Текст книги "Наваждение"

Автор книги: Всеволод Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

XXIII

Соображать и думать я долго не могъ, но наконецъ вышелъ изъ своего страннаго состоянія. Madame Brochet спросила меня, гдѣ я былъ; я сказалъ, что я ходилъ въ горы.

Оставшись одинъ у себя, я все началъ приводить въ ясность. Тогда она получила письмо, это письмо было отъ него, она спокойно притворилась, солгала, все отъ меня скрыла. Въ этомъ письмѣ, конечно, онъ извѣщалъ ее о своемъ пріѣздѣ: не случайно-же они встрѣтились въ Женевѣ! Она, уговоривъ меня остаться дома, отправилась на свиданіе съ нимъ. Изъ того, что я слышалъ, было ясно, какова была цѣль этого свиданія съ его стороны. Но съ ея стороны что-же? Она его боится. Да, это возможно. Она сказала, что слушаетъ его только по необходимости, но она его слушала и зачѣмъ это она все отъ меня скрыла? Что въ этомъ заключается? Ужасное что-нибудь, смерть наша, или нѣтъ еще? Можетъ быть, что нѣтъ и это нужно рѣшить непремѣнно! Она могла все скрыть отъ меня, изъ простого, понятнаго чувства любви ко мнѣ, она имѣла право не хотѣть впутывать меня въ это дѣло. Можетъ быть, она боялась за нашу встрѣчу; да, конечно, она должна была бояться этой встрѣчи. Можетъ быть, она хорошо даже сдѣлала, что все отъ меня скрыла. Я ничего не слышалъ дурного отъ нея сегодня въ саду, въ Женевѣ…

Все-таки-же ничего не рѣшается. Нужно выждать, вотъ она пріѣдетъ… Она пріѣхала часа черезъ три послѣ меня. Она сейчасъ-же вошла ко мнѣ, спросила что я дѣлалъ.

– Madame Brochet сказала мнѣ, что ты гулялъ долго очень; гдѣ ты былъ?

– Я былъ въ горахъ. Вышелъ пройтись, да напалъ на прелестный пейзажъ и не могъ удержаться…

Я показалъ ей одинъ изъ моихъ эскизовъ, который она не видѣла еще и который теперь я нарочно выложилъ.

Изъ ея словъ, изъ ея тона, изо всего, наконецъ, я хорошо понялъ, что она не подозрѣваетъ о моей поѣздкѣ въ Женеву. Значитъ, она не была въ Métropolé, иначе тамъ-бы ей сказали, что я ее спрашивалъ. Теперь посмотримъ что она будетъ говорить?

– А ты что такъ долго дѣлала въ Женевѣ? – спросилъ я.

– А вотъ пойдемъ ко мнѣ, я покажу тебѣ всѣ мои покупки. Все кончила довольно рано, хотѣла было вернуться, но опоздала къ пароходу…

– Гдѣ-же ты обѣдала?

– Не въ Métropole, а въ Hôtel de la Balance. Это было мнѣ по дорогѣ и тамъ очень недурно готовятъ.

– Никого ты не видала въ Женевѣ?

– Кого-же мнѣ видѣть? Никого не видала.

Она увела меня въ свою комнату и стала показывать покупки, потомъ сѣла на диванъ рядомъ со мною, положила мнѣ на плечо руку, какъ обыкновенно это дѣлала, и задумалась о чемъ-то.

– А знаешь-ли, Зина, что я очень безъ тебя тревожился, – сказалъ я. – Мнѣ вдругъ приснился на яву страшный сонъ: мнѣ вдругъ приснилось, что ты отъ кого-то получила письмо, помнишь тогда, когда я у тебя спрашивалъ, и скрыла отъ меня это письмо, что ты, можетъ быть, съ кѣмъ-нибудь видѣлась и скрываешь отъ меня это.

Это было уже такъ ясно и такъ грубо. Что она отвѣтитъ?

Она засмѣялась, засмѣялась откровеннымъ, громкимъ смѣхомъ.

– Какіе ты вздоры болтаешь! – сквозь смѣхъ проговорила она:– вѣдь, не хочешь-же ты, чтобъ я тебя заподозрила въ ревности?

– Но ты знаешь, что одна мысль о томъ, что можетъ быть когда-нибудь ты въ состояніи что-либо скрыть отъ меня, можетъ меня измучить. Скажи мнѣ, можешь-ли ты что-нибудь скрыть отъ меня?

Она тихо покачала головой.

– Теперь отъ тебя скрывать, съ какой-же стати?

Больше говорить спокойно я ужъ не могъ и поэтому долженъ былъ остановиться. Она давно-бы должна была мнѣ все разсказать послѣ моихъ словъ; если-же не разсказала, если продолжаетъ такъ упорно и хладнокровно скрывать, значитъ рѣшилась скрыть во что-бы то ни стало. Теперь весь вопросъ въ томъ, зачѣмъ ей такъ необходимо скрывать отъ меня: ради-ли меня или тутъ что-нибудь ужасное?

Я пристально, внимательно смотрѣлъ на нее и мало-по-малу начиналъ приходить къ убѣжденію, что все это дѣлаетъ она для меня, что только поэтому она можетъ такъ спокойно притворяться. Теперь было-бы слишкомъ безумно заподозривать ее и не вѣрить ей. Теперь не вѣрить ей, что-жъ-бы тогда было? Подожду еще, можетъ быть, въ концѣ концовъ она мнѣ все сама разскажетъ, и я самъ какъ-нибудь окончательно рѣшу все это.

На другое утро я и рѣшилъ окончательно: я успокоился на той мысли, что Зина имѣла право скрывать отъ меня свою встрѣчу съ Рамзаевымъ. Теперь я буду знать, увидится-ли она еще разъ съ нимъ; конечно, не увидится, конечно, отдѣлавшись отъ него, то-есть заплативъ ему, она никогда его больше не увидитъ. А что на его дьявольскія слова она не можетъ поддаться, объ этомъ теперь мнѣ было-бы смѣшно заботиться. Развѣ я недостаточно зналъ ее – новую, развѣ я могъ не вѣрить любви ея?

* * *

Черезъ два дня мы должны были ѣхать и рѣшили, что предъ отъѣздомъ непремѣнно отправимся въ горы… Этотъ день весь въ мельчайшихъ подробностяхъ сохранился у меня въ памяти. Можетъ быть, это былъ послѣдній ясный и теплый осенній день. Я, какъ сейчасъ помню, сидѣлъ предъ своимъ столомъ и дописывалъ письмо къ мама. Я сидѣлъ здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ, гдѣ пишу теперь, и Зина вошла тихонько, и я замѣтилъ, что она вошла только тогда, когда она ужъ положила мнѣ на плечо свою руку. Я обернулся; она совсѣмъ была готова: вотъ предо мною ея фигура въ черномъ платьѣ, я вижу склоненное надо мною лицо ея, упавшій и касающійся моей щеки локонъ. Она пришла за мною, и мы отправились. По обыкновенію, оставили мы у знакомой таверны нашихъ осликовъ и пошли по извилистой, знакомой намъ тропинкѣ.

Мы остановились и долго молча смотрѣли вокругъ, въ послѣдній разъ любовались огромною панорамой, бывшею предъ нами.

– Вѣдь, мы вернемся сюда, не правда-ли, – сказала мнѣ Зина. – Знаешь, все это мѣсто, всѣ эти горы, все это мнѣ теперь родное, какъ будто я родилась здѣсь и выросла; пусть-же это будетъ нашимъ мѣстомъ.

– Да, конечно, мы должны сюда возвращаться, – отвѣтилъ я, и вдругъ мнѣ ужасно захотѣлось опять, чтобъ она мнѣ все разсказала про встрѣчу съ Рамзаевымъ, хоть я ужъ рѣшилъ, что она имѣла право умалчивать и что она для меня это дѣлала. Наконецъ, мнѣ самому захотѣлось сказать ей, что я все знаю, но что-то меня удерживало. Къ тому-же и нельзя теперь было: она говорила о томъ, какъ мы поѣдемъ въ деревню къ нашимъ и спрашивала меня, хорошо-ли отнесется къ ней мама, сказала, что этотъ вопросъ ее очень сталъ тревожить въ послѣднее время.

– Напрасно, – отвѣтилъ я:– развѣ ты не знаешь мамы; вотъ ужъ объ этомъ-то нечего безпокоиться! Она сразу, взглянувъ на насъ, увидитъ, что ты меня любишь… А, вѣдь, она увидитъ это? Да, Зина?..

– Зачѣмъ ты говоришь такъ? Зачѣмъ ты какъ будто спросилъ меня? – перебила Зина. – Развѣ ты теперь еще можешь во мнѣ сомнѣваться?

– Нѣтъ, я не сомнѣваюсь, но скажи мнѣ правду, думаешь-ли ты, что тебѣ всегда будетъ достаточно меня одного, что всѣ твои старые капризы никогда больше не вернутся?

Она съ изумленіемъ на меня взглянула.

– Я не понимаю, – сказала она:– о чемъ ты меня спрашиваешь, не понимаю, какъ могутъ придти тебѣ въ голову такіе вопросы!.. И это очень нехорошо, что они тебѣ приходятъ. Или мы не оставили здѣсь всего стараго?.. Я думала, что оставили.

– Да, это глупо, конечно, прости меня, я не знаю, зачѣмъ сказалъ это!..

Я самъ ужаснулся своему вопросу.

– Конечно, мнѣ всегда будетъ довольно жизни съ тобою, – вдругъ сказала Зина: – но ужъ если мы говоримъ объ этомъ, скажи мнѣ: что-бы ты сдѣлалъ, если-бы вдругъ мнѣ пришла какая-нибудь фантазія, неужели ты возмутился-бы этимъ?

– Какая фантазія? – растерянно спросилъ я.

– Такъ какой-нибудь вздоръ, то, что прежде тебя такъ возмущало…

– Такъ ты думаешь, что фантазія можетъ придти?

– Почемъ знать! Фантазія можетъ придти, но она не можетъ помѣшать мнѣ любить тебя.

«Фантазія можетъ придти!» Я съ ужасомъ взглянулъ на нее: она смотрѣла на меня и улыбалась, не такъ, какъ все это время, улыбалась какъ-то странно.

– Зина, послушай, ты получила письмо отъ Рамзаева, ты отправилась въ Женеву для того, чтобы съ нимъ видѣться. Ты съ нимъ видѣлась: отвѣчай мнѣ, правда-ли это?

– Какой вздоръ, какой вздоръ! – захохотала она.

– Зина, я самъ былъ въ Женевѣ, я самъ былъ въ саду, я слышалъ вашъ разговоръ.

Она вздрогнула, поблѣднѣла, что-то злое блеснуло въ глазахъ ея, ея губы сжались въ знакомую мнѣ усмѣшку.

– А, такъ ты подсматриваешь за мной! – шепнула она: – ну, такъ и подсматривай!

– Зина, сейчасъ-же разскажи мнѣ все; зачѣмъ ты отъ меня скрывала, зачѣмъ все это было нужно! Сейчасъ-же скажи! Ты теперь видишь, что это необходимо, что безъ этого всему конецъ!..

Она сдѣлала нѣсколько шаговъ отъ меня къ самому краю обрыва и смѣясь, и все злѣе и злѣе смотря на меня, проговорила:

– Ты слишкомъ многаго хочешь, André; ты меня хочешь сдѣлать своею рабою, а я на это не способна!

«Вѣдь, это его слова, его слова!» съ отвращеніемъ мелькнуло въ головѣ моей.

– Хорошо! Теперь я тебѣ скажу все, – продолжала она. – Конечно, я могла-бы избѣгнуть свиданія съ Рамзаевымъ, я могла-бы ограничиться простою запиской; но меня что-то тянуло увидаться съ нимъ… Для меня было что-то завлекательное и интересное въ этомъ свиданіи… именно теперь… теперь! понимаешь?.. И это свиданіе доставило мнѣ удовольствіе, и я рада была скрывать все отъ тебя… Да, мнѣ было пріятно все скрывать отъ тебя… Вотъ, я тебѣ всю правду сказала!..

Она улыбалась, глаза ея дико блестѣли, видимая дрожь пробѣжала по ней. Я съ ужасомъ глядѣлъ на нее, я видѣлъ, что предо мной опять прежнее страшное существо. Я понялъ и ужъ теперь въ послѣдній разъ и окончательно, что она неизмѣнна. Отчаяніе, злоба, безуміе охватили меня, я кинулся къ ней, крѣпко схватилъ ее за плечи… Она стояла у самаго обрыва. Она слабо вскрикнула, но не шевельнулась. Вдругъ я увидѣлъ въ лицѣ ея совсѣмъ испуганное и покорное выраженіе.

Я очнулся, я оттолкнулъ ее отъ обрыва, оставилъ и бросился бѣжать, спотыкаясь на каждомъ шагу, дрожа всѣмъ тѣломъ, будто цѣлый адъ гнался за мной.

XXIV

Я бродилъ по горамъ въ полномъ почти забытьи, весь день и всю ночь. Вернулся домой только утромъ, не чувствуя ни усталости, ни голоду.

Старуха Brochet, попавшаяся мнѣ у крыльца, какъ-то боязливо взглянула на меня и тихо сказала: «madame est déjà partie».

– Je le sais, – спокойно отвѣтилъ я и прошелъ въ свои комнаты.

Да, я не смутился этимъ извѣстіемъ, я уже зналъ, что ея не увижу, что она теперь въ Женевѣ съ Рамзаевымъ, если онъ еще не уѣхалъ. На столѣ меня дожидалось письмо.

Вотъ что она мнѣ писала: «Прощай, André, и теперь ужъ навсегда. Вѣдь, такъ должно было кончиться… Я всю жизнь была виновата предъ тобою; да! Но и теперь, совсѣмъ уходя отъ тебя, хочу сказать тебѣ, что если-бы ты былъ другимъ человѣкомъ, то могло быть иначе. Послушай, я пришла къ тебѣ за рѣшеніемъ своей участи. Ты самъ увѣрялъ меня, что возможна жизнь, ты обѣщалъ возродить меня. Я тебѣ повѣрила, – но что-же ты со мной сдѣлалъ? Что далъ мнѣ взамѣнъ того мрака, который въ душѣ моей? Я готова была на все, – на великіе труды и подвиги: можетъ быть, у меня и хватило-бы на нихъ силы, еслибъ я чувствовала крѣпкую, поддерживающую меня руку. Но ты даже не могъ указать мнѣ этихъ трудовъ и подвиговъ. Ты только мучился и дрожалъ отъ страху; развѣ я этого не видѣла! Да, ты всегда хотѣлъ спасать меня, а тебя самого спасать было нужно! Ну, вотъ мы и не спасли другъ друга. Я сегодня надѣялась на послѣднее, я думала, что ты хоть убьешь меня; столкнешь съ обрыва въ пропасть. Я говорю серьезно, я не стала-бы бороться съ тобою, я ждала смерти… Но даже и это было тебѣ не по силамъ; ты оставилъ меня жить. И я буду жить, но ты ужъ не приходи возмущаться моею жизнью и спасать меня! Не приходи, потому что теперь мнѣ еще тебя жалко, а тогда я буду только смѣяться надъ тобою…»

* * *

Это было полгода тому назадъ. Шесть мѣсяцевъ я прожилъ, скитаясь по Европѣ, переѣзжая изъ города въ городъ. Я не въ силахъ выразить словами всю пытку этой жизни. Я уже ничего не ждалъ и ни на что не надѣялся. Я зналъ, что мнѣ ужъ не подняться. Я не въ силахъ былъ даже вернуться въ Россію, къ матери. А она такъ звала меня, такъ умоляла. Я читалъ ея письма, залитыя слезами, отъ которыхъ такъ и дышало любовью и мученіемъ, читалъ и оставался равнодушнымъ. Наконецъ, она должно быть поняла, что я совсѣмъ гибну, она рвалась ко мнѣ: но до весны ей невозможно было выѣхать изъ деревни. Я обѣщалъ вернуться и пересталъ даже о ней думать; я ни о чемъ не думалъ…

Между тѣмъ я былъ въ постоянномъ движеніи, къ концу зимы переѣхалъ въ Парижъ и всюду бродилъ съ утра до поздней ночи. Ежедневно посѣщалъ театры, всѣ публичныя мѣста, толкался въ толпѣ по разнымъ café и другимъ парижскимъ притонамъ.

Три недѣли тому назадъ я забрелъ на одинъ изъ тѣхъ баловъ, гдѣ собираются кокотки высшаго полета, прожигающая свою жизнь молодежь и праздные путешественники.

Балъ былъ въ полномъ разгарѣ, газъ слѣпилъ глаза, просторныя залы сверкали своею мишурною роскошью. Подъ разнузданные звуки шансонетной музыки гудѣла пестрая толпа, мелькали безстыдно обнаженныя женщины. Къ раздражающему, приторному запаху крѣпкихъ духовъ, то тамъ, то здѣсь уже примѣшивался винный запахъ. Всякія приличія забывались, никто не стѣснялся, цинизмъ и развратъ снимали маску…

– Tiens! elle n'est pas mal!..

– Elle а du chien, cette princesse russe!.. – вдругъ раздалось возлѣ меня нѣсколько голосовъ.

Я оглянулся и увидѣлъ высокою, стройную женщину. Она шла подъ руку съ какимъ-то красивымъ юношей. Предо мною мелькнули круглыя, бѣлыя плечи, высокая грудь, едва скрываемая короткимъ корсажемъ, голыя руки въ сверкающихъ брилліантами браслетахъ. Она громко смѣялась и почти лежала на плечѣ у своего кавалера. Едва сдавливая отчаянный крикъ, готовый вырваться изъ груди моей, я отшатнулся, я хотѣлъ скрыться въ толпѣ. Но она шла прямо на меня, и вотъ ея черные, неподвижные глаза встрѣтились съ моими. Она перестала смѣяться.

– Здравствуй, Андрюша! – громко сказала она и, обезумѣвшій, прикованный къ мѣсту, я почувствовалъ прикосновеніе руки ея.

– Вотъ гдѣ встрѣтились! Ну, я рада тебя видѣть!.. C'est mon cousin, un brave garèon! – обратилась она къ окружавшимъ ее мужчинамъ.

Я молча глядѣлъ на нее, не могъ оторвать отъ нея взгляда, не могъ пошевельнуться. Я видѣлъ неестественный блескъ ея глазъ, я слышалъ ея слишкомъ громкій, какъ-то обрывающійся голосъ…

– Что ты такъ дико на меня смотришь?.. Эти господа сегодня меня совсѣмъ напоили, такъ что даже все ужъ двоится предо мною… Я кучу, Андрюша!.. Приходи завтра ко мнѣ въ Grand Hôtel, сегодня не могу… сегодня я съ нимъ…

Она совсѣмъ положила голову на плечо красиваго юноши и, страшно улыбнувшись мнѣ, прошла мимо. Я все стоялъ неподвижно. Изъ толпы на меня спокойно глядѣли зеленые глаза Рамзаева.

На другое утро я уѣхалъ сюда, въ Лозанну.

* * *

Я вспомнилъ и будто пережилъ снова всю мою жизнь. Я зналъ, что это необходимо для того, чтобы понять все, что до сихъ поръ было для меня непонятными, чтобъ избавиться отъ всякихъ колебаній въ послѣднюю минуту.

И я все понялъ. Онѣ обѣ были правые и мама, и Зина. Нельзя жить человѣку, когда у него нѣтъ никакой помощи и поддержки ни на землѣ, ни на небѣ. Нельзя спасать другихъ, когда самъ нуждаешься въ спасеніи. Еще недавно я считалъ себя мученикомъ, я упрекалъ судьбу въ несправедливости; теперь я самъ себѣ гадокъ… Скорѣй-же!.. Минута пришла… все готово…

Мама!.. Она ждетъ меня… но что-же мнѣ дѣлать? Вѣдь, не могу я къ ней вернуться! Можетъ быть, прежде, когда я ничего не понималъ, она-бы меня еще удержала; но теперь не удержитъ, такъ зачѣмъ-же я къ ней вернусь? Чтобы на ея глазахъ покончить съ собою? Нѣтъ, объ этомъ нечего и думать… такъ легче…

О, какъ холодно, какъ отвратительно внутри меня! Ничего нѣтъ, никакого свѣта! Да, вѣдь, и вся жизнь была такою:– одно безцѣльное метаніе. Неужели эта холодная пустота – дѣйствительность, а остальное, чѣмъ живутъ другіе люди, – только самообольщеніе, только грёзы?… Но какія, должно быть, могучія, живыя грёзы! Хоть-бы теперь, предъ концомъ, на мигъ одинъ, пришла такая грёза!.. Но она не приходитъ…

Мама, прости меня! Ты должна понять, должна видѣть, что я не могу иначе… Молись своему Богу, Онъ и теперь спасетъ тебя…

Дверь на запорѣ, занавѣски на окнахъ опущены… Вотъ… мнѣ не страшенъ этотъ ледяной холодъ стали на вискѣ моемъ… рука не дрогнетъ…

Конецъ.

1879 г.