Текст книги "От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое"

Автор книги: Вячеслав Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 92 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Черчилль и выборы

Черчилль в начале лета был почти всецело поглощен своей избирательной кампанией. Он приготовил ударную предвыборную речь, которую 4 июня намеревался произнести по радио. Предварительно показал текст супруге и дочери. Обе умоляли опустить один абзац: «Ни одно социалистическое правительство, устраивающее всю жизнь и производство страны, не может позволить свободное, резко, четко обозначенное словесное выражение публичного недовольства. Оно должно будет обратиться к какой-либо форме гестапо». Черчилль призывал сограждан «оставить социалистических мечтателей с их утопиями и кошмарами. Давайте обратимся к тяжелой работе, ожидающей нас. Пусть дом, в который вернется воин, будет иметь скромное, но гарантированное процветание, пусть он будет огражден от несчастий, пусть британцы останутся свободными, чтобы создавать планы для себя и для тех, кого они любят».

Женская половина семейства Черчиллей верно поняла пагубность сравнения лейбористов с гестапо. Дочь Сара объясняла отцу: «Люди, которые голосуют за социалистов, исходят по существу не из своих идеалов или взглядов, а просто потому, что жизнь трудна для них, часто это неравная борьба, и они думают, что голосуя за лейбористов, они смогут облегчить свою ежедневную жизненную борьбу». Черчилль остался непреклонен, и напрасно.

Эту речь слушала студентка Оксфорда и активистка консервативной партии Маргарет Тэтчер, которая много лет спустя, уже уйдя с поста премьер-министра, напишет в своих мемуарах: «Я отчетливо помню, как сидела в студенческой комнате отдыха в Сомервиле, слушая по радио знаменитую (или печально известную) предвыборную речь Черчилля, где звучало, что социализм для своего укрепления создаст „некоего рода гестапо“, и думала: „Он слишком далеко зашел“. Как ни неопровержима была логика, связывавшая социализм и насилие, в тех обстоятельствах она не нашла поддержку».

Гестапо ему припомнят не раз. Когда в парламенте Черчилль объявит о планах отправиться в Германию на Потсдамскую конференцию, его спросили, «собирается ли он взять с собой гестапо?» Имея в виду лидера лейбористов Эттли.

Премьер энергично вел кампанию, словно позади не было шести лет войны. На специальном поезде он разъезжал по стране, делая ставку исключительно на свою личную популярность. 16 июня он выступил в одиннадцати городах, 27 июня – в десяти, 28 июня – в шести. Показывая на толпы народа, собиравшиеся, чтобы его послушать, он сказал секретарю Колвилу:

– Каждый, кто видит энтузиазм этих людей, не может иметь сомнения в результате выборов.

– Это было бы так, если бы это были президентские выборы, – ответил Колвил. Действительно, избирали не Черчилля. Шла межпартийная борьба в сотнях округов за парламентское большинство.

«Конечно, премьер-министр был чрезвычайно популярен в Англии, – замечала биограф Черчилля Франсуаза Бедарида, – но при этом его считали старым реакционером и человеком из прошлого… Мысли о возможном поражении у Черчилля даже не возникало, между тем он шел против течения и не осознавал, насколько сильна была в народе жажда обновления».

4 июля в него бросили петарду, которая взорвалась, не долетев. Отец неудавшегося террориста написал Черчиллю письмо с извинениями. Премьер-министр ответил: «Своими глупыми действиями ваш сын подвергал себя суровому риску. Если бы петарда взорвалась у моего лица, она повредила бы мои глаза, и я не смог бы защитить его от толпы. Я определенно надеюсь, что его карьера не пострадает, и он в конце концов будет верным сыном доброй Англии».

Лейбористы же во главе с Эттли сделали упор на насущных нуждах рядовых граждан и на будущем, назвав свою детальную предвыборную программу «Посмотрим в лицо будущему без страха!». Их основными лозунгами стали «Хлеб, работа, жилье»: пришло время реформ, победа поселила в сердцах граждан надежду на справедливое и гармоничное будущее, пора покончить с безработицей и трущобами.

Сара Черчилль наблюдала за отцом: «Он делал вид, что… примет выбор народа, каким бы тот ни был, но никто не сомневался, что в глубине души Уинстон Черчилль ни на йоту не верит, что не будет избран. Неужели английский народ после его абсолютного лидерства в столь трудные годы может предпочесть кого-то другого в мирное время?! Неужели сможет заменить свой собственный символ победы?

Отец взял с собой в Потсдам Эттли как возможного преемника, но едва ли верил, что это произойдет».

5 июля прошли всеобщие выборы, но подведение итогов – из-за сложности подсчета голосов размещенных в Европе военных – должно было состояться только 26 июля. Все дружно предсказывали консерваторам победу, но многоопытного премьера все же терзали опасения, как выяснится, небезосновательные.

В преддверии Потсдамской конференции Черчилль пребывал в депрессии и часто жаловался, что ему ничего не хочется делать. После завершения предвыборной гонки в Великобритании и перед встречей в Потсдаме Черчилль провел десять дней на берегу Бискайского залива. «Магия живописи, – пишет его дочь, – восстановила силы отца».

Но не только живопись была у него на уме. Черчилль инструктировал Монтгомери: «Проследите за тем, чтобы не были уничтожены германские исследовательские учреждения. Многое из этого аппарата может быть использовано нашими инженерами и учеными».

И, конечно, Черчилля не оставляли мысли о предстоявшей конференции.

6 июля он запрашивал посла в Вашингтоне лорда Галифакса: «Естественно, я с нетерпением ожидаю встречи с президентом. Я очень рад узнать, что президент рассчитывает на две или даже три недели, так как считаю, что независимо от событий в Англии весьма важно не проводить конференцию второпях. Крымская конференция была оборвана несколько резко. Здесь мы должны попытаться достигнуть урегулирования по многим вопросам, имеющим чрезвычайно большое значение, и подготовить почву для мирной конференции, которая, как надо полагать, будет проведена позже в этом же году или в начале весны».

На следующий день Галифакс отвечал: «Президент уже отправился в Потсдам, когда я получил Вашу телеграмму. Ваше послание будет переправлено ему на борт корабля… Я думаю, что американская тактика по отношению к русским будет состоять в том, чтобы с самого начала выражать доверие к готовности русских сотрудничать. Я полагаю также, что в отношениях с нами американцы будут скорее откликаться на аргументы, опирающиеся на опасность появления экономического хаоса в европейских странах, чем на более смелые указания об опасности появления крайне левых правительств или распространения коммунизма… В глубине души они все еще подозревают, что мы хотим поддерживать правые правительства или монархии ради самих правых правительств и монархий. Это ни в коем случае не означает, что они не будут готовы поддерживать нас против русских, когда это потребуется».

На Потсдамской конференции вклад СССР в победу над Германией для союзников становился уже историей, и изменение настроений точно описал британский министр иностранных дел Энтони Иден: «На предыдущих встречах в Тегеране и Ялте мы собирались с пониманием того, что Россия несла тяжелое бремя войны; и что ее жертвы и разрушения были гораздо больше, чем у нас или американцев. Но теперь все это было позади. Россия уже не теряет людей. Она не находится в состоянии войны с Японией, а уже требует в Китае больше, чем было согласовано раньше».

Ни на какое сочувствие или великодушие со стороны западных держав Советский Союз рассчитывать не мог.

Глава 10. Потсдам

16 июля. Понедельник

Еще до того, как Сталин вступил на перрон Берлинского вокзала, утром 16 июля впервые встретились Трумэн и Черчилль. Премьер-министр напишет в мемуарах: «Я горел желанием встретиться с государственным деятелем, с которым, несмотря на разногласия, у меня установились сердечные отношения благодаря переписке… На меня произвели большое впечатление его веселость, точная и яркая манера выражаться и явная способность принимать решения».

Трумэн в своих воспоминаниях довольно сухо скажет, что «не почувствовал, что встречался с незнакомым человеком. Я видел его несколько раз, когда он приезжал в Вашингтон на конференции с Рузвельтом, хотя тогда и не говорил с ним. У нас было несколько телефонных разговоров после того, как я стал президентом, и таким образом личный контакт был установлен… Никакие дела, связанные с конференцией, мы не обсуждали. Я сказал премьер-министру, что у меня есть повестка, которую я представлю на конференции, и спросил, есть ли у него повестка?

– Нет, она мне не нужна.

После этого мы коротко обсудили последние новости с Тихого океана.

Мне нравилось слушать, как он говорит. Но он не очень любил музыку – во всяком случае, ту, что нравилась мне».

На самом же деле тогда, в июле 1945 года, во взаимоотношениях двух лидеров все было не столь однозначно, и дело было вовсе не в музыкальных вкусах. «Трумэн был сердечен, но насторожен, так как Дэвис предупредил, что Черчилль все еще хочет втянуть его в войну с Советским Союзом», – пишет Энтони Бивер. Вначале оба они не очень понравились друг другу. Трумэн 16 июля записал в дневнике: «Он обаятельный и очень умный человек – имея в виду ум в английском смысле слова, не в кентуккийском – лошадином – смысле. Он высказал мне много ерунды о том, какая великая моя страна, и как он любил Рузвельта, и как он намеревается любить меня и т. д.». Столь же неоднозначной была не мемуарная оценка Черчиллем нового американского президента. «Вначале он показался немного туповатым, так как не желал вступать в дискуссии, твердо придерживался своей линии».

О появлении в Потсдаме Сталина в воспоминаниях Трумэна читаем: «Приезд маршала Сталина из Москвы задержался из-за перенесенного им сердечного приступа („heart attack“, можно перевести и как „инфаркт“ – В.Н.) – это был хорошо охраняемый секрет». Если это было так, то секрет был настолько хорошо охраняемым, что о нем не знал никто из ближайшего окружения Сталина и не узнали историки. Зато известно, что задержка была вызвана затянувшимися переговорами с китайским гоминдановским руководством.

Маршал Жуков был среди встречавших советского лидера. «16 июля специальным поездом должны были прибыть И. В. Сталин, В. М. Молотов и сопровождающие их лица. Накануне мне позвонил И. В. Сталин и сказал:

– Вы не вздумайте для встречи строить всякие там почетные караулы с оркестрами. Приезжайте на вокзал сами и захватите с собой тех, кого считаете нужным. Об охране на вокзале позаботится генерал Власик».

На перроне был и адмирал Кузнецов: «За полчаса до прибытия поезда на перроне собрались Г. К. Жуков, А. И. Антонов, А. Я. Вышинский и автор этих строк. Тщательно охраняемый вокзал был пуст. На фоне разрушенных зданий выделялся только что отремонтированный перрон. Мы сидели за небольшим столиком с телефонами, беседовали. Время от времени разговор прерывался: комендант докладывал о движении поезда.

Точно в назначенное время паровоз с несколькими вагонами подошел к платформе. Мы направились к тому вагону, в котором находился И. В. Сталин. Он вышел из вагона. Одет он был в свой обычный серый китель (хотя уже имел звание генералиссимуса), тепло поздоровался с нами».

Жуков тоже встречал Сталина около вагона. «Он был в хорошем расположении духа и, поздоровавшись, сказал:

– Чувствуется, наши войска со вкусом поработали над Берлином. Проездом я видел лишь десяток уцелевших домов.

А затем добавил:

– Так будет и впредь со всеми любителями военных авантюр.

Затем Сталин подошел к группе встречавших и поздоровался коротким поднятием руки, как он всегда это делал, здороваясь с теми, кому не подавал руки. Окинув взглядом привокзальную площадь, медленно сел в машину, а затем, вновь открыв дверцу, пригласил меня сесть рядом».

Сталина и Молотова привезли в отведенный им особняк. «И. В. Сталин обошел отведенную ему виллу и спросил, кому она принадлежала раньше. Ему ответили, что это вилла генерала Людендорфа. И. В. Сталин не любил излишеств в обстановке. После обхода помещений он попросил убрать ковры, лишнюю мебель», – замечал Жуков.

Дэвис хлопотал о встрече Сталина и Трумэна уже вечером 16-го. Советский лидер согласился, но заупрямился президент. Когда поздно вечером Трумэн поменял свое мнение, не захотел встречаться уже Сталин.

Предварительный проговор повестки конференции произошел в ходе встречи Молотова с Иденом в 18.00. Иден был настроен оптимистически.

– Консерваторы, наверное, надеются получить большинство в две трети голосов, – поинтересовался Молотов.

– Консерваторы были бы довольны получить перевес в сто голосов.

Собеседники явно не годились в Кассандры британской внутренней политики.

– Разрушения в Берлине колоссальные, никто до войны не мог себе представить, что так может быть разрушен большой город, – сказал нарком. – Однако немцы это заслужили.

– Согласен, – произнес Иден. – В начале войны Геринг любил посмеиваться над разрушениями английских городов.

– Геринг вел себя в начале войны очень хвастливо, но потом замолчал, не унимался лишь Геббельс, – заметил Молотов.

Договорились провести первое заседание на следующий день в пять вечера и взять за основу тот порядок, который был принят в Ялте. Молотов предложил советский список вопросов, который не вызвал возражений, Иден – английский. Молотов пожаловался на активность в Лондоне эмигрантского польского правительства Арцишевского уже после того, как Лондон признал правительство в Варшаве. Иден в ответ обрушился на Тито, который не выполнял соглашение о создании коалиционного правительства. Затем британский министр заговорил о жалобах турок, заставив Молотова пуститься в пространные объяснения:

– В 1921 году турки воспользовались слабостью советского государства и отняли у него часть Советской Армении. Армяне в Советском Союзе чувствуют себя обиженными. В силу этих причин мы и подняли вопрос о возвращении законно принадлежащих СССР территорий. Что касается вопроса о проливах, то советское правительство давно уже говорит о том, что Конвенция Монтре его не устраивает.

Идена эти аргументы не убедили.

Главным «именинником» в тот вечер был Трумэн. Он дождался того, ради чего откладывал открытие конференции союзников на середину июля. Произошло событие, изменившее мир, пожалуй, сильнее, чем сама Потсдамская конференция. В пустыне Аламогордо в штате Нью-Мексико утром по местному времени Соединенные Штаты взрывали ядерную бомбу.

Место для первого ядерного испытания Оппенгеймер подбирал еще весной 1944 года. Тогда он трое суток проболтался в военном грузовике по пустынным просторам на юге штата Нью-Мексико в компании гарвардского физика-экспериментатора Кеннета Бейнбриджа и нескольких армейских офицеров во главе с начальником службы безопасности Лос-Аламоса капитаном Пиром де Сильва. Ночью спали в кузове, опасаясь гремучих змей. Окончательное слово осталось за Бейнбриджем, который и выбрал участок в 96 км северо-западнее Аламогордо. Мексиканцы называли эту пустыню «Хорнада дель муэрто» – «Смертельный маршрут». Военные разметили квадрат 29 на 38 км и изгнали из него всех фермеров, благо их было немного. И начали строить полевую лабораторию и бункеры для наблюдения за испытанием.

За два дня до испытания Оппенгеймер, Буш, Конант и другие официальные лица прилетели в Альбукерке, где поселились в отеле «Хилтон».

Ближе к вечеру 15 июля начали наползать грозовые облака. Оппенгеймер подъехал к башне, на которой был установлен утыканный детонаторами металлический шар с ядерным зарядом. Башню эту со свойственным американцам цинизмом назвали «Тринити», то есть «Троица». Убедившись, что все было в порядке, ученый сел в машину и отправился на расположенное по соседству ранчо.

В напряженном ожидании его коллеги организовали тотализатор, поставив по доллару на свое предсказание относительно мощности взрыва. Теллер играл на повышение, предсказав 45 килотонн в тротиловом эквиваленте. Оппенгеймер поставил на скромные 3 килотонны. Ферми напугал военных, поставив на то, что взрыв подожжет атмосферу.

В ту ночь, когда и так никто не мог заснуть, сосем уж спать не дали… лягушки. Оппенгеймер напишет, что «все окрестные лягушки собрались в одном маленьком пруду рядом с лагерем, спаривались и квакали всю ночь». Сам он сидел в столовой, поглощая одну чашку кофе за другой и часто выкуривая сигареты. В какой-то момент достал томик Бодлера и попытался читать стихи.

Между тем по железной крыше застучал страшнейший ливень, за окном вспыхивали молнии. Ферми, опасаясь, что сильный ветер и дождь далеко разнесут радиоактивные осадки, предложил вообще отложить испытание.

Генерал Гровс поделится впечатлениями о самых запоминающихся моментах той ночи: «Прогноз погоды на утро 16 июля был не столь определенным, он был верен процентов на восемьдесят. В ночи разразились грозы, постоянно били молнии по всему району. Испытание должно было начаться в 04.00 часов, и на протяжении всей ночи поступали обращения от ученых отложить его из-за плохой погоды. Такая отсрочка могла привести к искажению данных испытания вследствие сложности повторной настройки механического оборудования. К счастью, мы отвергли предупреждения. Мы сохраняли спокойствие и бодрствовали всю ночь, надеясь на благоприятную погоду…

Проспав около часа, я встал в 01.00, и с этого времени был неотступно вместе с доктором Оппенгеймером до пяти часов утра. Естественно, он был очень нервным, хотя мысль его работала, как всегда, эффективно».

Старший метеоролог Хаббард заверял, что буря к рассвету утихнет. Он предложил сдвинуть время взрыва с четырех на пять часов утра. Гровс нервно мерил шагами столовую. Он ни за что не хотел откладывать испытания и перечислял доводы Оппенгеймера в пользу его проведения. А потом, опасаясь, что коллеги уговорят Оппенгеймера перенести испытание, Гровс увез его в центр управления, расположенный в Южном укрытии – в 9 км от «Тринити».

В 2.30 ночи обрушился ураганный ветер скоростью 50 километров в час, несший грозовые потоки воды. Хаббард продолжал предсказывать, что буря ненадолго.

– Если мы перенесем срок, – произнес Оппенгеймер, – я не смогу поддержать нужный тонус в людях.

Генерала не надо было уговаривать. «В 3.30 мы приняли решение, что можем взорвать заряд в 5.30, – вспоминал Гровс. – К четырем часам дождь прекратился, но все небо было закрыто тучами. Наше решение крепло по мере того, как время шло. В течение этих часов мы неоднократно выходили из контрольного пункта во мрак ночи взглянуть на звезды, чтобы понять, не становится ли та или иная из них ярче и заметнее. В 5.10 я оставил доктора Оппенгеймера одного и вернулся на главный наблюдательный пункт, который располагался в 17 тысячах ярдов от места взрыва.

В 5.10 из громкоговорителей центра управления прозвучал голос чикагского физика Сэма Аллисона:

– Отсчет времени – ноль минус двадцать минут».

Установилась полная тишина. Конант сказал, что он никогда не представлял, что секунды могут тянуться столь долго. Многие из людей в соответствии с приказами попытались прикрыть глаза тем или иным способом.

Бригадный генерал Томас Фаррел находился на наблюдательном пункте – в 10 тысячах ярдов к югу от точки взрыва. Вот его впечатления: «Обстановка в укрытии была настолько драматичной, что ее не передать словами. Вне и внутри укрытия находились до двадцати человек, занятых последними приготовлениями к взрыву. Это были: доктор Оппенгеймер, директор, вынесший на себе всю тяжесть научных исследований по разработке оружия из сырьевых материалов, полученных в Теннесси и Вашингтоне, и его ближайшие помощники – доктор Кистяковский, который работал над особыми взрывчатыми веществами; доктор Бейнбридж, который наблюдал за подготовкой к испытанию; доктор Хаббард, эксперт по погоде, и другие. Кроме них было несколько солдат, два-три армейских офицера и один военно-морской офицер. Укрытие было заставлено большим количеством оборудования и радиоустановками».

Начался отсчет времени до взрыва. Напряжение нарастало. Из воспоминаний очевидцев и участников ядерной программы известно: ученые чувствовали, что их расчеты верны и бомба обязательно взорвется, но все равно у каждого в глубине души все еще оставалось сомнение. Большинство присутствовавших – христиан, иудеев и атеистов – молились.

Оппенгеймер, когда наступил отсчет последних секунд, оперся о столб, чтобы не упасть, и неподвижно смотрел вперед. За две минуты до запланированного взрыва весь персонал лег лицом вниз ногами к эпицентру взрыва. Лег и Оппенгеймер, уткнувшись лицом в землю, произнеся при этом:

– Господи, как тяжки дела эти для сердца.

Прозвенел зуммер. В 5 часов 29 минут 45 секунд электрический заряд по проводам ушел на детонаторы. Все 32 запала сработали одновременно, сдавив плутониевый шар в центре бомбы.

Брат Оппенгеймера Фрэнк находился в тот момент рядом. Хотя Фрэнк лежал на земле, «свет начальной вспышки проник под веки, отражаясь от земли. Открыв глаза, я увидел огненный шар и почти сразу же – неземное, зависшее в небе облако. Оно было очень яркое и багровое». Фрэнк вспоминал, что его брат просто воскликнул:

– Сработало!

Предрассветную тьму разорвала вспышка, за ней последовала мощная взрывная волна и раздался оглушительный грохот. Свет «ярче полуденного солнца», рожденный взрывом мощностью 20 килотонн в тротиловом эквиваленте, был виден на расстоянии свыше 300 км, а гул докатился и до более отдаленных мест.

«Потом была эта невероятная, не имевшая аналогов, световая вспышка, – напишет генерал Гровс. – Мы все перевернулись на живот и посмотрели через темные очки на огненный шар. Сорок секунд спустя ударила взрывная волна и послышался звук взрыва, которые уже не могли испугать нас после того, как мы были ослеплены этим небывалой интенсивности светом. Доктор Конант подполз к нам, и мы пожали друг другу руки, обменявшись поздравлениями».

Над землей расцвел гигантский желто-оранжевый плазменный шар, из которого стало расти грибовидное облако. Вспышка была настолько яркой и долгой, что Джеймсу Конанту, наблюдавшему со смотровой площадки, показалось, что «огонь поглотил весь мир». Эдварду Теллеру пришло на ум такое сравнение: «будто в темной комнате раздвинули плотные шторы и в нее ворвался поток солнечного света». Несколько наблюдателей, стоявших за укрытием, чтобы увидеть световой эффект, были сбиты с ног взрывной волной.

Облако поднялось на высоту 12 километров. В радиусе полутора километров от эпицентра взрыва не осталось вообще никаких признаков жизни. Стальная башня, на которой находился заряд, испарилась, на ее месте образовалась воронка диаметром 300 метров. Стадо антилоп, которое паслось возле башни, аннигилировалось. Ни гремучей змеи, ни травинки. Радиацию увидеть не мог никто, но все понимали, что она там.

Лоуренс в красках описал общее настроение: «Мощный гром раздался через 100 секунд после мощной вспышки – первый крик новорожденного мира. Он заставил ожить притихшие, застывшие без движения силуэты, вернул им голос. Воздух наполнили громкие крики. Маленькие группы людей, стоявшие до этого, словно вросшие корнями в пустынную почву растения, пустились в пляс… Люди начали пожимать друг другу руки, хлопать друг друга по спине, смеяться счастливым детским смехом».

Импульсивный русский физик Кистяковский, брошенный на землю взрывной волной, стиснул Оппенгеймера в объятьях. И радостно потребовал свой выигрыш – десять долларов. Оппенгеймер достал бумажник, но он был пуст, и Кистяковскому пришлось подождать. По возвращении в Лос-Аламос Оппенгеймер публично вручит Кистяковскому десятидолларовую купюру со своим автографом.

Повернувшись к выходу, Оппенгеймер пожал руку Кену Бейнбриджу. Тот заглянул ему в глаза и произнес:

– Теперь мы все сукины дети.

Оппенгеймер тогда так не думал. Коллега обратил внимание на его победную поступь и осанку человека – хозяина своей судьбы. «Я никогда не забуду его походку, то, как он выходил из машины… Он шел как герой вестерна, важно так. Как человек, сделавший свое дело».

Много позднее Оппенгеймер расскажет: «Мы знали, что мир уже не будет прежним. Кто-то смеялся, кто-то плакал. Большинство молчали. Я вспомнил строчку из священного писания индусов „Бхагавадгиты“ – Вишну пытается убедить принца выполнить свой долг и, приняв, чтобы произвести на него впечатление, облик четырехрукого существа, говорит: „Теперь я смерть, разрушитель миров“. Полагаю, мы все так или иначе думали об этом».

Вернувшись в основной лагерь, Оппенгеймер поднял бокал бренди, чокнувшись с братом и генералом Фарреллом. Затем позвонил в Лос-Аламос и попросил секретаршу передать супруге – пусть она поменяет простыни. Это был условный сигнал жене, что испытание прошло успешно.

После возвращения в Лос-Аламос начался пир горой.

Результаты испытания превзошли самые оптимистичные ожидания. Атомная бомба стала реальностью.

В 7.30 вечера по берлинскому времени в Потсдаме министр обороны Симпсон получил из Вашингтона телеграмму: «Больного оперировали утром. Диагноз не вполне ясен, но результаты более чем удовлетворительны и уже превосходят ожидания. Необходим пресс-релиз для местных газет. Доктор Гровс доволен. Он возвращается [в Вашингтон] завтра. Сообщение придет по почте».

Трумэн в мемуарах напишет: «Самое секретное и самое дерзкое начинание в войне увенчалось успехом. Мы теперь обладали оружием, которое не только революционизирует войну, но также изменит курс истории и цивилизации… По мере того, как я читал послание от Симпсона, я понимал, что испытание не только оправдало самые оптимистические ожидания ученых, но и что Соединенные Штаты обладают ни с чем не сравнимой взрывной мощью».

Для американского президента это меняло очень многое. Трумэн, ехавший в Потсдам, чтобы добиться вступления СССР в войну с Японией, теперь думал о том, как бы минимизировать советское участие. «Думаю, что япошки сдадутся прежде, чем туда придет Россия, – пометил он в дневнике после получения сообщения из Аламогордо. – Уверен, что так оно и будет, когда над их родиной возникнет Манхэттен».

О том, что испытание будет, Сталин и Молотов знали – об этом заранее сообщили разведчики, называя, правда, другую дату – 10 июля.