правительство по мере ухудшения своего военного положения готово будет идти на все более и более серьезные уступки для того, чтобы попытаться добиться нашего невмешательства в войну на Дальнем Востоке… В дальнейшем Вам надо быть еще более осторожным в том смысле, чтобы не втягиваться в этих и подобных беседах в обсуждение японских предложений. Вы не должны дать никакого повода, чтобы японцы изобразили как переговоры Ваши беседы».

Тем временем нетерпение в Токио нарастало. 7 июля Хирохито пригласил премьер-министра и попросил начать переговоры с Советским Союзом. Судзуки сообщил о безрезультатности контактов Хироты с Маликом.

– Ну что же, – произнес император, – нам необходимо отправить кого-то с императорским посланием.

Премьер сообщил, что Того собирался поговорить на этот счет с принцем Фумимаро Коноэ. Опытный политик, Коноэ трижды занимал пост премьер-министра еще до вступления Японии в войну с США.

Восьмого июля Того посетил принца в его летнем дворце в горной курортной местности Каруидзава. Коноэ согласился отправиться в Москву, но поставил одно предварительное условие: никаких строгих инструкций, которые будут ему только мешать. Того тоже высказал одну просьбу:

– Постарайтесь добиться какого-то результата, но только не соглашайтесь на безоговорочную капитуляцию.

Того 10 июля на заседании кабинета министров после консультаций с младшим братом императора Такамацу, председателем тайного совета Хиранумой и премьер-министром Судзуки было согласовано направление Коноэ в Москву в качестве специального представителя императора.

Император 12 июля принял Коноэ и официально попросил его возглавить миссию. В послании императора, которое Коноэ должен был доставить в Москву, говорилось о стремлении императора «положить скорее конец войне». Из-за требования США и Великобритании о безоговорочной капитуляции Япония вынуждена вести войну до конца, что неизбежно приведет к «усиленному кровопролитию». В заключение послания император «изъявил желание, чтобы на благо человечества в кратчайший срок был восстановлен мир». Необычность послания императора состояла в том, что оно никому не было адресовано.

Послу Сато министром иностранных дел немедленно было отправлена телеграмма: «Его Величество крайне торопится поскорее закончить войну, искренне осознавая, что дальнейшее продолжение военных действий только усугубит страдания миллионов людей, невиновных мужчин и женщин в различных странах. Если же США и Великобритания будут настаивать на безоговорочной капитуляции Японии, то тогда она будет вынуждена сражаться до последнего солдата со всей своей мощью, отстаивая свою честь и защищая национальное бытие, что, к нашему глубокому сожалению, приведет только к дальнейшему кровопролитию. Тем не менее наше государство стремится к скорейшему началу переговоров о мире, что продиктовано нашей искренней заинтересованностью в благополучии человечества. Ради этой цели принц Коноэ отправляется в Москву с личным посланием императора. Надеемся, что советское правительство будет столь любезно, что предоставит принцу необходимые ему транспортные средства».

Поскольку американцы перехватывали и читали всю японскую дипломатическую переписку, на стол государственного секретаря этот текст лег еще раньше, чем Сато доставил его в советский МИД. В Вашингтоне с любопытством и опасением ждали реакции Кремля.

Того 13 июля захотел встретиться с Маликом. Тот сказался больным, но посланник японского МИДа Андо вскоре был у его постели с посланием от Того: «Его Величество Император Японии Высочайший принял решение о командировании принца Коноэ в Москву с личным письмом императора, в котором изложен вопрос окончания войны Японией, и для того, чтобы лично обсудить с советским правительством этот вопрос. Одновременно японский посол в Москве Сато сделает заявление по этому вопросу непосредственно советскому правительству».

Сато рвался к Молотову, но ему удалось передать послание только Лозовскому: нарком сослался на занятость в связи с подготовкой к Потсдамской конференции. Сато попросил у Лозовского аудиенции для специального посланника, который привезет письмо от императора, предлагал послать самолет за принцем в Маньчжоули (иначе – Маньчжурия, на границе с СССР) или Цицикар. При этом Сато не упомянул, что Япония намерена просить посредничества Советского Союза для переговоров об окончании войны.

Лозовский был предельно вежлив, внимательно слушал и делал пометки в блокноте. Но уверил японского посла, что совершенно невозможно ответить «да» или «нет» на просьбу, поскольку Молотов и Сталин уезжали в Германию. Обещал связаться с ними, когда они прибудут в Берлин. Сато просил дать ответ как можно скорее.

Инициатива действительно застала Сталина и Молотова отъезжающими в Берлин. Согласие на визит Коноэ в Москву в качестве специального посланника японского императора означало бы начало официальных переговоров Москвы с Токио. Сталин счел целесообразным уклониться от этого.

Советский Союз готовился к войне с Японией.

В начале июня замысел кампании был готов, и его доложили Верховному главнокомандующему. «И. В. Сталин принял все без возражений, только приказал вызвать в Москву маршала Малиновского и генерала Захарова, несколько раньше других командующих фронтами, приглашенных на Парад Победы. Родион Яковлевич и Матвей Васильевич предусмотрительно прихватили с собой начальника Оперативного управления штаба фронта Павловского и, получив пять дней на разработку плана фронтовой операции, немедленно приступили к делу». Малиновский представил доклад 18 июня. Он рассчитывал нанести поражение главным силам Квантунской армии в течение полутора-двух месяцев.

В ночь с 26 на 27 июня Сталин собрал членов Политбюро и военачальников для обсуждения плана военной кампании против Японии. Разногласия вызвал лишь предлагавшийся маршалом Мерецковым и Хрущевым план высадки советских войск на севере острова Хоккайдо. Молотов был категорически против, уверяя, что американцы воспримут это как прямое нарушение ялтинских соглашений. Жуков назвал идею десанта на Хоккайдо авантюрой. Сталин поинтересовался, сколько для этого потребуется сил. Жуков полагал, что не менее четырех армий. Решение по Хоккайдо тогда не приняли.

Директивы для фронтов на следующий день были утверждены ГКО и Политбюро. Намечалось одновременное нанесение трех сокрушительных ударов, сходящихся в центре Маньчжурии: из Монгольской Народной Республики главными силами Забайкальского фронта, из района юго-западнее Хабаровска – силами 2-го Дальневосточного фронта и из Приморья – основной группировкой войск 1-го Дальневосточного фронта (хотя сами эти фронты официально еще не имели таких названий). Цель этих ударов состояла в том, чтобы расчленить войска Квантунской армии, изолировать их в Центральной и Южной Маньчжурии и уничтожить по частям.

Войска Забайкальского фронта должны были сыграть решающую роль. Их удар нацеливался на жизненно важные пункты врага – Мукден, Чанчунь, Порт-Артур, захват которых решал исход борьбы. На пути наступления этой группы войск находилась безводная пустынная степь и труднопроходимый горный хребет Большой Хинган. Встречный сильный удар предусматривался со стороны Приморья, из района южнее озера Ханка, в направлении на Цзилинь (Гирин) войсками 1-го Дальневосточного фронта.

Большое внимание уделили вопросам скрытности и внезапности, что в конкретных условиях было делом труднодостижимым. Штеменко объяснял: «Наше стремление к внезапности действий очень осложнялось тем, что японцы давно и твердо уверовали в неизбежность войны с Советским Союзом… Внезапность начала войны на Дальнем Востоке зависела прежде всего от сохранения в секрете степени готовности советских войск. С этой целью был разработан и строжайшим образом соблюдался особый режим перегруппировок…

Полагались мы и на уверенность врага в том, что советские войска не начнут наступления при неблагоприятных погодных условиях. А ведь срок начала военных действий против Японии, согласованный с союзниками – „через два-три месяца после окончания войны с Германией“, – падал как раз на очень неудобный с точки формальной военной логики период дождей на Дальнем Востоке… В интересах внезапности использовалась и местность… Враг не рассчитывал на возможность ударов вообще, а танковых тем более через труднодоступные горы, тайгу и пустыню».

После Парада Победы и совещания у Сталина сначала Мерецков, а затем Василевский и Малиновский отбыли на Дальний Восток, причем всем троим в целях соблюдения секретности было приказано снять маршальские погоны. Так, Мерецков следовал под именем генерал-полковника Максимова. И не поездом, как он хотел, а самолетом: Сталин опасался, что в поезде Мерецкова могут опознать. В город Ворошилов (Уссурийск) он прибыл 29 июня. Малиновский с документами генерал-полковника Морозова в кармане был в Чите 4 июля – вместе с Захаровым, который прибыл под именем генерал-полковника Золотова. 5 июля туда же прилетел и Василевский, значившийся по документам заместителем наркома обороны генерал-полковником Васильевым. Японцам, как засвидетельствуют на допросах их генералы, так и не удастся разгадать, кто конкретно скрывался за этими псевдонимами.

С крайней осторожностью осуществлялось обустройство боевых позиций. «Все виды передвижений и работ осуществлялись только ночью. В исходных районах заранее готовились укрытия для огневых средств, техники, живой силы. Их возводили на обратных от государственной границы скатах высот и обязательно маскировали под местность, широко применяя масксети и местные подручные материалы. Днем степь словно вымирала», – рассказывал генерал Исса Александрович Плиев.

«Казалось бы, сохранить в тайне развертывание полуторамиллионной армии вдоль длиннейшей границы было делом невозможным, – замечал Мерецков. – И все же японцев… мы почти всюду застали врасплох: вообще-то они думали о предстоящих операциях и усиленно готовились к ним, однако конкретная дата начала боев осталась для них за семью печатями».

Но прежде чем выступить против Японии, Москве предстояло договориться с Китаем, территорию которого готовились освобождать советские войска.

Узнав от Гопкинса о готовности Сталина говорить с китайцами, Трумэн телеграфировал послу Хёрли: «В ближайшем будущем вы можете ожидать указаний попытаться добиться одобрения Чан Кайши военно-политического вопроса высшей важности, который в случае его одобрения радикально и благоприятно изменит всю военную обстановку в вашем районе. Исключительно для вашего сведения: Сун едет в Москву, чтобы обсудить тот же вопрос». Послание президента завершалось словами: «Во избежание утечки особо секретной информации, вышеназванные инструкции вам будут переданы к моменту прибытия Суна в Россию».

Стеттиниус из Сан-Франциско 7 июня уведомил Трумэна, что китайский министр иностранных дел летит в Вашингтон. Президент писал: «Я встретил Суна в 11:00 9 июня. Министра иностранных дел Китая сопровождал заместитель госсекретаря Грю».

– Сталин утверждал, что у него нет территориальных требований к Китаю, и выступал за объединенный Китай под руководством Чан Кайши, – рассказал Трумэн. – Но Сталин хотел вернуть России ее прежние права на Тихом океане, которые Япония отняла у нее в 1904 году, и ему хотелось заключить соглашение с Китаем по этому вопросу до того, как Россия примет участие в войне против Японии.

После разговора с Суном в адрес Хёрли ушло послание: «Вам известно о достигнутой в феврале договоренности о том, что президент примет меры к тому, чтобы добиться от Чан Кайши его согласия с позицией советского правительства, изложенной ниже.

Сталин желает обсудить свои предложения непосредственно с Суном в Москве до первого июля.

Сталин выступил с категорическим заявлением, что он сделает все возможное для содействия объединению под руководством Чан Кайши.

Это руководство должно продолжаться и после войны.

Он желает видеть объединенный стабильный Китай и хочет, чтобы Китай контролировал всю Маньчжурию как часть объединенного Китая.

У него нет никаких территориальных претензий к Китаю, и он будет уважать китайский суверенитет во всех областях, куда его вооруженные силы вступят для борьбы с японцами.

Он будет приветствовать нахождение представителей генералиссимуса вместе с его войсками в Маньчжурии, чтобы облегчить организацию китайского управления в Маньчжурии.

Он согласен с американской политикой „открытых дверей“ в Китае.

Он согласен с опекой над Кореей Китая, Великобритании, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки.

Условия участия СССР в войне против Японии, в случае выполнения которых советское нападение произойдет в августе, следующие:

Сохранение статус-кво во Внешней Монголии (Монгольская Народная Республика);

Прежние права России, нарушенные вероломным нападением Японии в 1904 году, должны быть восстановлены, а именно:

(а) южная часть Сахалина, а также все прилегающие к нему острова должны быть возвращены Советскому Союзу.

(b) торговый порт Далянь должен быть интернационализирован, при этом исключительные интересы Советского Союза в этом порту должны быть защищены, а аренда Порт-Артура как военно-морской базы СССР восстановлена.

(с) Китайско-Восточная железная дорога и Южно-Маньчжурская железная дорога, которая обеспечивает выход к Даляню, будут совместно эксплуатироваться путем создания совместной советско-китайской компании при том понимании, что основные интересы Советского Союза будут защищены и что Китай сохранит полный суверенитет в Маньчжурии;

3. Курильские острова должны быть переданы Советскому Союзу;

4. Советский Союз готов заключить с национальным правительством Китая пакт о дружбе и сотрудничестве между СССР и Китаем с целью оказания Китаю помощи своими вооруженными силами в деле освобождения Китая от японского ига.

Сообщите Чан Кайши, что президент Рузвельт в Ялте согласился поддержать эти советские претензии в случае вступления России в войну против Японии. Я тоже с этим согласен. Т. В. Суну эта информация передана.

Настоящим вам предписывается обсудить этот вопрос с Чаном 15 июня и приложить все усилия, чтобы получить его одобрение».

Трумэн 14 июня снова встретился с Суном в присутствии Грю и Чарльза Болена. «Я рассказал д-ру Суну некоторые важные моменты разговора Гарри Гопкинса с маршалом Сталиным в Москве.

Сун сказал, что в двух договорах, заключенных в 1924 году, советское правительство отказалось от всех специальных концессий и льгот, включая экстерриториальность. Он добавил, что было бы необходимо прояснить все эти моменты со Сталиным, когда он поедет в Москву, включая значение термина „исключительные интересы“ Советского Союза в порту Далянь. Самым сложным пунктом советских требований, как указывал Сун, была аренда Порт-Артура. Китайское правительство и его народ очень сильно возражают против любого восстановления старой системы специальных арендованных портов в Китае, и было бы трудно согласиться с позицией России по этому вопросу.

Я объяснил Суну, как уже делал раньше, что мне очень хочется, чтобы Советский Союз вступил в войну против Японии как можно раньше, чтобы приблизить победу и таким образом спасти жизни американцев и китайцев».

После этой беседы Трумэн телеграфировал Сталину: «Сун Цзывэнь вылетел сегодня в Москву через Чунцин. Он прибудет в Москву в конце июня для обсуждения деталей подготовки советско-китайского соглашения.

Посол Хёрли получил инструкции уведомить Чан Кайши 15 июня о советских условиях и приложить все усилия к тому, чтобы получить одновременно согласие генералиссимуса. Послу Хёрли дано указание уведомить Чан Кайши о том, что правительство Соединенных Штатов будет поддерживать ялтинское соглашение».

В конце июня начались очень непростые советско-китайские переговоры. Стоит ли говорить, что ялтинские договоренности по Дальнему Востоку и содержание «пакта Молотова-Гарримана» не вызвали у Чан Кайши ни малейшего восторга.

США заверили, что готовы поддерживать китайскую сторону в смягчении для них ялтинских условий. Это придавало дополнительную уверенность и жесткость Сун Цзывеню, который занимал тогда два поста: председателя Исполнительной палаты – в этом качестве и вел переговоры в Москве – и министра иностранных дел. Вашингтон стал, по сути, третьей стороной переговоров. Сун ежедневно докладывал о ходе переговоров Гарриману, а тот – Трумэну, который подтверждал: «Поскольку вступление России в войну во многом зависело от исхода переговоров между Сталиным и министром иностранных дел Китая Суном, я попросил посла Гарримана внимательно информировать меня о ходе переговоров, которые планировались в Москве…

С 1 по 13 июля Гарриман ежедневно беседовал с Суном, который докладывал ему все подробности своих переговоров со Сталиным и Молотовым. Телеграммы от Гарримана приходили мне на американский крейсер „Огаста“, на котором я отправился на Потсдамскую встречу». Президент США подталкивал китайцев к неуступчивости, но не к срыву переговоров.

Сталин и Молотов хорошо понимали, что гоминдановский Китай находился в зависимости от Соединенных Штатов, а потому добивались максимального расширения сферы советского присутствия и влияния на Дальнем Востоке, чтобы не допустить установления там безраздельной американской гегемонии взамен японской.

На переговорах у Сталина и Молотова были серьезные козыри. Во-первых, КПК, контролировавшая прилегавшие к Монголии северные территории. Во-вторых, уйгурское сепаратистское движение в Синьцзяне, во многом контролируемое из Кремля. Наконец, запланированное участие СССР в войне с Японией со вступлением войск в Маньчжурию. Советская дипломатия твердо наращивала давление, добиваясь от Чан Кайши согласия рассматривать Москву как гаранта безопасности Китая перед лицом вероятного возрождения японского милитаризма после войны.

Китайскую делегацию со всеми почестями встретил Молотов 29 июня. Переговоры со Сталиным начались на следующий день.

– Одним из завещаний Сунь Ятсена было установление хороших дружественных отношений с Советским Союзом, – уверил Сун Цзывэнь.

– Раньше в России царское правительство стремилось к разделу Китая. Теперь у власти в России стоят новые люди, уважающие целостность и суверенитет Китая, – подтвердил Сталин.

Но когда переговоры – уже по существу – продолжились 2 июля, стало ясно, что из всего ялтинского соглашения Молотова – Гарримана китайской стороне понравилась только передача Москве Курильских островов.

Первым крупным камнем преткновения стала Монгольская Народная Республика, само существование которой китайская сторона просто не признавала. Сун уверял:

– Чан Кайши сказал, что вопрос о Внешней Монголии не может быть разрешен в настоящее время. Мы считаем необходимым оставить этот вопрос открытым и вообще не намерены поднимать его в настоящее время.

Сталин парировал:

– Внешняя Монголия занимает специфическое географическое положение, благодаря которому японцы всегда могут опрокинуть позиции Советского Союза на Дальнем Востоке. Японцы пытались до войны прорваться в район Халхин-Гола, если у Советского Союза не было бы юридического права защищать территорию Внешней Монголии. Идет ли речь о Порт-Артуре, о КВЖД, о Южном Сахалине, о Внешней Монголии – во всех случаях Советский Союз имеет в виду одну цель – усиление стратегических позиций Советского Союза как вероятного союзника Китая в войне против Японии.

– С точки зрения Китая, это пока непреодолимая проблема, – сопротивлялся Сун.

– Монголы сами не хотят быть в составе Китая, – уверял Сталин.

– Китай не ставит сейчас вопрос о Внешней Монголии.

– МНР хочет сейчас определить окончательное свое положение.

– Дело в том, что вслед за предоставлением независимости Монголии сразу встанет вопрос в отношении Тибета.

Сталин настаивал:

– Разрешая вопрос о Внешней Монголии, мы имеем в виду цели обороны, так как с территории МНР японцы легко могут перерезать Сибирскую железную дорогу в районе Читы, и весь Дальний Восток может попасть в руки японцев.

Разногласия по порту Дальний (Дайрену) оказались не менее принципиальными.

– Советский Союз будет располагать большими правами на китайской территории, чем китайцы, – возмущался Сун. – Администрация Дайрена должна быть китайской. В Дайрен, крупнейший порт, ведет КВЖД. Кто же является собственником КВЖД?

– Тот, кто ее построил, – отвечал Сталин. – До выкупа собственником дороги является Советский Союз, потом этим собственником становится Китай.

– Китайские вложения составляют очень небольшую часть, – подтвердил Молотов.

– Не предполагает ли маршал Сталин использовать указанные дороги для переброски войск?

– Не боится ли господин Сун, что Советский Союз захватит Пекин?

– Нет. Но у Советского Союза и Китая уже был в прошлом опыт с иностранными войсками.

Не все просто оказалось и с оговоренным в Ялте статусом Порт-Артура.

– Чан Кайши считает, что в отношении Порт-Артура и КВЖД хорошо было бы установить срок в 20–25 лет, – говорил Сун.

Глава советского правительства не соглашался:

– Этот срок очень мал, нужно учитывать, что в Порт-Артуре следует построить базу, оборудовать порт и для этого необходимо время.

Еще одним серьезным камнем преткновения стала китайская компартия. Сталин интересовался, думает ли Гоминьдан привлечь ее представителей в правительство.

– Китайские коммунисты – неплохие патриоты, – заметил Сталин. – В Китае должно существовать одно правительство с преобладающим в нем влиянием Гоминьдана, но одному Гоминьдану трудно справляться с нынешней ситуацией в Китае.

– Поскольку Гоминьдан хочет играть в стране руководящую роль, то он не желает организации коалиционного правительства, – последовал ответ.

Американцы только подливали масла в костер разногласий.

4 июля Трумэн поручил госсекретарю Бирнсу проинформировать Гарримана о том, что «Соединенные Штаты не желают выступать и качестве посредника по трактованию какого-либо пункта ялтинских соглашений во время нынешних дискуссий в Москве. Однако Гарриману было сказано, что он может „неофициально“ подтвердить Суну свою позицию, что в той мере, в какой это касается Соединенных Штатов, толкование формулировки ялтинского решения, затрагивающего статус Внешней Монголии, не обсуждалось и что в отсутствие такого обсуждения общепринятое значение слов в письменном виде заключается в том, что нынешний фактический и юридический статус Внешней Монголии должен быть сохранен.

„Только для вашей информации, – завершалось послание Гарриману, – статус-кво, как мы его понимаем, заключается в том, что, хотя де-юре суверенитет Внешней Монголии остается за Китаем, де-факто этот суверенитет не осуществляется. Правительство Соединенных Штатов Америки в соответствии с Договором девяти держав от 1922 года всячески воздерживалось от каких-либо указаний на то, что оно рассматривает внешние владения Китая, такие как Внешняя Монголия, в ином статусе, чем остальная часть Китая“».

Шестого июля Гарриману было поручено сообщить и Сталину, и Суну, что правительство США, будучи участником Ялтинского соглашения, ожидает информацию о договоренностях до заключения окончательного соглашения между ними. «Кроме того, мы предложили в соответствующее время дать ясно понять советскому и китайскому правительству, что мы ожидаем гарантий того, что любые договоренности, заключенные между правительствами Советского Союза и Китая, будут включать право равного доступа граждан всех миролюбивых стран к портовым сооружениям Даляня и их участие в транспортных привилегиях на железных дорогах и исключат практический отказ в равенстве экономических возможностей, как это имело место в период японского контроля…

Что касается предложения Сталина о том, что основные железные дороги в Маньчжурии должны принадлежать России, то наше понимание ялтинского соглашения, как было сообщено Гарриману, состояло в том, что они должны совместно эксплуатироваться Советским Союзом и Китаем и что не было никакого положения, предусматривающего исключительную советскую собственность».

Третью встречу с Суном – 7 июля – Сталин вновь начал с вопроса о Монголии, сочтя его «важным и требующим немедленного разрешения». Сун, поддержанный позицией Трумэна, проявлял непреклонность:

– Чан Кайши соглашается полностью с формулой, выработанной на Крымской конференции, – сохранения статус-кво Внешней Монголии. Китайское правительство согласно с сохранением статус-кво, но оно не может признать независимости Внешней Монголии. Принцип самосохранения – первый закон каждой нации, и ни одно правительство в Китае не смогло бы удержаться, если бы оно подписало акт о предоставлении Внешней Монголии независимости.

– Статус-кво нужно понимать в смысле признания независимости Монгольской Народной Республики, – уверил Сталин. – Нужно учитывать, что сами монголы хотят независимого государственного существования и сами объявили об этом.

– Монголы могут провозглашать все, что им угодно, но Китай не намерен провозглашать независимость Внешней Монголии. Идея Сунь Ятсена о территориальной целостности Китая получила всеобщее признание.

– Это паническая оценка положения, – заметил Сталин. – Если Китай будет иметь союз с Советским Союзом, то никто не сможет свергнуть правительство Чан Кайши. Это мое глубокое убеждение.

– Мы не можем исходить из сентиментальных соображений.

– А советское правительство не может уступить в вопросе о МНР.

Перешли к более общим вопросам.

– Советский Союз думает о будущем, о перспективах, а не о промежутке времени в полгода или год, – заметил Сталин. – После того, как Япония будет разгромлена, она все равно через какие-нибудь 20 лет возродится. Учитывая возможность возрождения мощи Японии, мы должны считаться с тем, что мы на Дальнем Востоке подготовлены недостаточно. У нас есть только один порт – Владивосток. Строится другой порт – Советская Гавань. Третий пункт, где может быть создан порт – Петропавловск-Камчатский. Нужен еще один порт между Владивостоком и Советской Гаванью – в Де-Кастри. Для того, чтобы построить и оборудовать эти порты и построить железную дорогу, нужно примерно 40 лет. Поэтому мы и хотим заключить договор с Китаем на 40 лет, на тот срок, который нам потребуется для того, чтобы создать собственные морские базы. После того, как это будет сделано, мы уйдем с Ляодунского полуострова и с КВЖД, нам они не нужны. Вот почему мы хотим заключить сейчас соглашение о КВЖД, ЮМЖД, Порт-Артуре и Дальнем.

Проекты договоров Молотов протянул Сун Цзвывэню. Но тот не сдавался.

Сун информировал Чан Кайши о том, что переговоры зашли в тупик. Чан провел совещание со своими советниками, после чего телеграфировал Суну инструкции: «Китай согласится признать независимость Монгольской Народной Республики после окончания войны, если Советский Союз полностью согласится уважать ее суверенитет и территориально-административную целостность. Советскому Союзу будет предложено совместное использование Порт-Артура, но не совместный контроль. Далянь будет объявлен свободным портом, но под управлением китайской администрации. Обе железные дороги будут эксплуатироваться совместно, но останутся китайской собственностью и под китайским суверенитетом. Советский Союз соглашается не оказывать никакой поддержки китайским коммунистам или мятежным элементам в Синьцзяне…».

Свою позицию Чан Кайши немедленно через Хёрли довел до Трумэна. «Генералиссимус сказал, что это „максимальные уступки“, на которые может пойти Китай… Генералиссимус очень хотел, чтобы о тех уступках, на которые он готов пойти, немедленно стало известно президенту».

В добавление Сун 9 июля получил от Чан Кайши телеграмму, в которой требовал ответа Москвы на три предложения: 1. «Китай согласен превратить Луйшунькоу (Порт-Артур – В.Н.) в морскую базу для совместного пользования ею обеими странами и объявить Далянь свободным портом, причем в обоих случаях установить двадцатилетний срок… Административная власть в Луйшунькоу и Даляне будет принадлежать Китаю. Китайская Восточная и Южно-Маньчжурская железные дороги будут являться собственностью Китая, а основные магистрали обеих железных дорог будут эксплуатироваться совместно двумя странами в течение 20 лет». 2. По Синьцзяну СССР окажет «Китайскому Правительству помощь в подавлении беспорядков вдоль советско-китайских границ». 3. «Всякая помощь – политическая, материальная или моральная, которую СССР будет оказывать Китаю, должна предоставляться исключительно Центральному Правительству». После того, как будет одержана победа над Японией, и цели, упомянутые в трех названных предложениях будут достигнуты, может быть поставлен вопрос о независимости Внешней Монголии (МНР) путем плебисцита ее народа.

С этим письмом Сун Цзывэнь пришел на четвертую беседу со Сталиным. И начал с длинных рассуждений о том, что Китай никогда не шел на территориальные уступки, даже когда Япония оккупировала Маньчжурию.

– Проводить параллель между Маньчжурией и Монголией нельзя, – заметил Сталин, – хотя бы потому, что население Маньчжурии состоит из китайцев, а в Монголии китайцев нет. В отношении Маньчжурии мы уже заявляли, что полностью признаем в ней суверенитет Китая. Что касается китайских коммунистов, то мы их не поддерживаем, не помогаем им и не думаем этого делать. Китай имеет только одно правительство, и если на его территории имеется еще второе правительство, то это внутренний вопрос Китая. Мы хотим действовать честно и заключить с Китаем союз. Что касается сроков совместного использования Порт-Артура, Дайрена и железных дорог, то указанный срок в 20 лет нас не устраивает. Мы готовы пойти на уступки и принять 30 лет. Что касается администрации Порт-Артура, в порту должен быть один хозяин. Из телеграммы Чан Кайши вытекает, что мы никакого права на железные дороги не имеем, и что Китай, предоставляя нам возможность пользоваться этими дорогами, оказывает, по существу, милость, в то время как эти дороги строились на русские деньги.