Текст книги "Конец старых времен"

Автор книги: Владислав Ванчура

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Князь Алексей провел у нас три месяца, – говорил меж тем мой хозяин, – и, должен сказать, я был ему рад.

Беспечность и тяга к непрестанным скитаниям – вот наиболее яркие черты его характера, – заметил тут я.

Да, – согласился управляющий, – но мне очень важно, чтобы он покинул нас так, как это принято, и не увозил бы мадемуазель Сюзанн. Я хочу попросить вас об одном одолжении.

Я перевел дух и стал слушать с куда большим интересом. «Вот это по мне, – подумал я, – это другое дело, это уже совершенно иная ситуация – смотри-ка, пентюх собирается раскошелиться!»

В самом деле, пан Стокласа вытащил свой роскошный бумажник и плавными движениями торговцев зерном принялся раскладывать перед моими глазами сотенные бумажки. Теперь разговор меж нами потек значительно успешнее.

Мисс Эллен рассказала мне кое-что об отношениях своей французской приятельницы с полковником.

Она поступила бы гораздо лучше, если б умолчала о них. Князь, как вам известно, уезжает.

Вот мы и подошли к сути дела, пан Бернард. Шотландка не уверена, уедет ли князь один. Ей кажется, что Сюзанн намекала на отказ от места…

При этих словах бедное мое сердце снова понеслось вскачь. Я вообразил, что Стокласа толкает меня на какую-то неблаговидную комбинацию, и, утратив на миг самообладание, произнес дрожащим голосом:

Вы правы! Мадемуазель Сюзанн любит полковника и выйдет за него замуж в Париже.

Я полагаюсь на вас, – сказал тогда управляющий, обойдя молчанием мое сообщение, – и рассчитываю на вашу помощь. Передайте ему эти деньги…

И Стокласа протянул несколько купюр. Однако я, возмущенный до глубины души, меньше всего думал в этот момент о той почтительности, которую господа требуют от тех, кто им служит, и заговорил таким тоном, как если бы передо мной стоял человек без гроша в кармане:

– Неужели вы вообразили, что за несколько жалких монет князь откажется от того, что он задумал? Или вы хотите сунуть эти деньги мадемуазель Сюзанн? Нет уж, избавьте меня от такой миссии!

Увы, кажется, перо так и просится перенести на бумагу мое благое намерение прослыть человеком решительных действий! Подумав хорошенько, я вспоминаю, что выразился тогда несколько иначе, хотя смысл моих слов был именно таким, можете мне поверить.

Ну-ну-ну, полегче, – отозвался управляющий (яви-дел, что даже немногих слов, сказанных мною в запальчивости, и то для него чересчур). – Зачем так резко. Я хочу, чтобы вы сделали две вещи: попросите князя, пусть уезжает еще сегодня, и предложите ему эту сумму взаймы.

Я уверен, он не примет, хотя карманы его пусты, – возразил я.

Именно по этой причине я и хочу, чтобы деньги ему предложили вы. Думаю, от вас он примет.

Чем объяснить такой поступок моего хозяина? На этот вопрос я могу ответить лишь приблизительно: вероятно, этому старому вылинявшему петуху была невыносима мысль, что князь станет ждать, пока мадемуазель Сюзанн отслужит свой срок, а после уедет с нею во Францию. Стокласа думал, что князь рассчитывает на сбережения мадемуазель и собирается путешествовать за ее счет. Хозяин же, опираясь на условия договора, решил задержать Сюзанн еще на целый месяц и, вручая мне деньги, хотел дать князю возможность отправиться самостоятельно. Если в кармане полковника зазвенят монетки – так, видимо, рассуждал Стокласа, – он не будет зависеть от Сюзанн, уедет и найдет себе приятные развлечения где-нибудь в казино «Де Пари». Разве это не стоит нескольких бумажек?

Теперь намерения моего хозяина – все равно, были они продиктованы благородными побуждениями или низкими, – показались мне вполне приемлемыми. И я выразил согласие сделать все так, как он того желал.

– Хорошо, – сказал тогда Стокласа, – но прежде, чем мы предложим деньги Мюнхгаузену, будьте добры, пригласите мисс Эллен Марден и еще раз расспросите обо всем. Я не уверен, что правильно понял ситуацию.

Я отправился разыскивать шотландку и, застав ее в ее комнате, молвил следующее:

– Несчастная, зачем вы поступаете столь опрометчиво? Что за порядки вносите вы в наш замок? Почему вы не обдумали, какие последствия будет иметь ваше доносительство? – Я говорил бы еще, но мне пришлось остановиться на слове «доносительство», ибо знания мои в английском языке довольно ограничены и выражение это, сколько я ни старался, никак не всплывало в моей памяти.

Эллен опустила глаза, принимая выговор с видом девочки.

– Я сделаю все, дорогой, чтобы загладить свой промах, – пролепетала она, подставляя мне губы для поцелуя. – Мне не следовало доверяться Сюзанн? Ты полагаешь, я себя скомпрометировала?

Я изучал английский вовсе не для того, чтобы слушать подобную чепуху, и сказал Эллен, чтобы она не притворялась, будто не понимает, в чем дело. Затем со всей выразительностью, которую гнев придает нашим словам, я продолжал:

Неужели вы не понимаете, что вы наделали? Сюзанн поверяет вам свой секрет, а вы его выбалтываете! Это, золото мое, стыд и срам!

– Ах! – отозвалась Эллен, и по лицу ее промелькнуло выражение облегчения. – Какое счастье, как я рада, что у тебя нет причин быть недовольным мною. Мадемуазель Сюзанн сама попросила меня сказать, что она собирается домой. Она прочитала мне какое-то письмо и повторила, что просит меня передать ее желание господину Стокласе.

Я поцеловал Эллен, прося простить меня, и тогда она прижала меня к своим шотландским персям, твердя, что любит. Голос ее напоминал мне голоса хозяек, сзывающих к обеду, когда они, с полотенцем в руке, кричат домочадцам: «Эй, время, суп на столе!»

Потом мы с ней вместе пошли в кабинет хозяина.

Сударь, – начал я, усевшись на стул, как человек, которому нечего опасаться, – сударь, вы были правы, Сюзанн вам еще сегодня скажет, что уходит, и попросит освободить ее от обязанностей домашней учительницы. Она получила письмо.

Я раздумал, – ответил Стокласа, вертя в руках какой-то предмет, видом своим напоминающий сумку.

Я смотрел на моего хозяина с чувством снисходительного участия, так как думал, что и он немножко влюблен в Сюзанн. «Видишь ли, – мысленно говорил я ему, наблюдая за его лицом, которое, как мне казалось, выражало страдание влюбленного, лишенного возможности объясниться, – знал бы я твои намерения, могли бы мы с тобой потолковать по душам, и, чем черт не шутит, быть может, возникло бы между нами дружеское расположение». Я улыбался, испытывая участие к этому богачу, и меня так и подмывало ободрить его какими-нибудь словами вроде: «Ну-ну, ничего, все будет хорошо!» И тут, в этот злополучный миг, я разглядел наконец, что хозяин мой вертел в руках но что иное, как переплет, сорванный с «Южночешской хроники»! Улыбка моя исчезла. Язык прилип к небу, и в груди прокатились громы.

Этот эпизод, вырвав его из последовательного повествования, я ужо описал в предисловии к моей книге. И там же я упомянул о том, как я, ущипнув себя за ляжку, залепетал что-то о подделках, – но забудьте об этом! Забудьте минуту, одну из самых трудных и огорчительных, какие только могут выпасть на долю человека моего склада. Полагая, что воровство мое открыто, я, наморщив лоб и сцепив пальцы, все дальше и дальше запутывался в рассуждениях о подделках.

Пан Стокласа искоса поглядывал на меня; он положил конец моим речам, заявив, что желает как-нибудь обойти библиотеку с описью в руках. Затем, бросив переплет на стол, он вышел, так и не вручив мне денег, предназначенных для князя.

Едва за ним закрылась дверь, я схватил переплет и увидел на нем следы ножа – это князь искал между кожей и деревянной дощечкой бумаги или тайный приказ врагов.

Я пытался объяснить себе, каким путем злосчастный переплет попал в руки управляющего. Может быть, мепя предал голландец? Мне необходимо было выяснить, что же случилось, и я бросился к окну, прижав к груди предмет моих мучений. Хюлиденна нигде и в помине не было. Я совсем растерялся, я готов был ухватиться за что угодно… Тут из коридора донесся звук приближающихся шагов. По звяканью шпор я понял, что это князь, и логически рассудил, что его сопровождает Марцел. Я выбежал к ним с намерением попросить объяснений, но князь только прошипел мне в лицо проклятие. К счастью, он слишком торопился, и ему некогда было заниматься сведением счетов – я видел, как он поспешно исчез за углом; но Марцел повернул в мою сторону. Я уже поднял ослабевшую руку, чтобы открыть дверь в свою комнату, когда мальчик подбежал ко мне.

– Пан Бернард, – шепнул он мне на ухо, – я никак не мог помешать князю отдать эту вещь пану Стокласе. Он и понятия не имеет…

О чем ты, малыш? – спросил я, чувствуя, как все завертелось у меня перед глазами. – Что ты болтаешь?

Князь отобрал вашу книгу у того чужого человека…

Ты знаешь, что это за книга? Знаешь, откуда она? – прошептал я, меж тем как меня обдавали волны жара.

Знаю, – ответил он с чуть заметным смущением; лакея, заставшего вас на том, как вы красите себе усы.

БЕГСТВО

С нами бог! Вы хотите услышать модное повествование, вы знаете, что полагается, и настаиваете, чтобы я под шелест ветерка расписывал историю, вьющуюся подобно речке, перепрыгивающей через камни, брошенные у нее на пути, и в конце концов добегающей до моря. Вы хотите видеть сверкающую гладь, взборожденную событиями, которым время дает выговориться и умолкнуть. Хотите следить волну за волной, событие за событием в порядке, который установлен и дан, – а мой рассказ меняет то место, то время, плетет пятое через десятое… И все же позвольте мне еще немного погарцевать без дорог, держась одержимости, уловляя слова нескольких персонажей разом. Позвольте мне возвращаться и поворачиваться по ветру и складывать картину из мелких явлений, мечась от предмета к предмету – что столь отвечает моему умонастроению, – чередуя сцены, чередуя любовь со страхом из-за воровской проделки, внезапно меняя общение с обманщиками, которых мы покидаем для бесконечной доверчивости детей, под разбойные выкрики и звуки наивной нежности, прослеживая четыре волокна одной и той же веревки. Слишком туго переплелись, говорите? Еще бы!

Мы достаточно долго выдерживали вежливый тон, говоря: «С добрым утром! Добрый день!» Князь спал как сурок, и вот он просыпается от петушиного крика.

Мы достаточно долго наблюдали за Михаэлой, повествуя о том, что держит она в левой руке и какую муху отгоняет правой. Достаточно долго лили мы вам вино в бокалы – так вот, пришло время хлебать из пригоршни.

Наступил вечер накануне бегства барона Мюнхгаузена, и тревога моя нарастает. Слышу торопливые шажки Корнелии, слышу, как цокают широкие каблуки старой Вероники, и доносится до моего слуха бег на цыпочках легкой Марцеловой туфли. Ловлю среди всех этих звуков шаги мадемуазель Сюзанн и ошибаюсь стократно. Француженка не выходит из своей комнаты. Она заперлась, но дух мой витает возле нее. Думаю о ней, думаю о Марцеле… и вдруг прихожу к мысли, что кража моя, вероятно, все-таки открыта. Может, да. А может, и нет… Эта неуверенность побуждает меня расспросить Эллен. Иду к ней.

А она – она пишет в Шотландию, что мы помолвлены; она встает, поворачивается ко мне, и на лице ее сияет простодушная улыбка. Эллен беззаботна, тиха, скромна, и под ее пятнистой кожей густеет румянец, которому не пробиться к свету. Эллен темнела от счастья, не приобретая его окраски. Я положил ладонь на ее письмо, примолвив, что безмерно далек от того, что ей желательно. Меня так и подмывало разорвать письмо и опрокинуть чернильницу, но я был до того выбит из колеи и расстроен, что не решился ни на какие действия.

Эллен взяла меня за руку, сказав, что у нее нет секретов от матери.

– И тем не менее, – продолжала она, откинув образцово прямую спину свою на спинку стула, – я готова отправить письмо хоть через неделю, а число поставлю по твоему желанию.

Говоря так, она поправляла косынку из прозрачной ткани, спустившуюся у нее с плеча, и обнажала зубы в немеркнущей улыбке.

Сейчас мне вспоминаются штук пять сравнений, промелькнувших тогда у меня в голове, и такое же количество отрицательных оборотов, которые так и не были бы поняты, – но все это составляет второй план повествования. Я же хочу теперь не более, чем явить вашему взору смиренную деву, полную желания не сегодня, так завтра довести свое дело до конца. А себя я хочу показать возмущенным, прислушивающимся к каждому шороху, потерявшим голову, испуганным – короче, таким, каким я тогда был, неспособным сосредоточиться на какой-нибудь одной мысли, одной заботе, одном опасении. В голове моей проносились образы Сюзанн, Китти и Марцела, князя, голландца и полицейского. Ах, представьте себе, как, сжав пальцами виски, с подергивающейся над бровями кожей, стою я перед шотландской улыбкой! Представьте, как из бойниц шотландских зубов вырывается, овевая меня, дыхание возлюбленной и я отвечаю ей:

– Дурочка, ты ничего не слышала о «Южночешской хронике»? Не слышала ничего о подлеце голландце или о князе? Ты говорила со Стокласой?

Если вы когда-либо стояли лицом к лицу с человеком, который наверняка не понимает вас, если вы когда-либо чувствовали все бессилие ваших слов – вам нетрудно будет пожалеть меня.

Горе несчастным влюбленным, горе этому сословию, выходящему, как Венера, из волн морских с целомудренным жестом, – горе им, этим последователям культа наготы, кто бы они ни были, ротмистры или адвокаты. Горе им – но вдвойне горе нам, слушающим, как один из них насвистывает заключительные такты любовной симфонии.

Это – наш адвокат! Наш поверенный, чей подбородок приклеился к воротничку. Он поднес к губам сжатые в кулак пальцы и уставился в пол. Его захлестнула растерянность, и, слушая Михаэлу, он покусывает волоски на тыльной стороне ладони. Он открыл ей свои необыкновенные чувства и получил от ворот поворот. Ах, кто выразит всю жгучесть оскорбления, какую испытывает сейчас адвокат?

Михаэла растрогана собственным благородством и чуть ли не плачет. Что нам с ними делать? Вдруг он сейчас захнычет? Нет! Адвокат вытер влажное чело и переменил позу. Мы спасены, ибо вот он шевельнул ногой, и в его суставах (где вскоре угнездится подагра) раздался сильный хруст. Этот звук возвращает нас к мужественной телесности. Адвокат поклонился, его бакенбарды жалко дрогнули, когда он проглотил слюну, и бедняга кинулся прямиком к Стокласе.

В это же время я, несчастный Бернард Спера, мчусь по лестницам и коридорам. Мне надо поговорить с князем, и я отбросил всякую осторожность. Я искал его в конторе, заглянул на кухню и теперь стучу во все двери с криком: «Алексей Николаевич!»

Наконец я застиг его, наконец-то я могу высыпать на него все мои вопросы. Я говорю, говорю, говорю и пальцами вытираю нос.

Если б взор мой в состоянии был проникнуть через потолок, я увидел бы над собой адвоката в сходном со мной положении: он стоит перед Стокласой, держит в руке носовой платок и жалуется на неблагодарность. Какое совпадение – ведь, клянусь божьей любовью, я только что заклинал князя не платить мне злом за добро.

– Между нами все кончено, – отвечает мне на это князь. – Ты, Бернард, знал, что этот тип околачивается возле Отрады, ты знал его имя и ни слова мне о нем не сказал. Более того, когда я хотел свести с ним счеты, ты удерживал меня и делал все возможное, чтобы помешать мне встретиться с ним.

Прежде чем он кончил, и прежде, чем я собрался с мыслями для ответа, этажом выше открыл рот пан Стокласа и заорал во все горло. Хотел бы я разобрать хоть слово… Но тут в ухо мне закричал князь:

Слышишь? Хочу теперь же проститься с тобой, ибо кто знает, представится ли нам позднее случай пожать друг другу руки. Прощай, Спера!

Еще минутку, – сказал я, просовывая мой башмак меж порогом и притолокой. – Зачем вы отдали эту книгу Стокласе? Хотели подвести меня?

А, – ответил князь Алексей, – начинаю понимать: это была награда тебе за то, что ты списывал мой полковой дневник для англичанина.

Я ощутил, как от такого недоразумения разжижается мой мозг и бултыхается внутри черепа, подобно барде в полупустом бочонке. Я чувствовал, что схожу с ума. Темно вокруг, и где-то во дворе пробуждаются чьи-то голоса, среди них я различаю голос Марцела и, сломленный, восклицаю:

– Князь, этот переплет я украл из библиотеки! Господи, сколько мучений ни за что ни про что, и заплатили-то мне за него всего восемь сотен, да и те уже тю-тю!

А приятель мой смеется и говорит мне в утешение:

– Ладно, скажи своему англичанину, что завтра в десять утра я уезжаю в Будейовице, а оттуда в Вену. Вот и все, что я могу для тебя сделать, может, он тебе еще малость подкинет.

Он умолкает, он хочет запереться в одиночестве, но моя нога мешает ему.

– Ах ты предатель, – говорит князь, – ну, стереги, не отходи от моего порога, делай что хочешь, а я все равно уйду от тебя! Уйду от вас! Ускользну!

Я теряю власть над собой. Поднимаю крик, стучу в дверь, умоляю князя опомниться…

Внимание! Теперь – история молодого класса, чьи представители обладают щеголеватостью, деньгами и часами на запястье. Увидите, до чего жизнеспособен этот класс… О ком это я? Да, разумеется, об управляющем и адвокате… Но к делу! К делу! Смотрите, как булавка в галстуке пана Стокласы мечет семьсот восемьдесят пять искр, смотрите, как сверкает он сам. Перед ним стоит адвокат, и голос его срывается.

Бедняга правильно предвидел, что эта проклятая судорога в горле испортит ему всю музыку и он будет менее красноречив, чем того желал бы.

Адвокат откашливается, накручивая кончик платка на указательный палец… Обратите внимание на это хмурое лицо с отблеском честности, обратите внимание на сходство, объединяющее меня с ним…

Оставьте вы меня, бога ради, в покое, – говорит управляющий, – за Михаэлу я не отвечаю, и не сваливайте два дела в одну кучу. Зачем вы настраивали меня против папа Якуба? Зачем рассорили нас с Хароусеком? А? Каковы, интересно знать, были ваши планы? Чем вам мешали крупные землевладельцы? Вот уж, право, не повезло мне, что именно вы взялись вести мое дело!

Хотел бы я знать, как-то вы теперь выкрутитесь!

Как? А мы сколотили кооператив! И он уже утвержден!

Это – обход закона!

Нет, это исполнение закона. Впрочем, кроме оскорблений, мне, видно, от вас нечего ожидать. Это все, что вы хотели сказать мне?

Еще одно слово. Я отказываюсь от борьбы. И в вашем доме я в последний раз.

Вскоре падает первое бранное слово, но мой хозяин уже уткнул нос в платок и трубит отступление.

Этот внезапный печальный звук вернул меня (человека изощренного) к жизни. Я все дергал за ручку двери в комнату князя, но теперь добился своего, и мой приятель снова пригласил меня войти.

Замок Отрада, – заговорил он после того, как оба мы простили друг другу наши вины, – замок Отрада еще не вся вселенная. Поезжай со мной! В дорогу! В дорогу! – воскликнул он, бросившись в кресло. – В дорогу! – повторил он в третий раз и принялся расхваливать жизнь под открытым небом. – Стоять на опушке леса, когда дует сильный ветер, продираться сквозь дубравы, обсушиваться на солнце, мерзнуть, блуждать, голодать, лелея добрую надежду и доверие к миру! Это немало! А что ожидает тебя здесь? Судебные неприятности!

Что вы имеете в виду?

Что? – переспросил князь. – Да ведь ты сам мне признался, что на совести у тебя какое-то темное дельце.

Это была неправда!

Алексей Николаевич отступил от меня на три шага. Считает ли он меня по-прежнему предателем? Признает ли, что я ничуть не испорченнее других, верит ли, что я присвоил книгу, или все еще склонен придерживаться бессмысленного подозрения насчет каких-то сыщиков? Отречется от меня? Или повторит приглашение следовать за ним? Презирает меня? А сам-то он чем лучше? Почему я смотрю на него так снизу вверх? Правда, он сумел каким-то образом очаровать меня, но теперь эти чары рассеялись. Ни он, ни я – никто из нас обоих не в силах более поддерживать прежнее волшебство. Я хотел бы услышать из его собственных уст, что он проиграл игру. Хотел бы услышать, что он боится (как боюсь я), что он бежит, потерпев поражение, что в игре своей он зашел слишком далеко, что он похитил Марцела и Сюзанн и хочет теперь вернуть их, ибо в конце всех его ересей – только новая ложь, новые обманы. Я хотел бы понять, что он за человек, куда он направит свой путь, на что решится, какие укоры совести одолевают его и какие призраки будут его страшить, ибо, уже снова владея ясным рассудком, я не мог поверить, чтобы он бежал от какого-то там соглядатая или от Стокласы. Я понимал, что он боится, страх владеет им. Господи, как легко он вздохнет, оставив за спиной наши края и живую любовь детей!

Вижу, как удирает, опустив уши, этот паяц, от которого все отшатнулись, вижу его в минуту, когда мужество изменило ему и он скрывает остатки своей ловкости, чтобы затеряться в предместье какого-нибудь города… Ему надо быть одному, потому что слишком полные жизни дурачки, которых он обольстил, принимают буквально полет его фантазии и могли бы загнать его туда, куда ему никогда не ступить. Нет, приятель, конец старому времени. Конец всем странствиям, конец поискам, конец тайнам, за которыми следует статистика преступности…

Мы в одинаковом положении. Но если б я мог выбирать, то предпочел бы собственный удел, ибо при всем своем малодушии отваживаюсь хотя бы на одно: признаюсь, что я – обыкновенный вор! Я могу отсидеть за свой поступок, а после показывать хозяину кукиш в кармане.

А что остается тебе? Ничего, глупости, другая Отрада, другой пан Стокласа и другой Марцел. Когда он прилепится к тебе и захочет жить с тобой бок о бок, когда ты почувствуешь зубы любовницы вне ложа и покоя любви – опять смажешь пятки салом, дрянной поэт…

Я не мог удержаться и высказал вслух некоторые из своих рассуждений.

– Отлично, – ответил князь, – ты хочешь противиться тому, во что веришь, хочешь обмануть меня убежденностью, которой у тебя нет и которую ты не найдешь. Тем хуже для тебя, лжец. Ты говоришь неправду и очень хотел бы оказаться на моем месте.

Говоря так, полковник затягивал ремни на своих пожитках.

Оставим это, – сказал я, поняв, что разговорам не будет конца. – Оставим это, князь, а лучше скажите-ка вы мне, где Ваня, почему он вам не помогает?

Ваня под арестом, – заявил полковник, – он отбывает наказание, которое я на него наложил.

Ага, ему не хочется уходить от полных горшков.

Точно так же, как и тебе, – возразил князь. – Я нахожу, что между ним и тобою больше сходства, чем это кажется на первый взгляд.

…Под окнами взревел мотор. Это уезжает адвокат. Он глубоко надвинул шляпу и застегивает свой плащ. Переключая рычаг скоростей, он бросает взгляд на окно барышни Михаэлы и твердит про себя: «Спокойно, спокойно, спокойно!» Его обуревает желание отступить в порядке, как подобает гармоническим натурам, и все же он сбивается с тона. Он устал и мечтает поскорее в постель. Ах, радуйтесь, жители окрестных селений, что адвокат, возвращенный правому делу мелких землевладельцев, покидает замок…

Автомобиль тронулся, загудел, и ветер, летящий за срезанным задом адвокатского шестицилиндровика, поднял в воздух обрывки бумаги. Прощайте! Нам нечего сказать друг другу, сударь. На повороте дороги он оглянется на замок, в котором уже засветились окна. В недрах тьмы увидит адвокат свое отражение на фоне замка. Уделим этому каплю внимания: наши освещенные окна расположены таким образом, что совпадают с отражением лица адвоката в ветровом стекле, и кажется, будто замок – у него в голове. Правда, замечательная игра случая? Но поспешим дальше!

Восемь часов. Адвокат Пустина пригладил свои бакенбарды и нажал на акселератор.

Отзвучал восьмой удар. Китти, увязывая свой узелок, подняла глаза на часы и заколебалась. Пора поговорить с Марцелом, еще немного – и будет поздно, почему же наша барышня опускает руки на колени? Решила уйти за князем – но сказать-то куда легче, чем сделать…

Как тяжело смотреть на предметы, с которыми предстоит расстаться! Китти взглянула в окно, на качающиеся верхушки тополей, и ночь увлажнила ее глаза. О чем она думала? Дорожные лишения, тайна, ночь, коляска, уже наполовину вытащенная из каретника, страх и то, что удерживает взрослых от решительного шага, то благоразумие, которое нашептывает, что все мятежи кончаются раскаянием, – все это только придавало ей духу. «Да! Да! Да! – отвечала она своим сомнениям. – Я еду!» Михаэла? Отец? Друзья, смотревшие на нее как на маленькую девочку?

Китти всегда с трудом переносила их заботливость. Что-то побуждает, что-то обязывает ее хлопнуть дверью. «Завтра, – твердит она сама себе, – найдут мою постель нетронутой, а на подоконнике будет лежать письмо к Михаэле. В нем я лишь слегка коснусь того, что было, пока я не повзрослела. Вещи свои раздарю и тут-то обращусь к папе, потому что он всегда разговаривал со мной только о том, что мне купить и что мне надо. Потом я пожелаю ему счастья и здоровья, пусть не думает, что я неблагодарна. А в конце припишу несколько строчек для мадемуазель Сюзанн. Я знаю, она влюблена в Алексея Николаевича, и ей будет жалко…»

Тут Китти принялась обдумывать, в каких словах обратиться ей к Сюзанн и как написать, чтоб не доставить ей горя. «Я назову ее милой подругой, – решила Китти, – и напишу, что князь хотел уехать тайно, чтобы не огорчать ее…»

Подумав еще немного, Китти начала письмо: «Милая подруга, не сердитесь на меня, сегодня ночью я уезжаю…»

– Марцел, Марцел! – крикнул я, завидев товарища маленькой Китти, бежавшего в кухню. – Ты почему прячешься?

Он не ответил, и я, сытый уже по горло всей этой таинственностью, взял мальчика за плечо и увел в библиотеку.

Садись, – сказал я, предлагая ему кресло, в котором так любил сидеть князь. – Садись и отвечай мне правду. Полковник хочет, чтобы ты уехал с ним? Да или нет?

Да или нет?! – повторил я, заметив, что у Марцела нет охоты отвечать.

Нет, – буркнул тогда мальчик с испуганным видом. – Он мне ничего такого не говорил.

Я перевел дух, одновременно ловя себя на том, что мои желания раздвоились, что мне нечего больше сказать, и что Марцел обманул мои ожидания. «А может, он соврал», – пришло мне тут на ум, но лицо Марцела дышало таким простодушием и написано было на нем такое горькое сожаление, что я не мог ему не поверить. «Э, – сказал я себе, – говорят, частенько встречаешь пренеприятные сюрпризы в конце пути, но те, кто собрался в дорогу сегодня, испытывают разочарование еще до того, как вышли за порог. Они уже утомлены и вялы в свои шестнадцать лет, как ты в пятьдесят. Тебе не о чем тревожиться, Бернард. Марцел не уедет. В мыслях он полон решимости, да ведь от мыслей до дела далеко».

Тут мне стало чего-то жаль, и показалось, что мир состарился.

Начинался дождь. Небо нескончаемых горестей, затянутое испарениями, позорным образом сводило свои мелочные счеты, и в открытое окно библиотеки повалил туман. Сонный, мирный, глупый покой Отрады, годами знакомый мне и отвратительный до глубины души, переливался через край, как прилив обыденности, которой не иссякнуть. Я встряхнулся и завел речь о своих башмаках, созревших для пары заплат. Попросил Марцела отнести их завтра к сапожнику.

– Этого я вам обещать не могу, – ответил он.

Вот как, – сказал я, испытывая желание уязвить мальчишку. – Ты, шалопай этакий, отказываешь мне в службе, которую обязап исполнять? И не стыдно тебе?

Пан Бернард, – возразил Марцел, – кто знает, где-то я буду завтра… Не могу я больше, не могу оставаться тут, здесь все мне опостылело! И стыдно мне, но должен я сказать вам: убегу я!

Я так и разинул рот, – а Марцел, запинаясь, как плохой певец, бормотал, что уйдет куда глаза глядят.

– Но почему же, друг мой?! – вскричал я, глядя на парнишку как на счастливый случай, который соблазняет нас к любовному свиданию.

Потому, – ответил он, – что дни стоят такие чудесные, что наступает вечер, потому, что дороги бегут во все стороны и я должен что-то предпринять. Хочу быть похожим на князя.

Так, – сказал я. – Значит, ты уходишь, а твой полковник об этом и не знает? Ты утаил это от него?

Нет, – помолчав немного, сознался Марцел. – Я просил князя, чтобы он разрешил мне уехать с ним, только он ни разу мне не ответил.

Услышав это, я грубо отчитал Марцела, употребляя выражения, достойные бандита. Но как иначе мог я скрыть свою радость? Признаюсь, я настолько сумасброден, что время от времени восхищаюсь нашим озорником, а этого мне хотелось сейчас избежать.

В задушевный час сумерничания меня охватило веселье.

За окнами простучали деревянные башмаки кого-то из слуг, пробежавшего по двору. Когда он удалился и стук его подметок утих, наступила тишина – и мы оба с Марцелом почувствовали, как крепнет наша чудесная дружба.

Хорошо, – сказал я в приливе любви, – иди же, куда задумал, негодник, только смотри, как бы через пару дней тебя не привели обратно с полицией. Деньги у тебя есть?

Пятьдесят крон.

Потом мы досчитались и до шестидесяти.

Вот и все, – сказал я, – только разве еще одно замечание, которое мне кажется не лишним: объяви, как положено, во всеуслышание о своем уходе и забери с собой документы, необходимые тебе, потому что, мой милый, мне будет вовсе не по душе, если ты выскользнешь как вор, через садовую калитку. Это, по-моему, отдает постыдным авантюризмом. Это не то, что тебе нужно. Никто не имеет права тебя удерживать, но если ты сбежишь, наш хозяин велит объявить розыск через глашатаев на площади в Крумлове.

Знаю, – отвечал Марцел, – но мне стыдно сказать, что я ухожу, что я думаю не так, как все. Пожалуйста, попросите князя, чтобы он взял меня с собой!

Это чтобы я впутывался в твои дурацкие проделки? Да ты что, глупый мальчишка! Нет, я поступлю как раз наоборот и скажу, где тебя искать!

Этого вы не сделаете, – молвил Марцел и добавил, что ему надо повидать князя.

Мне оставалось только последовать за ним.

…Мы все собрались в кухне. Полковник нарядился на славу и сейчас благодарит Франтишку за чай, который та готовит просто отлично.

А вы, – обращается он к Веронике, – так трогательно заботились о моих вещах… Честное слово, мне неловко, если я доставил вам лишний труд.

Что вы, нисколько, – ответила Вероника с улыбкой, какую я уже никогда больше не увижу на ее безобразном лице.

Ах, одной улыбки дьявольски мало! Наша кухня похожа сегодня на кладовку после пожара: очаг черный, и в плите ни единой искорки.

– Восемь часов, – говорю я Франтишке. – Интересно, что будет сегодня на ужин.

– Не ваша забота! – отрезала та с былой резкостью. Я только плечами пожал.

– Нынче будем доедать остаточки! – заявила Вероника, гремя ключами. – Каждый свою похлебку, пан Бернард!

Я понял, что она намекает на давний эпизод, когда я вынужден был бежать из комнаты Корнелии, и потому ответил так, как Вероника того заслуживала.