Текст книги "От Второй мировой к холодной войне. Немыслимое"

Автор книги: Вячеслав Никонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 92 страниц) [доступный отрывок для чтения: 38 страниц]

Нас встретили командующий Днепровской флотилией В. В. Григорьев и советский комендант Потсдама. Участие моряков в боях за Берлин было, конечно, более чем скромным. Но все же приятно сознавать, что наши корабли и здесь повоевали.

Командование Днепровской флотилии приготовило для приехавших на конференцию моряков особняк неподалеку от Потсдама. Как рассказывали, он принадлежал богачу Адлону, владельцу фешенебельных отелей во многих европейских столицах… Я всего дня два прожил в этом особняке. Членов советской делегации разместили потом в Бабельсберге.

В Бабельсберге мы часто встречались с Антоновым, прилетевшим в один день со мной. Его уже больше всего занимали дальневосточные проблемы. Начальник Генерального штаба интересовался состоянием и готовностью Тихоокеанского флота.

– Возможно, в ближайшие дни вам тоже придется поехать туда, – предупредил он».

Трумэн и бомба

Президент Трумэн отправился в Потсдам в ожидании и предвкушении важного события – испытания ядерного оружия.

Любопытно, что Трумэн узнал об американской ядерной программе гораздо позже Сталина. В день инаугурации Трумэна наскоро прошло заседание кабинета министров. Дождавшись, когда коллеги покинули зал, Стимсон задержался, чтобы коротко, не вдаваясь в детали, проинформировать нового президента: США находятся накануне создания принципиально нового «взрывного устройства невероятной разрушительной силы». Так Трумэн впервые услышал об атомной бомбе. В это трудно поверить, но в тот день Сталин и Молотов были куда более информированы об американском ядерном проекте, чем президент Соединенных Штатов.

На следующий день, 13 апреля, Трумэн встретился с военной верхушкой: «Это было в одиннадцать, когда военный министр Стимсон и военно-морской министр Форрестол пришли вместе с генералом Джорджем Маршаллом – начальником штаба армии, адмиралом Эрнстом Кингом – командующим военно-морскими операциями, генерал-лейтенантом Барни Джилсом из ВВС и адмиралом Уильямом Леги, руководителем аппарата президента…

Их доклад мне был коротким и по делу. Германия, сказали они мне, не будет полностью повержена, по крайней мере, на протяжении шести месяцев. Япония не будет завоевана еще полтора года». Как видим, руководство американских вооруженных сил было настроено на долгую войну.

С другим настроением пришел в кабинет президента друживший с ним Джеймс Бирнс, бывший сенатор, а тогда директор Управления военной мобилизации. Именно он поведал Трумэну о деталях «Манхэттенского проекта» и о том, какие военные и дипломатические преимущества сулит его успех. По словам Трумэна, Бирнс рассказал ему, что «Соединенные Штаты завершают работу над взрывчатым веществом такой огромной силы, что оно в состоянии уничтожить весь земной шар». Бирнс, в отличие от Трумэна, неплохо ориентировался в международных делах. Он был участником Ялтинской конференции и даже вел ее стенограмму. И его взгляды сильно отличались от рузвельтовских по многим из обсуждавшихся в Крыму вопросов. Ободряющая информация о скором появлении «победоносного оружия» существенно упрощала для Трумэна восприятие международных и военно-политических проблем. Он был согласен с Бирнсом: атомная бомба создается для того, чтобы ее использовать.

В мемуарах Трумэн напишет: «Я узнал об этом предприятии только после того, как стал президентом, когда военный министр Стимсон поведал мне полную историю. Он сказал мне тогда, что проект близок к завершению и бомбу можно ожидать в течение следующих четырех месяцев. Также по его предложению я создал комитет из лучших людей и попросил их исследовать со всей тщательностью последствия, которые новое оружие может иметь для нас.

Министр Стимсон возглавлял группу как председатель, другими членами были Джордж Харрисон, президент нью-йоркской Life Insurance Company, который был специальным помощником военного министра; Джеймс Бирнс как мой личный представитель; Ральф Бард – заместитель министра флота; заместитель госсекретаря Уильям Клейтон; и трое самых выдающихся ученых – доктор Вэнивар Буш – президент Института Карнеги в Вашингтоне и директор Управления научных исследований и развития; доктор Карл Комптон – президент Массачусетского технологического института; и доктор Джеймс Конант – президент Гарвардского университета и председатель Национального комитета оборонных исследований.

Этому комитету помогала группа ученых, среди которых наиболее значимыми из числа занятых разработкой атомной бомбы были доктор Оппенгеймер, доктор Артур Комптон, доктор Э. О. Лоуренс и родившийся в Италии доктор Энрико Ферми».

Ядерный фактор уже зримо влиял на дипломатию. Резкий тон разговора Трумэна с Молотовым в Белом доме 23 апреля посол в США Андрей Андреевич Громыко, и прежде общавшийся с Трумэном, объяснял именно этим: «Раньше, до окончания войны, до кончины Рузвельта, Трумэн хотел создать о себе хорошее впечатление в Москве. Но уже на беседе с Молотовым его как будто подменили». Главной причиной такой перемены Громыко считал атомную бомбу: «Трумэну явно казалось, что, получив в руки такое оружие, Америка сможет диктовать свою волю Советскому Союзу».

О личной встрече с президентом попросил Стимсон, и 25 апреля он получил аудиенцию. О содержании беседы говорит подготовленный к ней меморандум военного министра:

– Не позже, чем через четыре месяца мы, судя по всему, завершим производство самого ужасного оружия, когда-либо известного в человеческой истории, один боеприпас которого может уничтожить целый город. Однако абсолютно очевидно, что мы не в состоянии сохранить за собой эти преимущества на неопределенное время, так как различные исходные данные, связанные с открытием секрета атомной бомбы и ее производством, хорошо известны многим исследователям во многих странах, хотя немногие ученые сейчас знакомы с процессом в целом. Весьма вероятно, что в будущем бомба может быть изготовлена и малыми странами, и даже группами людей или в более короткий срок большой страной.

Стимсон предлагал создать международный контрольный орган, который бы распоряжался ядерным оружием, систему инспекций, и «это понятно предполагало еще невиданную, высочайшую степень интернационализации политического мышления всего мирового сообщества». Трумэна идеи международного контроля совсем не вдохновили. В отличие от идеи использовать бомбу для ускорения окончания войны.

Трумэн 2 мая начал консультации, продолжавшиеся и следующие два дня, которые «касались организационных вопросов, связанных с формированием Временного комитета (Interim Committee), призванного в обстановке абсолютной секретности вынести заключение по поводу использования атомной бомбы». Как позднее вспоминал Трумэн, «Бирнс обрисовал такую перспективу: „В конце войны бомба вполне могла бы позволить нам диктовать наши собственные условия“».

В мае была сформирована специальная авиационная группа № 509 под командованием воздушного аса полковника Поля Тиббетса, блестяще проявившего себя на рискованных испытаниях новых стратегических бомбардировщиков Б-29. Пока летчики полковника Тиббетса, которым не сообщали, к какой миссии их готовят, отрабатывали точное бомбометание, в Вашингтоне продолжались напряженные политические дискуссии.

Трумэна информировали, что многие ученые, занятые в «Манхэттенском проекте», прежде всего Лео Сциллард, выступают против военного использования атомной бомбы. Говорили, что Эйнштейн написал Трумэну (что сомнительно): «Я не знаю, каким оружием будет вестись третья мировая война, но четвертая – палками и камнями».

Ученые рекомендовали осуществить показательные взрывы, пригласив на них наблюдателей из союзных и нейтральных стран, а затем предъявить ультиматум Японии, и только после вероятного отказа Японии капитулировать осуществить атомную бомбардировку одного-двух городов этой страны.

Сцилард, которому в свое время так и не удалось встретиться с Рузвельтом, добился аудиенции у Трумэна, которая была назначена на 25 мая. Накануне он отправил Оппенгеймеру послание, где высказывал опасение: «Если соперничество в производстве атомных бомб не удастся предотвратить, будущие перспективы нашей страны нельзя назвать хорошими… Я сомневаюсь в разумности раскрытия наших карт путем использования атомных бомб против Японии». Оппенгеймер на письмо не ответил.

Двадцать пятого мая Сцилард был в Белом доме с двумя коллегами – Уолтером Бартли из Чикагского университета и Гарольдом Юри из Колумбийского. Но там им объявили, что президент перенаправил их к Бирнсу, которого вскоре должны назначить госсекретарем. Трумэн не удосужился их принять. Ученые понуро покинули Белый дом и отправились к Бирнсу домой в Спартанберг, Южная Каролина. Встреча закончилась к взаимному разочарованию. Сцилард попытался доказать, что применение ядерной бомбы против Японии может иметь последствием превращение СССР в ядерную державу. Но Бирнс даже не дослушал:

– Генерал Гровс сказал мне, что у России нет урана.

– Нет, у Советского Союза очень много урана, – пытался возразить Сцилард.

Тут Бирнс заявил, что использование бомбы против Японии подтолкнет Москву к выводу войск из Восточной Европы.

– Ну, вы ведь родом из Венгрии и не хотели бы, чтобы русские оставались в Венгрии бесконечно.

Сцилард был буквально «ошарашен расчетом на то, что угроза бомбой сделает Россию покладистее… Мы можем вступить в гонку вооружений между Америкой и Россией, и она закончится уничтожением обеих стран. Мне в тот момент было не до волнений о том, что могло случиться с Венгрией». Ученый покинул Спартанберг в печали. «Я редко бывал, – писал он, – так подавлен, как в ту минуту, когда мы вышли из дома Бирнса и направились к вокзалу».

Вернувшись в Вашингтон, настойчивый Сцилард связался с Оппенгеймером, у которого как раз была запланирована встреча со Стимсоном. Оппенгеймер, хоть и считал Сциларда назойливой мухой, согласился повидаться. Венгр высыпал весь набор своих аргументов, на что Оппенгеймер ответил:

– Атомная бомба – дерьмо.

– Что вы имеете в виду? – удивился Сцилард.

– Ну, это оружие не имеет военного смысла. Оно наделает много шума, очень много шума, но бесполезно для войны. Если бомбу решат сбросить, то русских следует заранее об этом предупредить.

Сцилард возразил:

– Если попросту сообщить Сталину о новом оружии, то эта новость сама по себе не предотвратит гонку вооружений после войны.

– Ну, – не отступал Оппенгеймер, – вы считаете, что если русским рассказать о наших планах заранее и потом сбросить бомбу на Японию, то русские нас поймут?

– Очень даже хорошо поймут.

Это был разговор глухого со слепым, который ничем не закончился. Следующие недели Сцилард посвятил тому, чтобы поднять голос хотя бы горстки ученых-ядерщиков против применения атомного оружия по гражданским объектам.

Так называемый временный комитет Стимсона, созданный Трумэном специально для обсуждения ядерной политики, заседал 31 мая. Повестка дня была сознательно неопределенной, вопрос о применении бомбы против Японии в ней не значился.

Стимсон заявил о своей личной ответственности перед президентом за военные дела и дал понять, что решение об использовании бомбы – прерогатива самого Трумэна, а мнение создававших ее ученых никого не волнует. Но при этом признал революционные последствия новейшего изобретения:

– Бомба – не просто новый вид оружия, это революция в отношениях человека и вселенной. Она может превратиться во Франкенштейна, который сожрет всех нас, или обеспечит мир во всем мире. В любом случае ее важность выходит далеко за рамки нужд текущей войны.

После чего военный министр предложил обсудить перспективные разработки атомного оружия. Оппенгеймер заявил, что за три года удастся создать заряд мощностью от 10 до 100 млн тонн тротила. Лоуренс предложил:

– Нужно подготовить приличный запас бомб и материалов для них. Если мы хотим по-прежнему идти впереди всех, стоит выделить больше денег на расширение производства ядерных материалов.

Эта инициатива Лоуренса встретила полное одобрение. Но дальше слово вновь взял Оппенгеймер. Прозвучало неожиданно:

– Манхэттенский проект всего лишь пожинал плоды прежних исследований. Призываю министра Стимсона распустить научных сотрудников после окончания войны, позволив им вернуться в свои университеты и лаборатории, чтобы избежать стерильности режимной работы.

Ванневар Буш согласился:

– Следует оставить лишь костяк нынешнего коллектива и отправить как можно больше ученых заниматься исследованиями в более широкой и свободной манере.

Комптон и Ферми также поддержали Оппенгеймера, Лоуренс выступил категорически против. Стимсон поинтересовался невоенным потенциалом проекта. Вновь заговорил Оппенгеймер:

– До сих пор нашей непосредственной заботой было сокращение длительности войны. Однако следует понимать, что фундаментальные знания в области ядерной физики широко распространены во всем мире. США поступили бы мудро, предложив свободный обмен информацией об использовании атома в мирных целях. Если бы мы предложили обмен информацией еще до применения бомбы, это значительно укрепило бы наши нравственные позиции.

Симпсон принял подачу:

– В будущем могут понадобиться меры самоограничения. Я допускаю возможность создания международной организации, гарантирующей полную свободу для ученых. Возможно, бомбу в послевоенном мире мог бы контролировать международный управляющий орган с правом проводить инспекции.

Ученые согласно закивали. Но здесь молчание прервал генерал Маршалл:

– Предлагаю не слишком верить в эффективность механизма инспекций. Моя главная тревога – Россия.

Буш и Конант первыми затронули болевую точку – как долго США смогут сохранить монополию на атомное оружие. Они оба в тот момент исходили из того, что Советскому Союзу потребуется длительное время для создания собственной бомбы. Комптон считал, что шесть лет, Гровс – 20 лет.

– Никто не знает, – вступил Оппенгеймер, – каковы достижения русских в области атомных вооружений. Тем не менее я надеюсь, что братство интересов в научной среде поможет найти правильное решение. Россия всегда дружелюбно относилась к науке. Может, стоит начать с ними разговор в осторожной манере и объяснить, чего мы достигли, не открывая подробностей наших производственных усилий. Мы могли бы сказать, что вклад в проект вносила вся страна, и выразить надежду на сотрудничество с ними в этой области. Твердо убежден – нам не следует предвосхищать реакцию русских в этом деле.

Несколько неожиданно Оппенгеймера поддержал Маршалл:

– История отношений Москвы и Вашингтона отмечена чередой обвинений и контробвинений. Однако большинство этих утверждений оказались голословными. Можно не бояться, что русские, узнав о проекте, передадут информацию японцам. Соединенным Штатам не следует бояться того, что русские получат информацию о Манхэттенском проекте. Более того, это будет означать признание реальностей, возникших на основе военного сотрудничества и новых межгосударственных отношений США и СССР. Почему бы не пригласить двух известных русских ученых побывать на испытательном полигоне в Аламогордо, когда там в один из июльских дней будет взорвано экспериментальное устройство – первая атомная бомба?

По кабинету прошел тревожный шумок. С мнением высшего военного чина США тут же не согласился Бирнс, лично представлявший Трумэна во временном комитете:

– Если США передадут Советскому Союзу информацию о бомбе даже в самых общих чертах, Москва немедленно потребует права на вступление в англо-американский атомный клуб.

Бирнс уже видел бомбу как инструмент американской дипломатии и категорически настаивал на сохранении секретности, утверждая, что дипломатическая ценность бомбы резко снизится, если Сталину станет о ней известно до того, как она будет использована.

– Соединенные Штаты должны как можно дальше продвинуться вперед в производстве и исследованиях ядерного оружия для обеспечения первенства, предпринимая одновременно усилия для улучшения политических отношений с Россией.

Никто не решился возразить Бирнсу. Артур Комптон заметил:

– Соединенные Штаты должны сохранить свои господствующие позиции в сфере атомных вооружений, одновременно стремясь к политическому соглашению с СССР.

На этой противоречивой ноте комитет сделал перерыв на обед. За столом разговор зашел об использовании бомбы против Японии, который продолжился и после перерыва. Кто-то сказал, что одна атомная бомба окажет на Токио большее воздействие, чем массированные бомбардировки с воздуха. Оппенгеймер согласился и добавил:

– Зрительный эффект ядерного взрыва будет колоссален. Взрыв будет сопровождаться яркой вспышкой и достигнет в высоту от трех до шести километров. Нейтронный эффект будет опасен для всего живого в радиусе не менее километра.

Как записано в протоколе заседания, «были рассмотрены цели различного типа и воздействие на них». Стимсон подвел итог, суммировавший обмен мнениями:

– Мы не должны давать японцам никакого предупреждения. Удар не должен быть нацелен лишь на гражданский объект, но должен произвести глубокое впечатление на психику как можно большего числа жителей. Наиболее приемлемой целью был бы жизненно важный военный завод с большим количеством работников и плотно окруженный рабочими кварталами.

Последняя идея принадлежала Конанту, ректору Гарварда. Так целью первой в истории атомной бомбардировки было выбрано гражданское население.

Возражавших не было. Оппенгеймер даже начал обсуждать новую тему:

– Не стоит ли нанести несколько ядерных ударов одновременно. Одновременный сброс нескольких бомб вполне осуществим.

Идею отмел генерал Гровс, который не хотел дожидаться того момента, когда на его руках окажется сразу несколько бомб. И поднял животрепещущий вопрос:

– Программа с самого начала страдала от участия в ней ученых с подозрительными взглядами и сомнительной благонадежностью. Сцилард, как мне доложили, только что пытался встретиться с Трумэном и убедить его отказаться от применения бомбы. Прошу занести в протокол решение предпринять после бомбардировки меры по отстранению таких ученых от дальнейшей работы над проектом.

Против чистки тоже никто не возразил. На том и порешили. Не информировать Москву о Манхэттенском проекте и не предупреждать японцев о ядерной бомбардировке. Применение атомной бомбы рассматривалось как законная, не противоречащая общепринятым принципам ведения войны акция. Япония должна была понести возмездие за Пёрл-Харбор. А бомбардировки предотвратят гибель тысяч американских солдат.

Общий вывод для президента на следующий день сформулировал Бирнс: «Признавая, что окончательный выбор объекта является преимущественно делом военных, комитет считает, что бомба должна быть сброшена на Японию как можно скорее; она должна быть сброшена на военный завод, окруженный жилищами рабочих; атомная бомбардировка должна быть произведена без предварительного предупреждения».

Бирнс вспоминал о состоявшемся разговоре: «Мистер Трумэн сказал мне, что он глубоко размышлял над этой проблемой в течение многих дней после того, как ему доложили об исследованиях, проводимых комитетом, и об альтернативных планах, находившихся на рассмотрении, и был вынужден признать, что альтернативы придется отвергнуть и что он согласен с теми рекомендациями комитета, о которых я ему докладывал».

Известный американист Виктор Леонидович Мальков в связи с этим замечал: «Будущий госсекретарь обнародовал принципы новой внешнеполитической доктрины, базирующейся на опережающие все остальные страны достижения в ядерной физике и производстве атомного оружия. При таком подходе мораль и право становились элементами второстепенными, самодовлеющее значение обретала идея перманентного сохранения абсолютного превосходства в новейших системах массового поражения».

Стимсон 1 июня также доложил выводы Временного комитета Трумэну, который запомнил: «Их рекомендацией было, чтобы бомба была использована против врага, как только это можно будет сделать. Они также рекомендовали, чтобы она была применена без специального предупреждения и против цели, которая сразу ясно покажет ее уничтожающую силу… „Мы не можем представить, чтобы какая-либо техническая демонстрация могла бы привести к концу войны; мы не видим никакой приемлемой альтернативы прямому военному использованию“».

Трумэн в мемуарах удивительно мало говорит о бомбе и особенно о моральных аспектах ее применения и своих моральных терзаниях. Все-таки предстояло одним приказом убить сотни тысяч людей – стариков, женщин, детей. Трумэн сваливал все на мнения экспертов и военную необходимость сохранить жизни американских солдат. Одно из редких откровений в мемуарах: «Окончательное решение о том, применять ли атомную бомбу и когда это сделать, принадлежало мне, пусть насчет этого никто не заблуждается. Я рассматривал бомбу как военное оружие, и никогда у меня не было каких-либо сомнений, что я должен ее применить. Высшие военные советники президента рекомендовали ее использование, а когда я разговаривал с Черчиллем, он безапелляционно сказал мне, что он поддерживает использование атомной бомбы, если она способна помочь закончить войну».

Вспоминал адмирал Леги: «Бирнс зашел ко мне домой вечером 4 июня, чтобы обсудить итоги проведенного изучения. Он был более оптимистично настроен, чем я, в отношении перспективы успеха в окончательном создании и применении этого нового оружия».

Стимсон 6 июня вновь встречался с Трумэном. Решение сохранить в секрете от Советского Союза сведения о бомбе до того момента, пока она «не будет успешна сброшена на Японию», было подтверждено. Военный министр услышал от Трумэна, что тот настоял на созыве конференции в Потсдаме не ранее 15 июля, «дабы мы получили дополнительное время».

Меж тем в Чикаго группа ученых по инициативе Сциларда создала неформальный комитет, озаботившийся последствиями применения бомбы. В июне «чикагская семерка» подготовила 12-страничный доклад, названный «Доклад Франка», по имени нобелевского лауреата Джеймса Франка. Основной вывод заключался в нецелесообразности атомной бомбардировки Японии.

«Может оказаться очень трудным убедить мир в том, что страна, которая оказалась способной тайно изготовить и неожиданно обрушить на головы людей оружие, столь же неразборчивое, как и немецкие самолеты-снаряды, но в миллион раз более разрушительное, заслуживает доверия к декларируемому ею стремлению владеть таким оружием при наличии международного соглашения… Если же правительство приняло решение продемонстрировать в ближайшее время атомное оружие, то ему следовало бы прислушаться к голосу нашей общественности и общественности других стран, прежде чем решиться применить это оружие против Японии. В этом случае и другие нации разделили бы с нами ответственность за столь роковое решение».

Рекомендовали провести демонстративный взрыв либо в пустыне, либо на необитаемом острове, пригласив туда представителей ООН. «Чикагская семерка» также предсказывала, что в результате углубления взаимного недоверия отношения между Россией и США неизбежно войдут в фазу открытой конфронтации с непредсказуемым финалом. Советскому Союзу, говорили они, потребуется лишь три или четыре года, чтобы нарушить атомную монополию Америки.

Франк отправился с докладом в Вашингтон к Стимсону. В Пентагоне ученому наврали, что военного министра не было в городе, но доклад забрали. До Трумэна он так и не дойдет. Военные засекретили доклад, хотя дали ознакомиться с ним Оппенгеймеру.

Тот собрал в Лос-Аламосе экспертную группу, пригласив также Лоуренса, Комптона и Энрико Ферми. Обсуждали и окончательный вариант рекомендаций временному комитету, и «Доклад Франка». Комптон поддержал идею провести не смертоносную, на людях, а показательную демонстрацию ядерной бомбы. Оппенгеймер предпочел слушать. У него росло ощущение великой цели – пополнить военный арсенал американской демократии оружием такого рода, которое сделает ее непобедимым бастионом, способным сокрушить любого противника.

16 июня Стимсон получил из Лос-Аламоса рекомендации экспертной группы за подписью Оппенгеймера «по немедленному применению ядерного оружия». Там содержалась рекомендация еще до применения бомбы информировать Великобританию, Россию, Францию и Китай о существовании ядерного оружия и «предложить им высказаться о формах сотрудничества, чтобы извлечь из этого события пользу для улучшения международных отношений». Оппенгеймер также констатировал, что среди его коллег существовали разногласия относительно первого применения бомбы. «Те, кто выступает за чисто техническую демонстрацию, желают запрета на применение ядерного оружия и опасаются, что использование этого оружия причинит вред нашей позиции на будущих переговорах».

Сознавая, что большинство ученых-создателей бомбы склонялись в пользу демонстративного испытания, Оппенгеймер тем не менее поддержал позицию тех, кто указывал «на возможность спасения жизней американцев, которую дает прямое военное применение… Мы не в состоянии предложить техническую демонстрацию, способную поставить точку в войне. Мы не видим приемлемой альтернативы немедленному боевому применению».

18 июня у президента состоялось совещание с высшими военными руководителями по вопросу о завершении войны на Тихом океане. Трумэну оно давало возможность прозондировать позицию верхушки военных, часть которых не верила в реальность победы малой кровью, считая «Манхэттенский проект» сплошным надувательством, другая – боялась негативно повлиять на боевой дух войск, возбуждая ложные надежды разговорами о сверхоружии, третья испытывала моральные терзания по поводу применения бомбы.

Доклад делал Маршалл. Подтверждалось решение начать операции на территории Японии путем высадки союзных войск на третьем по величине острове Японского архипелага Кюсю в октябре 1945 года. В операции «Олимпик» должны были участвовать свыше 750 тысяч американских и несколько сотен тысяч британских военнослужащих. Захват Кюсю рассматривался как первый шаг, вслед за этим намечалась высадка на Хонсю, где расположена и столица страны Токио. Трумэн писал: «Оценивалось, что потребуется время до осени 1946 года… Генерал Маршалл сказал мне, что заставить врага сдаться на его родной земле может стоить жизни полумиллиону американцев».

После доклада Маршалла присутствующими овладело странное стеснение. Выступавшие поочередно участники совещания тщательно обходили тему атомной бомбы, хотя среди них не было ни одного, кто не знал бы о «Манхэттенском проекте». Скорее, просто никто из находившихся тогда в Овальном кабинете не хотел брать на душу смертный грех массового убийства. Завершал список выступавших заместитель военного министра Макклой. Трумэн спросил его, нет ли решения, альтернативного предложенному в докладе Маршалла. Поймав разрешающий взгляд Стимсона, Макклой заявил, что реальной альтернативой повторению неудачной высадки американцев на Окинаве в апреле 1945 года могла быть только атомная бомба:

– С какой стати платить японцам вежливостью за разбойное нападение на Пёрл-Харбор? Секретность, скрытность, внезапность!

Эти преимущества не могут быть разменяны на стародавние и плохо вяжущиеся с тотальной войной понятия чести и человеколюбия. Трумэн, быстро положив конец разноголосому хору возражавших, просто попросил Макклою подготовить проект ультиматума Токио, но без упоминания о бомбе. Японцы не должны были ни о чем знать.

Так 18 июня было предрешено военное использование – без предупреждения – атомной бомбы против Японии. И получалось, что сделано это было не единолично президентом, а в присутствии всего высшего командования армии и флота. Трумэна после этого уже не могли интересовать никакие другие экспертные решения и рекомендации.

Когда 21 июня под председательством советника военного министра Джорджа Гаррисона собрался на свое последнее заседание Временный комитет, для Белого дома это имело уже ритуальное значение. Комитет проштамповал рекомендации Совета научных консультантов от 16 июня, скорректировав лишь идею предварительного оповещения трех стран: России, Франции и Китая. Последние две было решено не упоминать. Была высказана идея включить проблему атомного оружия в контекст будущих советско-американских переговоров.

«В июне и до середины июля 1945 г. Трумэн окончательно остановил свой выбор на двойном решении, – справедливо замечал Мальков. – Придя без колебаний к выводу о необходимости применения атомной бомбы против Японии (чем скорее, тем лучше), он надеялся таким образом решить сразу несколько труднейших задач: во-первых, сделать ненужным дорогостоящее и рискованное вторжение на Японские острова, избежав больших потерь армии США в живой силе; во-вторых, обеспечить предотвращение вмешательства в войну в больших размерах (или полностью) Советского Союза, что неминуемо после капитуляции Японии привело бы к претензиям Сталина на особую роль на Дальнем Востоке и в Китае в частности; в-третьих, снять вопрос о переброске американских войск из Европы на Дальний Восток, т. е. обеспечить баланс сил на Европейском континенте и тем самым остановить дальнейшее распространение советского влияния.

Но испытание атомной бомбы могло окончиться неудачей. На этот случай Трумэн предусмотрел сохранение в силе договоренности со Сталиным о вступлении СССР в войну с Японией…»

В начале июля Эдвард Теллер передал Оппенгеймеру текст петиции, родившейся по инициативе Сциларда и распространявшейся на объектах Манхэттенского проекта. В ней содержался призыв к Трумэну не использовать атомное оружие против Японии до предъявления ей ультиматума с условиями капитуляции: «Соединенные Штаты не должны прибегать к использованию ядерных бомб на этой войне без опубликования предъявленных Японии подробных условий сдачи и сознательного отказа Японии от их выполнения». Под петицией стояли 155 подписей участников ядерного проекта. Под протестом против петиции подписались двое.

Оппенгеймер, увидев текст, не на шутку разозлился и разнес Сциларда и его сторонников:

– Что они соображают в психологии японцев? Как они могут судить о правильном способе окончания войны? Подобные решения должны принимать такие люди, как Стимсон и генерал Маршалл.

«Наш разговор был короток, – читаем в мемуарах Теллера. – Его резкие отзывы о моих близких друзьях, нетерпение и горячность сильно меня расстроили. Но я с готовностью принял его решение». После чего Теллер написал Сциларду: «То, что мы работали над этой ужасной штукой, – чистое совпадение. И это не дает нам права решать, как она должна использоваться».

Второго июля Стимсон был в Белом доме, чтобы представить Трумэну проект обращения к народу в связи с планируемой атомной бомбардировкой, зачитать которое Трумэну предстояло не до, а после атомной атаки. Не обошли собеседники и вопрос о том, какому японском городу предстояло стать первым объектом для атомной атаки.