Текст книги "Наваждение"

Автор книги: Всеволод Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

XVIII

Темная, дождливая ночь охватила меня сыростью и порывами вѣтра. Я помню, что низко висѣли густыя тучи; но не помню, какъ шелъ я, что думалъ и что чувствовалъ. Придя домой, я сѣлъ за письменный столъ, началъ было писать, потомъ читать, но ничего не могъ… Не помню, сколько прошло времени, – можетъ быть, часъ, а можетъ быть, нѣсколько минутъ, – не помню. Я сидѣлъ неподвижно, и вотъ тутъ-то меня охватило то ужасное ощущеніе, вспоминая о которомъ, я и теперь холодѣю.

Оно подкралось ко мнѣ какъ-то незамѣтно, завладѣло мною сразу, сейчасъ-же вслѣдъ за полнѣйшимъ бездумьемъ и легкою дрожью, пробѣгавшею по всему тѣлу. Когда я созналъ его – было уже поздно. Я почувствовалъ, что уже никакой силой воли не разгоню его, что борьба напрасна.

Предсказаніе Зины исполнилось: я начинаю умирать, «умирать по настоящему, мучительною смертью», какъ она предрекла мнѣ.

Напрасно пытаюсь я передать въ словахъ это ощущеніе медленной агоніи. Она началась безконечно холоднымъ сознаніемъ моей полной одинокости, одинокости не въ безпредѣльномъ пустомъ пространствѣ, а напротивъ, въ громадномъ мірѣ, кишащемъ разнообразнѣйшею жизнью. Этотъ живой, цѣльный міръ окружалъ меня, но не имѣлъ со мною ровно ничего общаго. Я видѣлъ и понималъ, какъ блестящія нити матеріи, по которымъ струилась эта міровая жизнь, распредѣлялись причудливыми, но математически правильными формами, обусловливавшими ихъ взаимное равновѣсіе и соотношеніе. Только одно мѣстечко громаднаго міра, то мѣстечко, въ которомъ трепетало мое существованіе, было прорваннымъ, или, вѣрнѣе, еще недодѣланнымъ. И мнѣ уже видѣлись со всѣхъ сторонъ концы блестящихъ нитей, стремившихся также правильно размѣститься и закончиться на мѣстѣ, занимаемомъ мною. И, разумѣется, я долженъ былъ уничтожиться, чтобы не мѣшать общей гармоніи. Вѣдь, не могъ-же я, одинъ я, удерживать за собою это недодѣланное мѣсто всемірной паутины!..

Вотъ какое невозможное, но тѣмъ не менѣе совершенно яркое, опредѣленное представленіе сложилось въ моемъ мозгу и въ моемъ чувствѣ. Мнѣ казалось, что уже раскаленные, острые концы этихъ нитей вонзаются въ меня по всѣмъ направленіямъ. Я вскочилъ и остановился посреди комнаты. Свѣчи, зажженныя въ канделябрѣ на столѣ, почему-то потухли; можетъ быть, я самъ безсознательно затушилъ ихъ. Я остался въ темнотѣ и сейчасъ-же замѣтилъ, что я не одинъ, что въ двухъ шагахъ отъ меня, на моемъ турецкомъ диванѣ, кто-то есть; мнѣ слышался чей-то тихій, неопредѣленный шепотъ.

Мои ноги подкашивались, въ груди давило. Я медленно подошелъ къ дивану и протянулъ руки. Я почувствовалъ чьи-то мягкіе волосы, нѣжное, гладкое женское лицо. Я понялъ, что это была Зина. Но она была не одна, – она кому-то тихо шептала на ухо, и этотъ кто-то былъ отъ нея такъ близко, какъ былъ и я на маленькомъ диванѣ въ ея гостиной. Мнѣ не нужно было допытываться кто онъ, я узналъ его сразу, по одному ужасу, охватившему меня. Это былъ онъ, тотъ таинственный человѣкъ, которымъ она меня мучила – это былъ Рамзаевъ.

Я крикнулъ безумнымъ голосомъ, кинулся впередъ и потерялъ сознаніе.

* * *

Не знаю, сколько времени продолжался мой обморокъ. Я очнулся на коврѣ предъ диваномъ и долго еще не могъ пошевельнуться и лежалъ въ темнотѣ и тишинѣ. Наконецъ, совсѣмъ машинально приподнялся, зажегъ свѣчу, прошелъ въ спальню и, странное дѣло, заснулъ, какъ убитый.

Проснулся я поздно. Вчерашняго ощущенія слабости, разбитости, какъ не бывало. Я даже удивлялся своей бодрости, своей силѣ. Только внутри меня оставалась все та-же тоска, тотъ-же отвратительный туманъ носился предо мною. Я хорошо помнилъ весь этотъ страшный вечеръ, эту невыносимую галлюцинацію. Какъ все въ ней было живо, ясно, отвратительно… «Нѣтъ, такъ не можетъ продолжаться! – думалъ я: – такъ съ ума сойти можно?.. Нужно бѣжать, бѣжать и покончить разомъ…»

Что-жъ такое, что все перепуталось, что я потерялъ счетъ днямъ и позабылъ прежніе интересы моей жизни? Что-жъ такое, что всѣ близкіе мнѣ люди куда-то провалились, а въ ихъ платье облеклись какіе-то отвратительныя чудовища, которыя меня дразнятъ и сживаютъ со свѣта? Что-жъ такое, что вмѣсто скучнаго, но все-же яснаго теченія жизни, съ крошечными обязанностями, съ крошечными развлеченіями и заботами о дѣлахъ житейскихъ, для чего-то, для какого-то будущаго устраиваемыхъ, – что-жъ такое, что вмѣсто всего этого явилось сплошное мученіе и не останавливаетъ меня, не покидаетъ ни на минуту вотъ ужъ больше двухъ мѣсяцевъ… Такъ неужели мнѣ такъ и согнуться, такъ и замереть и только смотрѣть, что изъ этого выйдетъ, скоро-ли я какимъ образомъ, я окончательно погибну? Зина права, когда говоритъ, что это значитъ сложить руки, что это «по теченію»… Нѣтъ, я еще постою за себя, я еще выплыву! Я покажу ей, что меня не такъ ужъ легко «убить тѣмъ иди другимъ способомъ». И покажу сегодня-же, сейчасъ, сію минуту.

Я досталъ свой заграничный паспортъ, взятый уже больше мѣсяца тому назадъ, велѣлъ Ивану уложить мои вещи. Я сказалъ ему, что чрезъ два часа буду дома, а вечеромъ уѣзжаю за границу. Но я не хотѣлъ уѣхать такъ, не повидавшись съ Зиной. Это было-бы бѣгствомъ. Я рѣшился отправиться къ ней и побороться съ нею. Я зналъ, что она не захочетъ меня теперь выпустить.

Я засталъ ее въ гостиной вмѣстѣ съ мужемъ. Онъ былъ веселъ, бодръ, разодѣтъ и раздушенъ; отъ вчерашняго страшнаго, почти умирающаго старика, ничего не осталось. Онъ ужъ не боялся того, что я съ холоду и простужу его. Напротивъ, онъ объявилъ, что отлично себя чувствуетъ, и, благо солнце выглянуло, и на улицахъ пообсохло, собирался сдѣлать небольшую прогулку.

– Въ такомъ случаѣ я долженъ проститься съ вами, – сказалъ я:– я къ вамъ на минуту и сегодня ѣду за границу…

– Ты сегодня ѣдешь за границу? – спросила Зина съ насмѣшливой улыбкой.

– Да, ѣду, ужъ и вещи мои укладываютъ.

– И надолго?

– Вѣроятно… вѣдь, я давно собираюсь… Нужно-же когда-нибудь выбраться… вотъ рѣшилъ, наконецъ, и ѣду.

– Съ Богомъ, съ Богомъ, голубчикъ, – ласково беря меня за руку, говорилъ старикъ. – Вѣдь, вы въ Швейцарію… теперь тамъ самое лучшее время, скоро начнется уборка винограда. Подышите воздухомъ, освѣжитесь… съ Богомъ… а я ужъ пойду; посидѣлъ-бы съ вами, да боюсь, пожалуй, дождь опять, такъ я безъ прогулки останусь… ну, прощайте, пишите почаще…

Онъ подставилъ мнѣ свои надушенные усы и трижды поцѣловался со мною.

– А, можетъ, еще и застану… вѣдь, я не долго, только въ скверѣ пройдусь и домой… а ты, Зиночка, вели мнѣ кофе сварить, да яичекъ… въ смятку… только чтобы не переварились…

* * *

Наконецъ, мы остались одни. Зина остановилась предо мной и захохотала.

– Такъ ты сегодня за границу ѣдешь? Хоть-бы при немъ-то постыдился говорить, вѣдь, опять какую-нибудь невѣроятную исторію придумывать придется… вѣдь, не уѣдешь…

Я молча улыбнулся и спокойно взглянулъ на нее. Она говорила съ такою непоколебимою вѣрой въ свою власть надо мною, она считала меня ужъ окончательно и невозвратно прикованнымъ къ ней, обезсиленнымъ, ничтожнымъ… И вдругъ она сама показалась мнѣ какою-то далекою, чужою, совсѣмъ другою. Все, что влекло меня къ ней, изъ-за чего она владѣла мною, куда-то исчезло. Я все глядѣлъ на нее и улыбался. Ея блестящіе, неподвижные глаза уже не обдавали меня страстью и мученіемъ. Она была теперь просто красивая, стройная женщина, съ блѣднымъ, нѣсколько болѣзненнымъ лицомъ, съ несовсѣмъ естественною злою усмѣшкой. Ея волосы были плохо причесаны и закрученная коса кое-какъ придерживалась на затылкѣ, утренній пеньюаръ, по обыкновенію, смятъ и даже довольно заношенъ… я невольно припомнилъ, какъ еще дѣвочкой ее всегда бранили за неряшество…

Но я не смѣлъ радоваться, что она такая, что я такъ гляжу на нее и спокойно улыбаюсь. Вѣдь, я зналъ, что и прежде бывали не разъ подобныя минуты: иногда она представлялась мнѣ просто грубою, глупою и даже противною… Ни проходила минута, и все забывалось, и снова она могла дѣлать со мною все, что хотѣла…

Но теперь вѣрно она прочла въ глазахъ моихъ что-нибудь для себя опасное. Она вдругъ оставила свою злую усмѣшку и съ видимымъ удовольствіемъ подошла ко мнѣ еще ближе.

– Чего-же ты смѣешься, чего ты молчишь?.. Да говори-же?.. Что это такое?!.. Серьезно ты ѣдешь?..

– Я уже сказалъ тебѣ, что ѣду… Не вѣрь, если хочешь, я клясться не стану… сама увидишь.

Она глядѣла на меня не отрываясь, какъ-будто хотѣла высмотрѣть всю мою душу, потомъ сѣла на ручку моего кресла и обняла меня за шею. Широкій рукавъ пеньюара откинулся, я видѣлъ почти у самыхъ глазъ своихъ ея розовый локоть, я чувствовалъ у щеки своей ея гладкую теплую руку. Я хотѣлъ приподняться, но она удержала меня.

– Послушай, Зина: я думаю, что говорить намъ не о чемъ и нечего повѣрять другъ другу предъ разлукой… Простимся теперь-же, и я уѣду… Право, такъ будетъ гораздо лучше…

– Нѣтъ, постой, что ты! – быстро заговорила она, наклоняясь ко мнѣ. – Я не могу тебя отпустить… я должна поговорить съ тобою… какъ-же это? Вѣдь, я совсѣмъ не ожидала, что ты въ самомъ дѣлѣ вздумаешь ѣхать… Что-жъ, ты сердитъ на меня?

Она совсѣмъ прижалась ко мнѣ, и говорила ужъ надъ самымъ моимъ ухомъ.

Я не могъ выносить этого. Я чувствовалъ, что еще мигъ, и она опять станетъ для меня прежнею, вѣчною, мучительною Зиной. Я отстранилъ ея руку и поднялся съ кресла.

– Мнѣ на тебя сердиться?.. Странные ты выдумываешь вопросы! – проговорилъ я. – Ну, да о чемъ ужъ тутъ!.. Я думаю, что и тебѣ самой будетъ гораздо лучше, когда я уѣду… вѣдь, ты сама мнѣ недавно сказала, что я за тобой наблюдаю и что ты этого не любишь.

– Послушай! Ты меня ревнуешь къ Рамзаеву! Какъ это глупо! – вдругъ перебила меня Зина и засмѣялась.

Я взглянулъ на нее и понялъ, что все пропало.

Меня снова охватило мученье, страсть, жалость.

– Нѣтъ, не ревную, – отвѣтилъ я: – но мнѣ очень тяжело видѣть, что между вами есть что-то общее, какая-то проклятая близость, которую я не могу постигнуть.

– А! ты видишь между нами близость!..

– Да, вижу и чувствую, и ты ничѣмъ меня не разувѣришь… и это ужасно! Вѣдь, Рамзаевъ, это ужъ совсѣмъ послѣднее дѣло, Зина… Прикоснуться къ этому человѣку, завести съ нимъ что-нибудь общее, кромѣ грязи, кромѣ позора тутъ ничего, ничего быть не можетъ… и, вѣдь, ты сама знаешь…

– Ничего я не знаю. Но если ты такъ ужъ видишь и чувствуешь и скорбишь обо мнѣ, зачѣмъ-же ты уѣзжаешь? Ты долженъ оставаться, ты долженъ оберегать меня отъ вліянія этого ужаснаго, по твоему, человѣка…

– Я-бы и не смутился твоими насмѣшками… и остался-бы, и оберегалъ-бы даже хоть насильно… но я понялъ и рѣшилъ, что ровно ничего не въ состояніи сдѣлать… Вѣдь, только ради того, чтобы помучить меня, ты окунешься во что угодно… на смѣхъ мнѣ станешь кликать этого Рамзаева… Развѣ я тебя не знаю?..

У меня, дѣйствительно, еще утромъ мелькнула мысль, что, можетъ быть послѣ моего отъѣзда она его прогонитъ. Думая и передумывая, даже несмотря на свои предчувствія и наблюденія, я иногда начиналъ сомнѣваться въ возможности между ними общихъ интересовъ. Мало-ли что еще вчера могло мнѣ казаться въ бреду и сумасшествіи, мало-ли какъ она меня дурачила и дурачитъ. Можетъ быть, и весь-то этотъ таинственный, любимый человѣкъ, весь этотъ Рамзаевъ, существуетъ только для того, чтобы меня попытать и помучить. Но, вѣдь, и въ такой даже роли онъ вреденъ: онъ и этою ролью съумѣетъ воспользоваться для какой-нибудь своей гадости…

– Ты думаешь, что я теперь насмѣхаюсь надъ тобою? – сказала Зина. – Ты ошибаешься…

Она взяла мою руку; на ея лицѣ вдругъ мелькнула та рѣдкая, серьезная и въ то-же время, дѣтски-жалкая мина, которую такъ любилъ я.

– Я говорю правду, André,– продолжала она. – Ты мнѣ теперь очень нуженъ и ты, можетъ быть, раскаешься, что уѣхалъ…

Она совсѣмъ превращалась въ несчастнаго, замученнаго ребенка. Она глядѣла такъ, какъ бывало тогда, давно, когда приходила жаловаться мнѣ на какую-нибудь обиду. Я не могъ выносить этого. Я опять сѣлъ въ кресло и старался не смотрѣть на нее.

Она почти упала на коверъ, предо мной, спрятала лицо въ мои колѣни и зарыдала.

– Зина, Зина, что съ тобою? – съ мученіемъ повторялъ я, стараясь ее поднять.

Наконецъ, вся въ слезахъ, она откинула голову и схватила мои руки. Въ ея лицѣ выражался дѣйствительный ужасъ и отчаянье.

– Развѣ я сама не знаю, что гибну, – шептала она прерывающимся голосомъ. – Я гибну и знаю, что совсѣмъ погибну безвозвратно. И ты не спасешь меня. Когда ты пришелъ сегодня, я думала, что у тебя въ карманѣ или пистолетъ или ножъ… или что-нибудь… я думала, что ты убьешь меня… и я даже рада была этому…

Она опять зарыдала. Она дрожала всѣмъ тѣломъ. Я слушалъ ее какъ помѣшанный, и чувствовалъ опять весь мракъ, весь бредъ, всѣ муки вчерашняго вечера.

– Убей меня; ради Бога, убей меня! – заговорила она снова, останавливая свой рыданія и продолжая глядѣть на меня страшными, широко раскрытыми глазами. – Убей меня сейчасъ, теперь… теперь лучше, послѣ будетъ слишкомъ поздно…

У меня голова кружилась. Я отстранилъ ея руки, я отбѣжалъ отъ нея, взялъ шляпу и поспѣшилъ къ двери. Прочь отъ этой безумной… не то – еще нѣсколько минутъ, и она навсегда сдѣлаетъ меня сумасшедшимъ, и я ужъ никогда и никуда не убѣгу отъ нея.

Но она кинулась за мною, она заслонила дверь, она хватала меня за платье. Ея коса распустилась, въ лицѣ не было ни кровинки, а поблѣднѣвшія губы судорожно вздрагивали. На нее страшно было глядѣть въ эту минуту.

– Ты думаешь, что я съ ума сошла? – задыхаясь шептала она. – Нѣтъ, я не безумная, именно теперь не безумная, можетъ быть только теперь я и въ своемъ разсудкѣ… André! Я умоляю тебя, убей меня, убей, не то будетъ хуже… Или спаси меня… Только нѣтъ! Ты не можешь спасти меня… убей-же меня, убей… André, милый мой, умоляю тебя!..

Она опять опустилась предо мной на колѣни и, крѣпко держа мои руки, стала вдругъ цѣловать ихъ.

Но эта сцена была черезчуръ ужъ дика и невыносима, и я какъ-то съумѣлъ очнуться.

– Зина, я въ послѣдній разъ прошу тебя успокоиться и не безумствовать… ты меня не пускаешь, но все равно уйду сейчасъ, хоть еслибъ ты повисла на мнѣ и волочилась за мною.

Она вдругъ встала и выпустила мои руки.

– Такъ ты уходишь, ты ѣдешь… ты оставляешь меня, – проговорила она уже новымъ и болѣе спокойнымъ голосомъ. – Значитъ, такъ надо, такъ суждено… ты не знаешь зачѣмъ ѣдешь… Ну, хорошо, прощай… только я не надолго прощаюсь съ тобою… я, можетъ быть, скоро къ тебѣ пріѣду… прощай…

Она сдѣлала нѣсколько шаговъ отъ меня, какъ будто намѣреваясь выйти изъ комнаты. Вдругъ она обернулась, порывисто обняла и прежде чѣмъ я успѣлъ сказать ей слово, скрылась за портьерой.

Выйдя на воздухъ, я вздохнулъ полною грудью, будто вырвавшись изъ душнаго подземелья.

«Она скоро ко мнѣ пріѣдетъ, – думалъ я:– ну, это-то фраза; старикъ ни за что не выѣдетъ изъ Петербурга и еще не скоро умретъ: ему въ послѣднее время видимо лучше. Что-жъ, убѣжитъ она отъ него что-ли? Но ей черезчуръ невыгодно теперь бѣжать отъ него… не рѣшится она…»

Если-бы только хоть на мгновеніе могла у меня мелькнуть мысль о томъ что должно было случиться, конечно, я остался-бы. Но я ничего не подозрѣвалъ и не предвидѣлъ, я все еще недостаточно зналъ Зину. Вечеромъ я уже былъ въ вагонѣ и ѣхалъ въ Швейцарію.

XIX

Я поселился тогда здѣсь, въ Лозаннѣ, у madame Brochet. Поѣздка освѣжила меня, тишина моей новой жизни, чудный воздухъ успокаивали мои больные нервы. Я рѣшилъ, что мнѣ еще рано отчаяваться въ своей жизни, что нужно-же, наконецъ, отвязаться отъ болѣзненныхъ сновъ и поставить цѣль свою на болѣе здоровомъ и твердомъ основаніи. Здѣсь, въ полномъ уединеніи, я отдохну скоро и сами собою придутъ благодатныя мысли…

А пока буду работать, буду рисовать и читать, приготовлять матеріалы для своей второй диссертаціи: со мною всѣ нужныя книги, со мною полотно и краски, а кругомъ прекрасная, могучая природа.

Время шло, прошелъ мѣсяцъ. Я чувствовалъ себя иногда легче, спокойнѣе.

Но все это было днемъ, на яву, а приходила ночь, я засыпалъ, и тутъ ужъ не могъ владѣть собою, тутъ ужъ не могъ отгонять Зину: она приходила какъ и въ далекое время моей первой юности, приходила свѣтлая и чистая, и вся душа моя рвалась къ ней навстрѣчу. Она говорила мнѣ что свободна, что послѣднее испытаніе окончилось, что тотъ человѣкъ, которому она продала себя и который стоялъ между нами, умеръ и что она теперь моя, на всю жизнь, безраздѣльно. «Въ тебѣ одномъ все мое спасеніе, – говорила она:– разбей мои цѣпи, прогони злыя чары, и мы будемъ счастливы!»

Я просыпался, еще весь полный блаженства, и невольно мечталось мнѣ: «да, вѣдь, можетъ-же это быть! Больной старикъ не вѣченъ… и, если она тогда придетъ ко мнѣ, я спасу ее; о, тогда я спасу ее!»

Этотъ старикъ долгое время не имѣлъ для меня никакого значенія: я только недавно разглядѣлъ его; но теперь, почему-то онъ начиналъ представляться мнѣ единственною преградой, мнѣ казалось, что только его присутствіе и дѣлало меня слабымъ, а не будетъ его, и я вырву ее изъ мрака.

Но я не смѣлъ этого ждать… Да и придетъ-ли она тогда ко мнѣ?!.

Бывали у меня и другіе сны, другія грезы. Иногда цѣлую ночь страшный кошмаръ душилъ меня; Зина являлась мрачная и ужасная, съ окровавленными руками, и говорила мнѣ: «я его убила!» Она простирала ко мнѣ свои руки, съ которыхъ струилась кровь, обнимала меня, и я захлебывался кровью, задыхался, рвался изъ ея объятій. Тогда, она брала ножъ и погружала его по рукоятку въ грудь мою. И я чувствовалъ что умираю, а она стояла надо мной и злобно смѣялась…

Я просыпался, я какъ безумный выбѣгалъ на воздухъ и бродилъ по горамъ, во мглѣ и сырости уже поздняго осеннняго разсвѣта.

Какъ-то возвращался я домой. Тишина природы въ этотъ день на меня особенно успокоительно дѣйствовала.

Моя дверь, по обыкновенію, была не на запорѣ; сумерки уже совсѣмъ сгустились. Я вошелъ въ темную комнату, подошелъ къ столу, вынулъ спичку и зажегъ свѣчу. И вдругъ, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя я увидѣлъ черную фигуру. Невольнымъ движеніемъ я отшатнулся, закрылъ глаза, открылъ ихъ снова… фигура не пропадала.

Свѣча, медленно разгораясь, освѣщала ее больше и больше: на меня глядѣло блѣдное лицо Зины.

Я опять закрылъ глаза и схватился за голову: «призракъ!» подумалъ я… я ни на минуту не усомнился, что нахожусь снова предъ галлюцинаціей. Мысль о возможности появленія живой Зины не приходила мнѣ въ голову, и тѣмъ болѣе, что ничто не нарушало тишины комнаты. Призракъ съ ужасающею ясностью, молча и неподвижно, стоялъ предо мной. Я нѣсколько разъ закрывалъ глаза и открывалъ ихъ, пока наконецъ совсѣмъ не разгорѣлась свѣча, и я не понялъ, что это живая Зина.

Вотъ она покачнулась и протянула мнѣ руку. Я едва не вскрикнулъ. Она прикоснулась ко мнѣ такою холодною рукой, была до такой степени страшно блѣдна, а глаза ея такъ неестественно холодно блестѣли, что въ ней ничего не было живого. Страхъ, паническій страхъ охватилъ меня, я выдернулъ отъ нея свою руку и бросился вонъ изъ комнаты. Но она успѣла удержать меня и наконецъ заговорила:

– Да ты, кажется, въ самомъ дѣлѣ принялъ меня за привидѣніе? Это я, живая, не бойся… Видишь, я исполнила свое обѣщаніе: я къ тебѣ пріѣхала…

Она сказала все это какимъ-то не своимъ голосомъ и продолжала дико и мертво глядѣть на меня. Отъ нея вѣяло такою смертью, и во всемъ этомъ появленіи ея было столько страшнаго, столько поднято было имъ во мнѣ невыносимыхъ предчувствій, что я почелъ-бы себя счастливымъ, еслибъ это былъ призракъ только, привидѣніе, а доживая женщина.

– Зачѣмъ-же ты пріѣхала? Какъ ты пріѣхала? Гдѣ мужъ твой?

– Я тебѣ говорила, что пріѣду – и пріѣхала; я предчувствовала, что пріѣду. Мой мужъ умеръ, я одна.

– Умеръ! – закричалъ я, вздрогнувъ всѣмъ тѣломъ. – Умеръ?

– Да, умеръ, – прошептала она, медленно опускаясь въ кресло и продолжая смотрѣть на меня неподвижными глазами.

«Господи, что-же тутъ такого необыкновеннаго, что онъ умеръ, больной давно, старикъ? Не самъ-ли я по временамъ ожидалъ его скорой смерти? Отчего-же мнѣ такъ страшно смотрѣть на нее? Неужели я вѣрю своимъ снамъ, своему бреду?»

Дрожь пробѣгала по мнѣ все сильнѣе и сильнѣе, я не отрываясь глядѣлъ на Зину. Я чувствовалъ, какъ весь холодѣю, какъ стучатъ мои зубы, и начиналъ все яснѣе и яснѣе понимать, отчего я холодѣю, отчего мнѣ такъ страшно.

– Это ты его убила! – неожиданно для самаго себя произнесъ я и, шатаясь, схватился за стулъ, чтобы не упасть, но всетаки ни на секунду не оторвался отъ лица ея.

Она молчала, она оставалась такою-же блѣдною, каменною, спокойною.

– Отвѣчай мнѣ, отвѣчай мнѣ! – задыхаясь повторялъ я. Отвѣчай!..

Я подошелъ къ ней въ упоръ и положилъ ей на плечи свои руки.

«Сейчасъ, сейчасъ все рѣшится, – мелькнуло во мнѣ:– она скажетъ, но, что она скажетъ?»

Прошло нѣсколько страшно долгихъ мгновеній. Она все стояла передо мной, неподвижная, съ опущенными глазами. Но вдругъ ея щеки вспыхнули яркимъ румянцемъ.

– Такъ вотъ ты какимъ вопросомъ встрѣчаешь меня! – съ негодованіемъ произнесла она, высоко поднимая голову и блестя глазами. – Я спѣшила, спѣшила, нигдѣ не останавливаясь, чтобы сказать тебѣ: «бери меня – я твоя теперь», а у тебя нѣтъ для меня другого слова, кромѣ этого ужаснаго подозрѣнія?..

Глаза ея опять опустились, а изъ-подъ рѣсницъ блеснули слезы. Я отошелъ отъ нея, взялъ стулъ и сѣлъ рядомъ съ нею.

«Она сказала, она отвѣтила, я могу быть спокойнымъ. Я долженъ ей вѣрить, да и, наконецъ, я все-же не имѣю права подозрѣвать ее!

Я не сталъ отъ нея требовать повторенія, не сталъ ни о чемъ ее разспрашивать, не оправдывался въ словахъ своихъ; я только ждалъ, что она дальше говорить будетъ.

И она заговорила.

– Онъ три дня былъ боленъ, очень мучился… Черезъ нѣсколько дней послѣ похоронъ я выѣхала…

„Что-жъ это? – думалъ я. – Что-жъ это все значитъ? Она свободна, она пріѣхала ко мнѣ, она ждетъ отъ меня спасенія, и теперь я могу, я дочженъ спасти ее… мои лучшія мечтанія осуществляются… Теперь мы можемъ быть счастливы. Отчего-же я такъ несчастливъ?“

– Зина, зачѣмъ ты ко мнѣ пріѣхала? – спросилъ я.

Она взяла мою руку своими холодными дрожащими руками, она слабо, какъ-то жалко мнѣ улыбнулась.

– Куда-же мнѣ было ѣхать? Я здѣсь, потому что люблю тебя, потому что не уйду теперь отъ тебя никуда. Теперь я имѣю право на тебя, теперь я не стану тебя мучить; ты увидишь – я совсѣмъ другая. О, я знаю, знаю, какъ я страшно предъ тобой виновата! Да, вѣдь, все можно забыть, все забывается. Скажи мнѣ: вѣдь, правда, вѣдь, все забывается? – усиленно переспросила она. – Вѣдь, ты забудешь самъ и поможешь мнѣ забыть? Я искуплю всѣ вины мои. Я говорю тебѣ, ты меня не узнаешь. Я ужъ слишкомъ много пережила и измучилась… такъ нельзя больше!.. Какое хочешь назначь мнѣ испытаніе… ты увидишь… Я не для твоего мученья пріѣхала, а для твоего счастья.

Она робко, боязливо, какимъ-то страннымъ стыдливымъ движеніе поднесла мою руку къ своимъ губамъ и стала цѣловать ее.

Но я не былъ счастливъ, у меня сдавливало грудь, мнѣ дышать было нечѣмъ.

Мы замолчали. Я отвелъ отъ нея глаза и увидѣлъ тутъ-же, въ моей первой комнатѣ, большой сундукъ, сакъ-вояжъ, пледъ, картонку. Она пріѣхала, очевидно, прямо сюда ко мнѣ, значитъ надо было подумать о томъ, какъ ей устроиться.

* * *

Уныло вышелъ я изъ комнаты и крикнулъ madame Brochet. Та немедленно явилась.

– Вотъ моя родственница пріѣхала, – сказалъ я:– ее какъ-нибудь устроить здѣсь нужно.

Madame Brochet привѣтливо улыбнулась Зинѣ. Она ужъ видѣлась съ нею до моего прихода.

– Eh, monsieur, mais j'ai déjà pensé à tout. Я сейчасъ сообразила; и, по счастью, мы можемъ хорошо устроить madame, конечно, если только она удовольствуется одною комнатой. Пойдемте, я покажу вамъ.

Зина поднялась, и мы пошли за madame Brochet.

Она дѣйствительно ужъ обо всемъ подумала, потому что комната была прибрана, и даже на окнахъ появились бѣлоснѣжныя занавѣски.

– Ну вотъ, какъ тебѣ нравится? – все также уныло спросилъ я Зину. – Если тебѣ неудобно здѣсь, возьми мои двѣ комнаты, а я перейду въ эту.

– Съ какой стати, – тоже уныло отвѣчала Зина:– здѣсь отлично.

Черезъ полчаса ея вещи были перенесены, и она разбиралась. Я присутствовалъ при этой разборкѣ и помогалъ ей.

Вотъ она потребовала кипятку, вынула привезенный ею чай, налила себѣ и мнѣ и даже снесла чашку madame Brochet, приглашая ее попробовать du thé russe.

Комнатка была такая чистенькая, свѣтлая, съ блѣдно-зелеными обоями и изобиліемъ кисеи. Вечеръ чудесный, лунный; изъ окна видѣлось озеро и далекіе, неясные силуэты горъ. Не разъ уже грезилось мнѣ все это; такая-же свѣтлая комнатка, такой-же лунный вечеръ, такое-же озеро и горы; и Зина разбирающаяся послѣ дороги, и чашка душистаго чая; свиданье послѣ долгой разлуки; любовь, и свобода, и счастье. Вотъ эти грезы превратились въ дѣйствительность, вотъ все это предо мной. И разлука окончена, и Зина свободна, и пріѣхала ко мнѣ для того, чтобы, никогда отъ меня не уѣхать, – любовь и счастье! Но мнѣ страшно, уныло теперь все это, и я избѣгаю смотрѣть на Зину. И она смотритъ такъ странно.

Вотъ она подсѣла ко мнѣ, обняла меня одною рукой, а другою машинально мѣшаетъ ложкой въ чашкѣ чая. Вотъ она говоритъ много, говоритъ все такія хорошія вещи. Она вспоминаетъ самыя лучшія, самыя свѣтлыя минуты нашей общей жизни, – ихъ было мало, но все-же онѣ были и она ихъ вспоминаетъ. Она обѣщаетъ мнѣ, что такихъ минутъ теперь будетъ много, и при этомъ страстно, горячо цѣлуетъ меня. Мнѣ душно, я задыхаюсь. Я говорю ей, что ужъ поздно, что она устала съ дороги, прощаюсь съ нею, и спѣшу отъ нея, весь въ лихорадкѣ, съ горящею головой, съ останавливающимися мыслями.