Текст книги "Стальная акула. Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939-1945"

Автор книги: Вольфганг Отт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 9

Была создана новая флотилия. Флагманом стал «Альбатрос». Флотилия была составлена из рыболовецких судов, недавно переведенных из Германии.

Ближе к вечеру «Альбатрос» пришвартовался к Брестскому причалу. В течение шести недель он совместно с 24-й патрульной флотилией нес патрульную службу в прибрежных водах и эскортировал подводные лодки в Бискайском заливе.

На следующее утро была назначена большая приборка: на «Альбатрос» должны были прибыть артисты, чтобы отметить ввод в строй новой флотилии.

– Они уже здесь, – объявил за завтраком Хальбернагель. – Я их видел. Дам больше, чем мужчин; знаменитости, актрисы, певицы, балерины, красотки, одеты так, что убиться можно, есть шлюхи!

Представители артистического мира поднялись на борт. Они желали видеть все. Дамы спускались по трапу в кубрик – совсем не простая задача для тех, кто ходит на высоких каблуках.

– Боже, как здесь тесно! И вы здесь спите? Невероятно!

– Да, мы должны были это увидеть, чтобы осознать, как трудно приходится нашим мальчикам, – сказал один из артистов, снимая шляпу, чтобы она не помялась. Моряки не знали, что сказать, и лишь смущенно улыбались. Одна кинозвезда позволила усадить себя на койку и положила ногу на ногу, демонстрируя чулки телесного цвета. Затем она принялась щебетать. Она говорила без умолку – и не сказала ничего. Но это было не важно, моряки все равно ее не слушали, их больше интересовали зрительные впечатления.

– Автографы? О да, конечно. С превеликим удовольствием.

Моряки протянули звезде листочки бумаги, чтобы та написала на них свое имя. Вперед вышел Хальбернагель.

– Распишитесь в моем дневнике, мадам. – С этими словами он передал ей прошлогоднюю записную книжку, куда заносил свои карточные долги.

– Это очччень интересно, – прощебетала звезда, не прекращая говорить и одновременно раздавать автографы, как учили ее в Берлине. Тайхман вдруг понял, что она боится, что кто-нибудь задаст ей вопрос, на который она не сможет ответить, поскольку в тех пьесах и фильмах, где она играла, готового ответа не было.

После того как каждый матрос получил хотя бы один автограф – Хальбернагель добыл их с полдюжины: «Я их потом продам», – объяснил он Тайхману, – знаменитости вернулись на палубу. Здесь вниманием дам завладели офицеры штаба флотилии, которые ходили вокруг них подобно тому, как кот ходит вокруг кастрюли с горячим супом. О да, они были голодны, но боялись обжечься. Это были важные персоны, с которыми надо держаться осторожно, иначе они погубят твою карьеру.

– Да, мадам; нет, мадам; да, моя дорогая мадам, – говорили офицеры. Матросы выражались попроще, но, поскольку этот язык был не для дамских ушей, они говорили между собой. В принципе это было одно и то же.

Хальбернагель ухитрился уговорить балерин забраться на боевые посты. Он объяснил им, как действуют орудия, и поднял их повыше, чтобы дамы смогли посмотреть в прицелы. Он говорил со знанием дела и сыпал техническими терминами, хотя его боевой пост как «вестового командующего» находился на мостике и к орудиям он не имел никакого отношения. Он произносил короткие речи, которые порой звучали довольно двусмысленно, насколько могли судить моряки по тому, как дамы хихикали. «Вот тут затвор, и еще есть болты, и все нужно вставлять в разные места, а в темноте, особенно на новых орудиях, найти нужное отверстие не так-то легко». Громкий смех. «Поэтому, – продолжал Хальбернагель, – я предпочитаю оружие, в которое все уже правильно вставлено». Это было воспринято девушками как комплимент, и вновь раздался смех.

Моряки, находившиеся на палубе, трудились у трапов и наблюдали, как девушки поднимались наверх и спускались вниз. Кинозвезда не пожелала осматривать с Хальбернагелем боевые посты. Она уже и так была достаточно популярна. Она предпочла развлекать офицеров, и едва ли сумела бы найти более благодарную публику.

Затем дамы и господа отправились обедать. Господа шли первыми, за ними следовали дамы. Дам сопровождал мужчина в длинном пальто с поясом и в фетровой шляпе с загнутыми полями. Он раздавал направо-налево приветствия и при каждом удобном случае снимал перед дамами шляпу, демонстрируя лысую макушку. К нему обращались «профессор», и, по словам одного из офицеров, он был правой рукой Геббельса.

– Подождите минутку, дорогой профессор, – промолвила кинозвезда. – Мне необходимо раздать еще несколько автографов, иначе мальчики меня не отпустят.

– Очень хорошо, моя дорогая, – произнес мужчина в шляпе и остался ждать ее, как и подобает ответственному руководителю.

Офицеры отвели дам обедать. На этом первая часть «увеселения экипажа» завершилась.

– Мы устроим большую бучу, – пригрозил Штюве, – если нам не выдадут спиртного. Отправиться на боковую нельзя, сходить на берег нельзя, а всех девушек увели офицеры.

Но дежуривший в столовой старшина отказался выдавать им спиртное.

После обеда помощник боцмана Швальбер – он удостоился этого звания 30 января – появился в кубрике и произнес:

– Друзья мои, я…

– Какие мы тебе друзья, – осадил его Остербур. – Мы себе друзей выбираем.

– Ну что ж, если вам вежливый разговор не нравится, я приказываю всем вам, негодяи, умыться и надеть выходную форму. Построение в четыре, после чего вы маршем идете в клуб для военнослужащих. Там для нас организована пирушка.

– Поворачивай к нам задницей и скачи отсюда как мартышка.

– Я доложу о твоем поведении начальству.

– Это ты можешь…

После перебранки матросы на какое-то время успокоились.

Но настроение было паршивым. Следующей жертвой стал старший писарь флотилии, которого назначили вести моряков строем в клуб для военнослужащих. Команда «Альбатроса» маршировала позади штабных писарей.

– Запевай! – скомандовал старший писарь.

– Начали! – крикнул матрос из последней шеренги.

– Три, четыре! – крикнул старший писарь.

Никто не пел.

– Скажите нам, какую песню вы предпочитаете, – произнес Лёбберман.

Старший писарь перечислил несколько песен.

– Слов не знаем, – загалдели матросы.

– «Голубые драгуны», – крикнул старший писарь.

– Мы не драгуны, – возразил Бюлов. – Нам, конечно, хреново, но пение здесь не поможет.

– Заткни пасть! – взревел писарь. – Слова-то хотя бы знаешь?

– Не-а, – ответил Бюлов.

– Не знаем слов! – кричали матросы.

– Тогда будем петь «Мы отплываем в Англию», – распорядился старший писарь.

– Никогда не слыхал такой песни, – пожал плечами Бюлов.

Матросы загоготали.

– Черт вас подери, да что же вы знаете?

Никто так и не запел. Моряки «Альбатроса» высказали свое мнение о штабе флотилии, чем сильно расстроили писаришек. Когда эта тема была исчерпана, вернулись к теме № 1, а она была неисчерпаема.

В клубе для военнослужащих им подали кофе и пирожные. Попозже принесли шнапс. Командующий флотилией произнес речь.

Тайхман тем временем был занят за кулисами. Перед этим командующий спросил, кто разбирается в музыке.

– Тайхман, – отозвался Хейне.

– Хорошо, тогда пройдите за кулисы, – сказал командующий.

Вышло все именно так, как и предполагали Тайхман и Хейне. Ему пришлось выкатывать фортепиано из коридора на сцену и устанавливать пюпитры. Затем он получил более интересное задание – повесить занавес, чтобы отделить раздевалку для балерин. Неожиданно появился Хальбернагель.

– Дай-ка я тебе помогу, все равно один не управишься.

Но именно его помощь и помешала им закончить приготовления вовремя. Впрочем, девушки не возражали, они согласны были раздеваться и без занавеса. Когда, наконец, он был повешен, Хальбернагель предложил им свои услуги: он был большим специалистом по застежкам и «молниям». Девушки не стали возражать.

Появился пианист с волосами до плеч и заявил, что фортепиано стоит не там, где нужно. К инструменту он не прикоснулся, а просто указал, куда его надо передвинуть. Тайхман двигал инструмент взад-вперед, и в конце концов оно вернулось на старое место. «Мог бы и спасибо сказать, – подумал Тайхман, – это не умалило бы его славы великого артиста». Но виртуоз не сказал ничего. Он опустился на стул подле фортепиано, провел руками по волосам и оправил свой смокинг. Смокинг был не новый и застегивался на левую сторону, словно женское платье; рукава были коротковаты, и из них торчали манжеты. «Но может, сейчас так модно», – подумал Тайхман. Однако было видно, что смокинг уже чинили, значит, он не мог быть модным. Виртуоз взял аккорд, склонив голову так, что его левое ухо скрылось под роскошной шевелюрой. Затем он с недовольным видом откинул свою гриву. Последовало несколько терций и квинт, но они ему тоже не понравились. «Так он скоро попросит меня настроить инструмент», – подумал Тайхман, но пианист взглядом отпустил его.

Когда Тайхман проходил мимо занавеса, он встретил знакомую кинозвезду. На ней было что-то вроде халата с красными и желтыми полосками.

– О, молодой человек, – произнесла она, – не могли бы вы помочь мне?

– С большим удовольствием, мадам.

– Это так мило с вашей стороны.

Они прошли через двор в крыло, где размещались артисты. У себя в комнате она передала Тайхману вечернее платье, пару туфель и два платка: белый и красный. Белый, как она объяснила, был для того, чтобы не спутались волосы, когда она будет быстро переодеваться.

– Понятно, – сказал Тайхман.

Когда они вернулись за кулисы, кинозвезда поинтересовалась, где ей можно переодеться.

– Здесь, если хотите, – сказал геббельсовский подручный, одетый теперь в смокинг.

– С девушками? Вы с ума сошли.

– Бога ради, прошу вас, не закатывайте сцен хотя бы сейчас.

– Девушки должны уйти, или я не выйду.

– Прошу вас…

– Я просто не появлюсь.

Девушкам пришлось уйти. Они сунули свои вещички под мышки и вышли в коридор. Звезда вошла.

– Боже, какой запах…

– Прошу прощения?

– Научили бы лучше этих девиц хотя бы изредка мыться. Я задыхаюсь от этого запаха. Вы знаете, какое у меня нежное обоняние.

– Я страшно…

– Достаточно. Выметайтесь отсюда, я видеть вас не могу, вас, вас, профессор…

– Самое паршивое, – сказал Хальбернагель Тайхману, – что я только что склеил одну блондиночку из балета. Ну ничего. Я все равно к ней вечерком пришвартуюсь.

– Смотри, не ударься днищем.

– Об этом не беспокойся, – сказал Хальбернагель и вернулся к своей работе с «молниями».

– Постойте, пожалуйста, у занавески и посмотрите, чтобы никто не вошел, – попросила Тайхмана звезда.

Потом она сказала, что и представить себе не могла, что придется переодеваться в таких условиях. Ну конечно, сейчас война, но нельзя же все списывать на нее – у людей тоже бывают нервы.

Кинозвезда стояла теперь за занавесом. Тайхман услышал хруст и шуршание материи и уловил раздражающий аромат духов. Появился офицер-снабженец штаба флотилии и спросил Тайхмана, что он тут делает. Тайхман объяснил. Офицер велел ему исчезнуть; он, мол, и сам может проследить, чтобы никто не вошел.

– Дорогой мой, – сказала звезда, высунув голову из-за занавески, – уж разрешите мне самой решать, кто будет меня охранять.

– Конечно, мадам, прошу прощения, мадам, – пробормотал офицер-снабженец, заливаясь краской.

– У меня, видите ли, горький опыт, и с офицерами тоже. Простите, что говорю вам это. А этот молодой человек показался мне достойным моего доверия.

– Конечно, мадам, конечно, – произнес офицер, поднимая руку к козырьку, словно обращался к адмиралу, и быстро удалился.

«Смотри, как ловко она с ним разделалась», – подумал Тайхман, довольный тем, как она отшила лейтенанта. Но ему не очень понравилось, что его назвали молодым человеком, достойным доверия. «Будь оно проклято, – сказал он про себя. – Я же не евнух. Вот Хальбернагель, например, – тот бы не произвел на женщину впечатления „достойного доверия“».

– Пока я на сцене, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы никто из этих господ не заходил в мою так называемую уборную. Я не люблю подобных вещей.

– Я прослежу.

– Это очень мило с вашей стороны. Знаете, можете подождать меня внутри, тогда вам не придется все время стоять.

Отсюда Тайхман не видел, что происходит на сцене; он мог слышать только то, что говорилось или пелось, и видеть, кто выходит на нее и кто уходит.

Спектакль удался на славу. Артистам горячо аплодировали, один раз даже там, где не нужно. Скрипач исполнил «Цыганские напевы» Сарасате, и, когда он опустил смычок после медленного пассажа, публика решила, что произведение подошло к концу, и захлопала в ладоши. Затем, когда он сыграл престо, не очень точно, но довольно эффектно, все вновь зааплодировали, и еще громче, чем раньше.

Полногрудая дама, спевшая «Песнь Луне» из оперы «Русалка», сорвала самые громкие аплодисменты. Ей пришлось дважды спеть на бис, и даже после этого публика не унималась. Тайхман видел, что перед выходом на сцену она почти окаменела от страха. Женщина не обладала красивой внешностью: при невозможной полноте у нее было непривлекательное и какое-то перекошенное лицо, которому даже ее пение не прибавляло привлекательности. Было видно, что ей не так уж часто удавалось выступать. Ей было нечем очаровать слушателей – нечем, за исключением своего голоса и исключительного старания. И все-таки ей удалось очаровать публику.

Она покидала сцену счастливой.

– Эти моряки действительно любят музыку, – сказала она, светясь от счастья.

Затем на сцену вышел певец, которому аккомпанировал виртуоз. Он исполнил «О, славное искусство», и виртуоз показал, на что он способен. Это было большое концертное фортепиано, и это, конечно, была не шутка для этого певца. В качестве специального приема виртуоз сыграл стаккато всю партию левой руки. В результате началась битва между певцом и аккомпаниатором, каждый из которых изо всех сил пытался утопить другого. В первом раунде победил виртуоз: певец еще не распелся. Его выступление было встречено вежливыми аплодисментами. Следующей песней была «Как нежно мои песни умоляют тебя». И вновь виртуоз выдал свою собственную маленькую интерпретацию; в этот раз он играл легато, держа правую ногу на педали, когда певец вскрикивал… Зрители аплодировали, потому что это был Шуберт. Последней песней была «Вечернее чувство» Моцарта; на этот раз публика аплодировала потому, что это был последний номер. Исполнители раскланялись; лицо пианиста скрылось под его локонами; они ушли со сцены в крайнем изнеможении.

Антракт.

Второе отделение прошло под знаком более легкой музы. На сцену вышел господин средних лет и исполнил «Ты все мое сердце». Он дождался, когда отзвучат аплодисменты, и запел песню, рефреном которой была фраза «Любовь – божественная сила». И вновь дождавшись окончания аплодисментов, он произнес: «Я еще вернусь» – и ушел за кулисы, где докурил свою сигару, которую зажег еще в антракте.

– Ну, как я выгляжу?

Прежде чем Тайхман успел ответить, звезда вышла на сцену. Платье – черное вечернее с низким вырезом, очень ей идущее, сидело на ней как влитое. Пояс его был украшен розой – это была бумажная роза, но никто этого не заметил.

Громовые аплодисменты. Она произнесла несколько слов. Тайхману показалось, что она специально говорила более низким голосом и сильнее, чем нужно, грассировала.

Снова аплодисменты.

Она запела. Самый современный хит. Тайхман ушам своим не поверил, услышав, что сделала из него звезда. Это была смесь пения, вздохов и монотонного лепета маленьких детей, только октавой ниже. Без микрофона вообще не было бы слышно. Но даже с микрофоном после нескольких слов у нее уже не хватало дыхания, и ей приходилось делать судорожный вдох. В ее дыхательной технике было что-то астматическое. Затем случилось самое худшее: последняя нота песни прозвучала не в тон, почти на полтона ниже, но звезда, не осознавая этого, все тянула ее и тянула.

Какой прокол! На секунду Тайхман пожалел ее, но только на секунду…

Внизу в зале аплодировали, радостно вопили и выли, как дикари.

Еще одна песня.

Нисколько не лучше. И вновь шквал аплодисментов.

«Кто-то из нас сошел с ума – либо я, либо они», – подумал Тайхман. Но прежде чем он успел сообразить, в чем дело, звезда ушла со сцены. Должно быть, она неправильно истолковала его испуганный вид, поскольку произнесла: «Эти мальчики заслуживают самого лучшего», – и скрылась за занавесом.

На сцене выступал балет. Судя по оживлению в зале, девушки, должно быть, продемонстрировали несколько интересных видов.

Лохматый виртуоз конфиденциальным тоном обратился к Тайхману:

– Да, так оно и происходит. Наблюдал за вами, когда она пела. Ее не надо слушать, на нее надо смотреть во время пения. Так оно и происходит.

Звезда появилась вновь. Она накинула на плечи красную шаль, которая делала ее похожей на Кармен. Тайхман покинул свое место и наблюдал за ней из-за кулис.

Да, она стояла там, изнемогая перед микрофоном и слегка покачивая греховными округлыми бедрами, поглаживала его, словно утешая несчастного возлюбленного. На среднем пальце ее правой руки красовалось огромное кольцо, благодаря которому пухленькие пальчики казались тоньше.

– Спасибо, – сказала она, когда аплодисменты стихли.

«Ну что ж, если аплодисменты относились к ее пению, то у нее были причины благодарить публику», – подумал Тайхман.

Он увидел достаточно и вернулся на свое место. Из-за занавеса вышел виртуоз.

– Ага, так вот как оно делается, – сказал Тайхман, чтобы подколоть его.

– О, пожалуйста, не говори ничего, пожалуйста…

– Положи все, что брал, на место.

– Да, но, пожалуйста, ничего не говори. Я ее люблю.

– Не ты один.

– Нет, не в этом смысле. Я не хочу обладать ею, я хочу только…

– А она бы тебе и не позволила.

– Это правда. Я знаю. Но я люблю ее.

– По-своему.

– Именно.

Виртуоз вдруг стал маленьким и некрасивым. Он послушно положил вещи на место и убежал.

Певец с сигарой должен был делать второй выход, но его нигде не могли найти. Паузу пришлось срочно заполнить балетом. В этот раз на девушках не было практически ничего, и это было интереснее, чем если бы они вышли абсолютно голыми.

Появился Хальбернагель.

– Она баронесса, настоящая баронесса. Как раз в моем вкусе.

– Кто?

– Блондинка, которую я склеил. Я же тебе рассказывал.

– Ах да. Ну а ты что?

– О, я тоже в ее вкусе. Влюбилась с первого взгляда.

– У нее хорошее зрение.

– Она одобрила мой план действий. Ночные маневры. Я обещал дать бортовой залп из всех орудий. И знаешь, что она мне ответила?

– Нет.

– «Стреляй», – сказала она. Что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что она уже давно служит мишенью для таких залпов.

– Черта с два. Она ведь из благородной семьи. Голубая кровь. Но страстная.

– Ну что ж, тогда тебе просто повезло, сукин ты сын.

– Послушай, я дам тебе один совет. Сначала приходится поработать головой. Зато потом она тебе совсем не нужна.

– Не у всех такая голова, как у тебя, Хальбернагель.

– Да. Допустим. У меня есть кое-что под волосами и сверху, и снизу, ха-ха. Я бы нашел девицу и для тебя, если бы ты ухитрился смыться отсюда. Искать тебя не будут, ты знаешь. С этой дамой, – он указал на занавеску, – тебе, конечно, надеяться не на что. Самое большее, что ты от нее получишь, – это на чай.

– Лучше ей и не пробовать.

Звезда закончила петь. Концерт завершился, и артисты смешались с публикой.

– Было бы очень любезно с вашей стороны, если бы вы отнесли мои вещи обратно ко мне в комнату. Правда, она закрыта, но вы не против подождать немного здесь, в зале?

– Конечно, конечно, мадам.

– Это так любезно с вашей стороны.

Глядя на артистов, Тайхман решил, что они ребята добродушные. Они разбрелись по разным столам. Девушки из балета разрешали накладывать закуску себе на тарелки. Матросы уминали горы пирожных и выпивали реки кофе и шнапса. Девушки тоже не стеснялись закусывать, но после пятой порции пирожных многие из них сказали: «Спасибо, надо беречь фигуру. Шнапс? О да, пожалуйста, это не повредит».

Звезда восседала за столиком командующего флотилией. В противоположность другим столикам здесь строго соблюдали этикет, даже спустя два часа после начала пирушки. Звезда соблюдала приличия и проявляла сдержанность. Она снисходительно беседовала с соседями по столу об искусстве. Офицеры внимательно слушали ее и кивали.

К полуночи разница в звании между старшинами и матросами совсем стерлась. Но прежде чем ситуация вышла из-под контроля, девушки из балета в сопровождении офицеров покинули банкет. Офицеры больше уже не вернулись. Командующий флотилией объявил, что вечер окончен, но желающие могут остаться до четырех утра, только шнапса больше не будет. Звезда стала прощаться с господами за столиком.

– Как жаль, что вы уходите. Может быть, останетесь еще ненадолго?

– Прошу прощения, но я ужасно устала.

Офицеры стали кланяться и маневрировать, чтобы поцеловать ей руку.

– Благодарю вас, вечер был прекрасным, но поездка… Ну, вы понимаете, о чем я?

– Ну конечно, конечно. Спокойной ночи.

Тайхман прошел за кулисы.

– А, вот и вы. Я совсем про вас забыла. Вечеринка продлилась дольше, чем я ожидала. Это очень плохо?

– Я прекрасно провел время.

– Правда? Я очень рада.

Вновь появился офицер-снабженец.

– Мадам…

– Что вам нужно?

– О, мадам, мне много что нужно…

– Надеюсь, ваше воспитание не позволит вам высказать это вслух.

– Желаю вам приятной ночи, мадам.

– О, не беспокойтесь.

Тайхман не ожидал от нее такого; она все больше и больше ему нравилась. Она пошла вперед, а он с ее вещами в руках спустился за ней вниз, пересек двор и снова поднялся наверх. «Если бы я был хорошо воспитанным молодым человеком, – подумал он, поднимаясь по лестнице, – то должен был бы идти впереди, но поскольку на ней длинное платье, то ее не заботит, что я иду сзади». Она открыла дверь своей комнаты и сказала:

– Проходите… – и притворилась пьяной.

В кубрике обстановка была довольно крутой. На пирушке матросам выдали спиртное: опьянеть от такого количества они не смогли, но и трезвыми не остались. Им дали возможность взглянуть на женщин, а потом увели их прямо из-под носа. К тому времени, когда вечеринка закончилась, бордели были уже закрыты. Матросы отправились на корабль; напившись в кубрике пива, они повалились на свои койки и принялись кидать друг в друга пустыми пивными бутылками от левого борта к правому и от правого к левому. Серьезных травм не было: занавески смягчали удар. Когда все бутылки были перебиты, в ход пошли огнетушители. Матросы поливали их содержимым противоположные концы кубрика.

Артисты пробыли в Бресте еще два дня, развлекая пехоту и артиллеристов ПВО. Хальбернагель проводил ночи со своей невестой. Он официально обручился с белокурой балериной и обратился к командующему за разрешением жениться. Когда на третий день после своего создания флотилия готовилась к выходу в море, он прогуливался с невестой взад-вперед по пирсу, давая товарищам возможность полюбоваться ею. Она была миловидна, и с ней не стыдно было показаться на людях. Да, конечно, она была на несколько лет старше Хальбернагеля, но это было почти незаметно. Однако все заметили, что неприступностью она не отличалась. И, прогуливаясь рядом с ней, Хальбернагель выглядел довольно уставшим. Перед тем как были отданы швартовы, он запрыгнул на корабль.

Хейне сказал ему, что он выглядит так, как будто зачерпнул кормой. Оно того стоило, ответил Хальбернагель; он обставил все так, чтобы она была вынуждена хранить ему верность, он сделал все, чтобы она забеременела, так что ей придется его дожидаться. Хейне спросил, хочет ли он, чтобы к нему обращались теперь – герр барон.

– Пока нет, – ответил Хальбернагель.

В сумерки корабли поставили тралы. В задачу флотилии входило разминировать морскую линию Брест – Сен-Мало – Гавр. После полуночи параваны пришлось на некоторое время поднять, поскольку тралы мешали мели. С тросореза правого трала свисало тело человека. Мясо на нем было распухшим и рыхлым и в свете прожектора казалось зеленым. Рукава морского кителя разошлись по швам, лицо невозможно было распознать: бесформенный овал, напоминающий полусдутый футбольный мяч, полежавший в грязи. Штолленберг обнаружил небольшую бороздку на безымянном пальце правой руки и безуспешно попытался снять кольцо плоскогубцами. Тайхман соскреб ножом плоть с кости. Она срезалась легко и падала в воду, как куски мокрой газеты. Им удалось снять кольцо. Это было обручальное кольцо, внутри которого были выгравированы две буквы Х.К. и дата – 28 августа 1939 года. Труп они выбросили за борт.

Вскоре после этого поступил приказ вновь поставить тралы. Они впервые ставили новые поплавковые тралы ночью, и было много заминок. Работой, изрыгая леденящие душу ругательства, руководил Медуза Лёбберман.

«Альбатрос» первым во флотилии доложил о готовности начать траление – и все это благодаря Лёбберману. Левая ступня Лёббермана зацепилась за хвостовое ребро депрессора, и буксирный трос левого резака протянулся между Тайхманом и Лёбберманом. Тайхман закричал:

– Медуза, вытащи оттуда свою ногу!

Но Лёбберман, по-видимому, его не понял. Он крикнул в ответ:

– Заткнись!

Бюлов тоже увидел, что произошло, и попытался оттащить Лёббермана. Лёбберман упал, но, прежде чем сумел вытащить зажатую ступню, резак сдернул депрессор за борт. Лёбберман согнулся, словно пытаясь принять сидячее положение, и его голова ударилась о кормовой поручень. Звук был такой, с каким шар боулинга ударяется о каменную стену. Затем депрессор полетел за борт, а с ним и Лёбберман.

Выполнять маневр «человек за бортом» было бесполезно: депрессор затянул Лёббермана под воду. Старшим унтер-офицером судовой полиции стал Штюве.

На следующее утро флотилия бросила якорь в Сен-Мало.

– Мне нужно на берег, – заявил Хальбернагель.

– Это все, что тебе нужно? Ты едва заполз на борт, а через сутки уже опять хочешь на берег, – удивился Хейне.

Хальбернагель выдавил из себя смешок. На берег он не попал, как, впрочем, и кто-либо другой. Флотилия на следующий день снова вышла в море и взяла курс на Гавр.

После ужина Хальбернагель в умывалке расстегнул клапан своих брюк и спросил:

– Что ты об этом думаешь?

– Сходи и спроси у старшин.

– О нет. Я им такого удовольствия не доставлю. Кроме того, я не уверен. Как ты думаешь, что это?

– У меня в этом деле опыта нет – пока нет.

– Может, это просто простуда?

– В такую-то погоду?

– Ну может, не простуда. И все-таки что мне делать?

– Жди и пей чай.

– Но ты держи язык за зубами, понял?

– Обо мне не беспокойся. Команда все равно скоро узнает. И матросы повсюду растрезвонят.

– Ну и влип же я. Теперь мне крышка.

При швартовке в Гавре кормовой конец намотался на винт. Пришлось ставить «Альбатрос» в сухой док. В первую же ночь туда свалился старший квартирмейстер, возвращавшийся с берега. Его нашли утром; шея была сломана, а от трупа несло спиртным. В качестве причины смерти в судовой журнал записали «сердечный приступ». Это был очень удобный диагноз. Никто про старшего квартирмейстера не знал ничего, кроме того, что он пил и имел слабый мочевой пузырь. Говорили, что родственников у него нет. В его бумажнике нашли фотографию красивой женщины. Но фотография сильно выцвела и была старой и очень потрепанной. В любом случае, похороны квартирмейстера не заняли много времени: пастор не знал, что сказать, и все были рады, когда они закончились.

Флотилия стояла в Гавре две недели. У моряков было полно свободного времени и куча денег. Девочки забирали деньги там, где находили, – когда это было возможно, без помощи рук. Одна из девочек издала дикий вопль: Хейне раскалил монету горящей спичкой. Пришлось дать ей еще денег, чтобы заглушить ее крики.

– Очень жаль, что Хальбернагель этого не видит, – сказал Остербур. Они решили послать ему открытку и спросить, когда состоится свадьба. Подписались все, даже девочки. Хейне надписал адрес: « Вестовому командующего барону фон Хальбернагелю. Военный госпиталь Ренн, венерологическое отделение».

На обратном пути из Гавра флотилия потеряла буйковый корабль. Все произошло в течение нескольких секунд. Спасти не удалось никого.

Была безлунная ночь. Буйковый корабль номер 3 следовал в 1000 метрах позади остальной флотилии. И тут появились торпедные катера. Они зашли со стороны кормы, выскочив из низкой дымки. Первым их заметил номер 3 и дал сигналы опознания. Не получив ответа, он открыл огонь, но торпедные катера – а их было шесть или семь – с ревом приближались со скоростью более сорока узлов, выпуская торпеды с большого расстояния. Буйковый корабль накренился на девяносто градусов на левый борт. Его пушки продолжали стрелять трассирующими снарядами, как будто надеясь сбить звезды. Потом корабль исчез из вида. Исчезли и торпедные катера; кошмар закончился.

Тральщики легли на обратный курс. На месте трагедии не было ничего, кроме нескольких дощечек.

После этого последовали несколько спокойных недель. Недолгие патрульные рейсы между Сен-Назером и Лорьяном; противолодочный эскорт и прибрежное патрулирование в Бискайском заливе. С противником столкновений не было. Это были чисто развлекательные круизы.

Эти каникулы посреди войны окончились внезапно – флотилию вновь направили в район Ла-Манша. Салют начался уже вблизи Пуан-дю-Раза на западном побережье Франции. Рано утром в заливе Дуарненез тральщики были атакованы десятью английскими самолетами.

Самолеты зашли со стороны солнца, которое только что поднялось над горизонтом, разбились на три группы и устремились вниз на корабли с трех сторон, словно рой ос. Их фюзеляжи отливали на солнце золотом; приблизившись к кораблям, самолеты начали поливать их огненно-красным ядом; трассирующие очереди напоминали длинные жала, впивавшиеся в суда. Потом большие стеклянные насекомые, сверкающие в отраженных лучах солнца, улетели.

Флотилия сбила два самолета; шесть моряков были убиты, четверо ранены. На корабле номер 7 оказался поврежден котел, и он мог давать только пять узлов. Командующий приказал всем тральщикам двигаться строем со скоростью пять узлов, и все равно номер 7 погиб в тот же день.

Когда они вошли в залив Бертауме, флотилия встала на якорь вблизи Бреста. Посреди гладкого голубого ковра воды, окаймленного бледно-зелеными холмами, стоял отливавший белизной «Шарнхорст». И когда корабль разворачивался по часовой стрелке, подставляя солнцу корпус, он сверкал, словно тонко отчеканенное серебро. На мачте его развевался белый вымпел с черным крестом Луизы. Это означало, что на борту находится командующий флотом.

Моряки тральщиков не сводили с «Шарнхорста» глаз – теперь они знали, для кого тралят фарватер. Большинство моряков никогда раньше не видели линкоров.

Буксиры тянули флагман германского флота к южному краю залива, и теперь моряки могли разглядеть громадные орудийные башни «Шарнхорста», сначала две носовые, затем остальные, повернутые на правый борт. Стволы орудий смотрели в небо. На мачте взвился полосатый желто-голубой флаг, означавший воздушную тревогу, а с мостика просемафорили: