355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » (ВП СССР) Внутренний Предиктор СССР » Язык наш: как объективная данность и как культура речи » Текст книги (страница 1)
Язык наш: как объективная данность и как культура речи
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 13:56

Текст книги "Язык наш: как объективная данность и как культура речи"


Автор книги: (ВП СССР) Внутренний Предиктор СССР



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Внутренний Предиктор СССР
Язык наш: как объективная данность и как культура речи

Санкт-Петербург
2004 г.


... Ты – лучших, будущих времён

Глагол, и жизнь, и просвещенье!

Ф.И.Тютчев



1. «Магия слова» – объективная данность
1.1. «Магия слова»: в предъявлении «лирикам» для размышлений

С точки зрения многих «магия» – это не закрытая от большинства субкультура, несущая специфические знания о способах так называемого «нефизического» воздействия на Мир и навыки такого рода воздействия, как понимают магию сами её глубоко посвящённые носители, а то, что объективно действует, хотя принципы действия остаются за пределами восприятия чувств и понимания человека. И хотя язык, человеческая речь действительно может быть средством оказания «нефизического» воздействия на Мир, – т.е. магией доступной всем, но наряду с этим языку свойственна некая своя магия – «магия слова» именно в этом специфическом смысле: объективно действует, а что именно? как действует? почему? – непонятно…

При этом родным языком все мы пользуемся с детства легко и свободно, и в нём всё «само собой» разумеется естественным образом, т.е. «автоматически» – без каких-либо целенаправленных осознаваемых нами волевых усилий. В сфере повседневного общения в разрешении вопросов быта и трудовой деятельности в большинстве ситуаций это действительно так. Потому, казалось бы, избранная для настоящей работы тема не требует обсуждения. Но если кто-либо в любую историческую эпоху по своей воле или под давлением обстоятельств обращается к вопросам общественной в целом значимости, к вопросам бытия человечества и биосферы планеты в целом в прошлом, в настоящем и в будущем, то рано или поздно, он неизбежно сталкивается так или иначе с тем, что его родной язык становится для него как бы совершенно незнакомым и вроде бы бедным словами, не позволяя выразить мысль. И это одинаково характерно и для так называемых «простых смертных», и для так называемых «гениев».

Так и А.С.Пушкин – тот, кто владел Русским языком, как никто другой во многих поколениях до и после него, чьё творчество положило основу целой эпохе языковой культуры России, оказав тем самым неизгладимое воздействие на развитие всей мировой культуры, – пишет в “Домике в Коломне” [1]:

XXI

А, вероятно, не заметят нас:

Меня с октавами моими кyпно.

Однако ж нам пора. Ведь я рассказ

Готовил; а шучу довольно крупно

И ждать напрасно заставляю вас.

Язык мой – враг мой; всё ему доступно,

Он обо всём болтать себе привык.

Фригийский раб, на рынке взяв язык,

XXII

Сварил его (у господина Копа

Коптят его). Эзоп его потом

Принёс на стол… Опять, зачем Эзопа

Я вплёл с его варёным языком

В мои стихи? Что вся прочла Европа,

Нет нужды вновь беседовать о том!

Насилу-то, рифмач я безрассудный,

Отделался от сей октавы трудной!

Это – выделенное нами в тексте цитаты жирным – о чём?

– О том, что А.С.Пушкин то ли намеревается высказать под видом «шутки» в последующем тексте поэмы нечто из ряда вон выходящее по своей значимости (Ведь я рассказ / Готовил; а шучу довольно крупно), то ли жалуется на свою «болтливость», которую не способен удержать (Язык мой – враг мой; […], / Он обо всём болтать себе привык), и сетует на неподвластность ему родного языка (Насилу-то, рифмач я безрассудный, / Отделался от сей октавы трудной)?

– Или это действительно малозначимая болтовня о кулинарии и ведении домашнего хозяйства, проистекающая из праздности барина, стечением обстоятельств оказавшегося запертым в холерном карантине и утомлённого в деревенской глуши осенней слякотью, скукой и бездельем [2]? – ведь далее речь в поэме действительно идёт о курьёзном происшествии, якобы приключившемся в одной семье при найме кухарки. Но тогда почему “Домик в Коломне” – поэма (т.е. произведение, отнесённое самим А.С.Пушкиным к жанру, традиционно почитаемому «высоким»), а не какие-то застольно-шуточные или игриво-салонные «куплеты»?

– Или это всё же о том, что “Домик в Коломне” – иносказание? Причём иносказание по своему смыслу такое, что превосходит значимость всей передовой (на то время) европейской философии и публицистики и далеко выходит за пределы круга их понятий [3](Что вся прочла Европа, / Нет нужды вновь беседовать о том!). А смысл иносказания таков, что ни язык науки, ни даже «эзопов язык» (иносказательный язык басен), понятные большинству (по крайней мере, «образованной публики»), не позволяют в их исторически сложившемся к тому времени виде выразить то, о чём намеревается поведать поэт, вследствие чего он вынужден в этой поэме в словарно-грамматических формах русского языка того времени создать некий свой особенный язык – художественно-образный, сюжетно-иносказательный, в котором персонажи поэмы, события сюжета и казалось бы явные отсылки к узнаваемым фактам истории и самoй пушкинской эпохи стали бы носителями совсем иного смысла.

И может для того, чтобы он написал произведения Болдинского цикла, Промысел, освобождая А.С.Пушкина от власти над ним суеты светской жизни, привёл его в деревенскую глушь и запер в холерный карантин, предоставив таким способом время уединения, необходимое всякому человеку как для осознанного освоения им своего «внутреннего мира», так и для своего личностного развития и творчества?

И в зависимости от той или иной определённости в ответах на эти вопросы (а также и в ответах на иные вопросы такого рода) читатель сможет извлечь тот или иной смысл не из сюжета поэмы “Домик в Коломне”, а из её текста – из её языка, т.е. из порядка слов и знаков препинания. И смысл этот может лежать в широком диапазоне жизненной значимости:

· От банально прямого понимания, как бы предлагаемого самим А.С.Пушкиным в 54-ой октаве, завершающей поэму:

LIV

Вот вам мораль: по мненью моему,

Кухарку даром нанимать опасно;

Кто ж родился мужчиною, тому

Рядиться в юбку странно и напрасно:

Когда-нибудь придётся же ему

Брить бороду себе, что несогласно

С природой дамской… Больше ничего

Не выжмешь из рассказа моего.

· До чего-то запредельного по отношению к достигнутому культурой к его времени, с чем сам А.С.Пушкин соприкоснулся каким-то сокровенным, – ему одному известным образом, но что он смог в тексте поэмы подать читателю в качестве информации к размышлению только как иносказание, следуя выраженному им же ключевому принципу жизнеречения, которому должен последовать и читатель, если хочет выявить и понять то, о чём ему рассказывает А.С.Пушкин в форме шутки на банальные житейские темы:

XXVI

Тогда блажен, кто крепко слово [4] правит

И держит мысль на привязи свою [5],

Кто в сердце усыпляет или давит

Мгновенно [6] прошипевшую змию;

Но кто болтлив, того молва прославит

Вмиг извергом… [7] Я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость [8];

Оставим это – сделайте мне милость [9]!

И если признать, что выраженному им в этих словах ключевому принципу жизнеречения А.С.Пушкин действительно следовал в поэме, облачив в ней в шуточный сюжет житейско-бытовой тематики некий куда более общественно значимый смысл [10], то и его слова: «Язык мой – враг мой; всё ему доступно, / Он обо всём болтать себе привык», – вовсе не невольное признание поэта в том, что он просто не смог сдержать своей безсмысленной болтливости. Это о другом.

Во-первых, «язык его» (т.е. А.С.Пушкина) – это общий всем нам .Всё ему доступно. Т.е. в некотором смысле «знает» больше, чем знает любой из его носителей лично и все они вместе взятые. И это действительно так.

А кроме того, он обладает своей собственной подвижностью [11](Он обо всём болтать себе привык), которая в своей основе имеет коллективную психику носителей языка [12] и потому в толпо-“элитарном” обществе не зависит от намерений и воли каждого из большинства его носителей; но в толпо-“элитарном” обществе находится и своё меньшинство, о котором не следует забывать, чья воля оказывает воздействие на жизнь языкав обоих древних смыслах этого слова (т.е. оказывает воздействие и на речь, т.е. культуру речи, и на сам народ – носитель языка).

И во-вторых, всё остальное (Язык мой – враг мой) в приведённых словах – характеристика особенностей личностной языковой культуры и культуры мышления, вследствие которых в каких-то обстоятельствах для всякого человека его родной (или освоенный им какой-то другой язык) становится как бы «врагом», поскольку многое из того,

· что несёт , зная всё (или почти всё) и,

· что выходит за пределы субъективного понимания человеком Жизни (тем более, когда такого рода «нечто» – непроизвольно и без каких-либо осознаваемых намерений со стороны субъекта – открывается ему через собственную жизнь языка),

– может восприниматься им при определённых особенностях организации психики личности (безо всяких к тому объективных причин и даже вопреки им) в качестве якобы «болтовни» – т.е. безсмысленного или мало значимого для жизни набора разных слов. То же касается и ограниченности понимания тех или иных явлений, обусловленной достигнутым уровнем развития культуры общества – носителя языка.

Но если это (выходящее за пределы сложившегося субъективного понимания) объективно не является болтовнёй, а несёт в себе смысл объективной Правды-Истины, то, вольно или невольно не желая изменить себя соответственно ей, человек оказывается супротивником Правды-Истины. Однако в зеркале его Я-центричного миропонимания [13], это видится ему как агрессия против него лично со стороны его родного языка, открывающего ему некую Правду-Истину. Отсюда и происходит: «язык мой – враг мой».

Но поскольку носителем языка является не , то сказанное также касается и общественных групп, принадлежность индивидов к которым характеризуемых теми или иными признаками.

В отличие от такого рода самодовольных в своём окаменелом невежестве субъектов, сам А.С.Пушкин знал, что он ведёт в поэме речь (при достигнутом к тому времени развитии культуры) о запредельном не только для читателей (может быть за редчайшими исключениями), но и для самогo «автора» поэмы. Вследствие этого в современном ему языке для повествования об этом просто «нет слов», а в обществе – при достигнутом уровне развития культуры и её качестве – нет возможностей открыто говорить об этом, и соответственно: порядок слов и интонаций (знаков препинания) поэмы помимо прямого изложения её сюжетных линий несёт второй смысловой ряд, в котором А.С.Пушкин иносказательно выразил своё вuдение .

Отсюда и проистекает его признание: «Насилу-то, рифмач я безрассудный, / Отделался от сей октавы трудной!». Но оборот речи «язык мой – враг мой!» в значении, что человек невольно выболтал то, что хотел скрыть или в силу каких-то принятых на себя обязательств должен был утаивать, – в этот контекст не укладывается.

Однако высказанное мнение о языке и взаимоотношениях с ним каждого из людей соответствует Жизни в [14] только в том случае, если этот человек способен воспринимать всякий народный язык в его исторически сложившемся в каждую эпоху виде в качестве объективной данности, обусловленной Высшим Предопределением бытия Мироздания, которую всякий человек, входя в жизнь, осваивает в той или иной субъективной мере – большей или меньшей, лучшей или худшей, и которая сама развивается как объективная данность для новых поколений в результате как волевой, так и безвольно-автоматической безсознательной деятельности живущих поколений носителей языка.

Если же исходить из атеистического предубеждения о том, что некогда в естественном отборе какая-то обезьяна случайно (т.е. безпричинно и безцельно) «сама собой» обрела интеллект [15] и посредством него дошла до мысли [16], что издаваемым ею различным звукосочетаниям она может придавать значение того или иного житейского смысла, на какой основе исторически стихийно сложились первоначально языки племён, а потом и народов мира, то:

· наличие врождённых (генетически свойственных) анатомических и психико-алгоритмических особенностей, объективно обуславливающих способность «обезьяны» вида «Homo sapiens» к осмысленной членораздельной речи, становится ещё одной безпричинно-безсмысленной случайностью в биологии и истории;

· а филология [17] и лингвистика [18] изолируются сами в себе от остальной Науки и каждая из них превращается в , регистрирующую и “истолковывающую” вариации субъективной отрывкам и композициям более или менее мелодичного мычания, ржания, завывания и скулежа представителей разных популяций вида «Homo sapiens». Т.е. при таком подходе филология и лингвистика объективно не обусловлены ничем, кроме исторически сложившейся статистики субъективно осмысленного отношения к издаваемым человеком звукам.

1.2. «Магия слова»: в понимании «физиков»

Однако, если вдуматься, то последняя точка зрения опровергает сама себя. Дело в том, что жизнь Мироздания – это разнородные колебательные процессы, к числу которых принадлежат мычание, ржание, завывание, скулёж и прочие «вибрации», которые способен излучать и воспринимать человек.

Поскольку разные колебательные процессы во взаимодействии друг с другом порождают явления, известные науке как переизлучение энергии в других частотных диапазонах на других материальных носителях [19], резонанс [20], автоколебания [21] (которые тоже могут сопровождаться переизлучением), когерентность [22] и т.п., то в общем случае всё мычание, ржание, завывание и скулёж представляют собой «вибрации», принадлежащие звуковому диапазону частот, которые оказывают разное воздействие на окружающую среду именно в смысле наличия либо отсутствия такого рода явлений. Кроме того сам человек тоже является колебательной и автоколебательной системой, вследствие чего приходящие извне «вибрации», а также и его собственные «вибрации» оказывают воздействие и на него самого.

Одно из требований к имени (названию) состоит в том, чтобы его носитель на него как-то откликался или сам представлялся под этим именем, не ожидая запроса о нём. Соотнесение этого осмысленно выдвигаемого людьми требования, предъявляемого к именам (названиям), с явлениями переизлучения, резонанса, автоколебаний, когерентности и т.п. указывает на то, что субъективное придание смысла тем или иным созвучиям в членораздельной речи для субъекта, достаточно тонко чувствующего течение колебательных процессов Жизни и их взаимосвязи, исключено:

Одни созвучия будут признаны им истинными именами вещей и явлений, а другие в качестве таковых будут отвергнуты именно по признаку наличия или отсутствия переизлучения, резонансных и автоколебательных явлений, когерентности и тому подобного [23].

Последний абзац необходимо пояснить более обстоятельно, поэтому сделаем небольшое отступление в область, объемлющую интересы как «физиков», так и «лириков».


* * *

Отступление от темы: Опера и русский хоровод

Иными словами, те, кто тонко чувствует течение и взаимосвязи колебательных процессов в Жизни, объективно обладают способностью выстраивать свою членораздельную речь в ладу с высшим объективным смыслом течения событий, придавая субъективное значение смысла тем звукосочетаниям, которым в тех или иных складывающихся обстоятельствах Жизнь как-то отвечает и которые сами как-то соответствуют Жизни в этих обстоятельствах. При этом придаваемый такими людьми определённым звукосочетаниям тот или иной субъективный (также определённый) смысл представляет собой своего рода «кальку» объективного смысла, высшего по отношению к субъективному и во всей его полноте запредельного для возможностей миропонимания самогo субъекта. Такого рода субъективная «калька», снятая с объективного смысла, оказывается тем более чистой от возможных безсмысленных «шумов», чем более точны (выверены) чувства и вся алгоритмика [24] психики субъектов.

Этот процесс порождения осмысленной речи локализован большей своей частью в безсознательных уровнях психики человека, а его сознание, его воля, опираясь на этот процесс, могут решать какие-то иные задачи, не имеющие непосредственного отношения к осознанию и пониманию языка как объективного явления и к культуре речи. Поэтому человек способен высказывать изустно и письменно мнения, которые намного выше его текущего миропонимания, и до понимания которых ему самому придётся расти в течение довольно продолжительного времени, возможно, что на протяжении всей оставшейся жизни.

Но если обратить внимание на язык как на объективное явление, и на культуру речи в обществе как на явление личностно-статистическое, то люди неизбежно начинают понимать, что окружающий их Мир «звучит» во всех диапазонах частот, что его «звучание» оказывает воздействие на каждого из них, соответственно тому, как его собственное «звучание» оказывает воздействие на окружающий его Мир.

Понимая это, человек начинает задумываться о том, чтобы вести себя по Жизни так, чтобы его «звучание» было в ладу со «звучанием» Мира – его симфонией. Если он осознанно-волевым порядком начинает заботиться об этом, то обостряются и выверяются его чувства, расширяется спектр восприятия Жизни через них. И человек оказывается увлечённым спиральным потоком его собственного развития. В нём он легко может удерживать себя, не испытывая усталости, если чувствует явление когерентности (своевременности) и его поведение когерентно (своевременно) по отношению к динамике объемлющих процессов, вплоть до процесса Вседержительности [25].

Такое вuдение объективной данности языка и возможностей «звучания» субъекта в жизни, указывает и на то обстоятельство, что в полноте нормальной культуры человеческого общества культура изустной и письменной речи, органично произрастает из музыкальной культуры, а через музыкальную культуру неизбежно оказывается связанной с культурой телесной и духовной пластики, культурой «танца» в самом общем смысле этого слова как «танца жизни».

То есть:

Членораздельная речь выражает некую внутреннюю музыку личности, а слова ложатся на эту музыку либо (если это слова другого человека) внутренняя музыка личности способна отвергнуть их в тех случаях, когда они выражают не «созвучную» с нею внутреннюю музыку другой личности.

Это означает, что нынешняя культура, в которой взаимно разобщены и изолированы друг от друга музыка, речь и танец, – противоестественна и не соответствует природе человека.

С этих мировоззренческих позиций открывается особенный взгляд на оперное искусство, позволяющий понять его особую роль в культуре.

На первый взгляд, присущий многим, оперное искусство – едва ли не наиболее изолированный от жизни вид художественного творчества, который по искусственности и условности применяемых в нём выразительных (т.е. языковых – в самом широком смысле этого слова) средств превосходят разве что балет и откровенно обнажённый абстракционизм (конечно, если это абстракционизм, несущий какие-то идеи и эмоции, выразить которые средствами «реалистического искусства» крайне затруднительно или невозможно, а не абстрактоподобное порождение больной психики).

В основе такого рода мнений о нежизненности оперного искусства лежит именно то обстоятельство, что в оперном действии слиты воедино и взаимно обуславливают друг друга музыка, текст, сценическое действие, танцы, декорации, посредством которых в опере отображается жизнь в тех или иных её проявлениях, в то время как в самoй реальной жизни, доступной восприятию всех, люди говорят, но не поют, беседуя друг с другом; танцуют не на площадях и улицах, а в специально отведённых местах; и музыка, если даже сопутствует жизни и деятельности людей, то только из динамика приёмника или плеера – в наши дни; а до наступления эпохи электроники повседневность на протяжении тысячелетий большей частью протекала без музыки, которая только скрашивала редкие праздники или задавала общий ритм в работе коллективов [26].

Однако вопреки такого рода мнениям об оперном искусстве, именно оно является наиболее полнокровной системой отображения реальной жизни в художественном творчестве.

Начнём с того, что музыка принадлежит звуковому диапазону механических колебаний, которые человек воспринимает на слух. В зависимости от того, какие это колебания, человек воспринимает мелодии, аккомпанемент и аранжировки, гармонию или какофонию и т.п., а организм (тело и биополе), психика (информация и алгоритмика, свойственные личности) некоторым образом отзываются на звучание музыки помимо воли самих людей. Но в окружающей каждого из нас Природе и в каждом человеке есть множество других колебаний, которые не принадлежат звуковому диапазону или не являются механическими колебаниями [27] и потому на слух не воспринимаются. При этом необходимо понимать, что закономерности колебательных процессов едины по их существу во всём диапазоне частот для каждого из видов колебаний, которые свойственны тем или иным видам материи.

Иными словами, Мир вокруг нас «звучит», и все мы «звучим» в нём, но только малая часть этого всеобщего звучания является механическими колебаниями и принадлежит звуковому диапазону частот и на уровне сознания воспринимается нами как звуки, – в том числе и те упорядоченные некоторым образом звуки, которые называются «музыкой». Но мало кто задумывается: что произойдёт, если те или иные природные процессы отобразить в звуковой диапазон частот?

В прессе проскальзывали сообщения о том, что когда движение по орбитам небесных тел, составляющих Солнечную систему, запрограммировали для воспроизводства на компьютере и отобразили в звуковой диапазон, то из динамиков полилась гармоничная мелодия.

Так же один из способов упреждающей диагностики аварийности механизмов основан на различии спектра колебаний исправных механизмов и аналогичных механизмов, в конструкциях которых образуются микротрещины, способные в дальнейшем привести к поломке. При отображении этих спектров колебаний в звуковой диапазон исправные и дефективные механизмы звучат по-разному: конструкциям, так или иначе склонным к поломкам, а также обладающим низкой эргономичностью [28], свойственно неприятное звучание.

Граница, обособляющая всякую личность в Мироздании, условна в том смысле, что общеприродные (физические) поля, входящие в биополе человека, простираются далеко от места нахождения его вещественного тела и сливаются с аналогичными общеприродными полями других объектов и субъектов. И на основе такого рода биополевого взаимодействия личности и Жизни человеку на безсознательных уровнях его психики доступно многое из того «звучания» Жизни, которое имеет место вне звукового диапазона частот и вне механических колебаний. Но если есть разного рода колебательные процессы, то им свойственно и то, что называется гармонией и диссонансом.

Человек, чувства и психика которого в ладу с Жизнью, и сам действует в мире гармонично, избегая диссонансов в своих взаимоотношениях с Жизнью, способствуя устранению вокруг себя разрушительных процессов, выражающихся в каких-то диссонансах. Человек, чувства и психика которого не в ладу с Жизнью, и сам действует в мире дисгармонично, порождая диссонансы и избегая гармонии в своих взаимоотношениях с Жизнью и противоестественно разрушая гармонию вокруг себя и в себе, что выражается в каких-то новых диссонансах по отношению к объемлющей гармоничности.

То есть мы живём в Мире, в котором «звучит» своя музыка, музыка гармоничная, в которой диссонансы:

· либо эпизоды, возникающие большей частью при не слишком удачных переходах из одних режимов функционирования природных и искусственных систем в другие режимы;

· либо некие болезненные явления, которые пресекаются самой Жизнью в случае, если они обретают тенденцию к устойчивому течению и дальнейшему распространению.

И художественный образ жизни именно в таком – разнообразно «звучащем» – Мироздании показывает человеку из всего множества видов искусств, развитых в культуре, – единственно опера [29].

В опере всё взаимно дополняет и проявляет значимость друг друга: музыка, ведущая сценическое действие и несущая тексты; сценическое действие, протекающее на фоне декораций и ведущей его музыки; декорации, подчёркивающие смысл сценического действия и текста, – при своём соответствии музыке [30], – помогающие воспринимать и её, и художественную целостность оперы [31]. Иными словами, добротная во всех своих составляющих и их взаимосвязях опера – и как жанр, и как определённое произведение этого жанра – это очень многое в культуре всякого народа [32].

Но оперному искусству свойственно разделение причастных к сценическому действу на актёров, музыкантов – с одной стороны, и с другой стороны – на зрителей. В хороводе же (в отличие от оперы) все его участники – и актёры, и зрители, и потому в хороводе музыка, текст и танец сливаются воедино как нигде.

Хоровод – издревле один из атрибутов русской культуры и одно из средств осуществления людьми коллективной магии народа как части его естественной жизни [33].

Далее продолжение основного текста.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю