Текст книги "Нас позвали высокие широты"

Автор книги: Владислав Корякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

«На исходе дня 31.08.67. Хижина Плуто.

Ночью ясно, но перистые («Показались цирусья, дыбом встали волосья», припомнил я присказку старых полевиков), попутный ветерок в спину. Оставил излишек продуктов, выслушал пожелания удачи, в том числе почаще встречать подобные стоянки, распрощался – и ходу, благо впереди не менее сорока километров…

…Вокруг не менее десятка крупных ледников и, видимо, вдвое больше мелких. При солнечном освещении напоминают театральную декорацию. Поначалу долина Рейна достаточно узкая, но все время на виду ледник Кок по северному борту, расположенный на полпути. Жалко, что нас не хватило на снегосъемки по этой долине, поскольку все признаки питающих осадков с юга, большая часть ледников по южному борту. Шел ритмично, отдыхая каждые пять километров. Решил ограничиться попутной съемкой границ питания ледников, которые оставались в пределах около 600 м Даже с учетом личных ошибок (они присутствуют теоретически всегда) разница по сравнению с тем, что я наблюдал с главного водораздела четверо суток назад, очевидна… Картина в целом понятная, и, главное, в ней совпадают как положение ледников, так и высоты границ питания вместе с результатами снегосъемок, что не может быть случайностью.

Постепенно эта шикарная долина расширяется, морены ледников отодвигаются, и по берегам речек появляется зеленая травка. Шагаю по полосе галечников… Довольно оживленно, повсюду стада оленей. Постепенно портится погода (вот оно – показались цирусья накануне), сильнее ветер, уплотняются тучи, затягивая небосвод… Из–за ветра труднее отдыхать – пронизывает… Трудный выход на домик, поскольку он расположен за древним береговым валом.. Это заставило понервничать, тем более что пошли топкие места, первый заряд дождя ударил, когда я к полуночи поднялся на вал и увидал домик буквально в сотне метров.

01.09.67. Там же.

Троицкого увидал, когда он бросился спасать от дождя свои ботфорты, вывешенные для просушки. После ужина спал мертвецки, слыша, как дождь нещадно хлещет снаружи. Утром убедился: щедрый, теплый, все еще летний, вовремя я вчера успел. Около полудня закончился, и Леня отправился на свои морены. В его отсутствие я сушился, отдыхал, приходил в себя.

Два события. Первое: нас проверил вертолет, вывозивший геологов. Убедились, что я благополучно добрался, как наметил. На этот раз все общение, пронеслись над нами как тени, и чьи–то лица в иллюминаторах, и все… Второе: под домиком живет песец, которого мне пришлось выручать. В поисках съестного так засунул голову в консервную банку, что мог задохнуться.

К ночи ухудшение погоды, тучи, резкий шквалистый ветер, Леня возвратился очень вовремя. Впервые около полуночи зажгли свечу для освещения».

Все последующие события, вплоть до 7 сентября, когда мы вернулись пешком в Баренцбург, связаны с завершением полевого сезона, который дался непросто. Свой третий, в полном смысле решающий, полевой сезон на Шпицбергене мы заканчивали в бухте Фритьофхамна у фронта ледника Фритьоф, образованной моренами этого ледника, создавшими достаточно надежное укрытие для нашей шлюпки. Определенно лето заканчивалось, и пространство тундры на Берегу Норденшельда с каждым днем все больше напоминало нам об этом поблекшими красками под хмурым сумрачным небом. Связи у по радио у нас по–прежнему не было, и мы могли лишь рассчитывать на конкретную дату, о которой сообщили из лагеря геологов в последних числах августа. Правда, при благоприятной погоде мы рассчитывали, не дожидаясь назначенного времени, рвануть в Баренцбург самостоятельно на нашей шлюпке в обход Земли Норденшельда с запада, с риском оказаться под ударами волнения с запада с открытого моря примерно на семидесятикилометровом участке скалистого побережья. По собственному опыту мы представляли, что это такое, и подобный заключительный марш–бросок мог состояться лишь в условиях достаточно устойчивой благоприятной погоды. Дни шли за днями, а она никак не наступала, и из нашего укрытия нам только и оставалось, что изучать систему сулоев в проливе Аксель, с явлением которого мы познакомились две недели назад в проливе Мария.

День за днем мы наблюдали, как сплошные вспененные гребни яростно бились в узкой полосе прилива. С каждым днем наше терпение иссякало и иссякало. Самостоятельное возвращение в Баренцбург под собственным флагом собственными силами: красивый финал, который был оправдан лишь в условиях установившейся приличной погоды, которой, однако, не было. Не было – и все тут… А потом в проливе Аксель (который также предстояло форсировать на шлюпе) произошло событие, отбившее у нас охоту к приключениям.

По таблицам приливов–отливов время высокой воды миновало, и вода из обширного Ван—Миен–фьорда начала бурным потоком изливаться в Гренландское море, в чем мы легко убедились с нашего наблюдательного пункта на ближайших моренных холмах. Вместе с потоком в пролив довольно лихо вошел небольшой айсберг. Поколебавшись, словно раздумывая, что предпринять, он вдруг описал странный пируэт, а затем, вздымая белый бурун, устремился обратно навстречу течению. Мы конечно знали, что теоретически существуют еще и противотечения на глубине, но наблюдать подобное явление, противоречившее здравому смыслу, в нашем положении было, как говорится, уже слишком! Тем более что дальше последовал заключительный финал: айсберг по какой–то прихоти неизвестных нам сил стал крутиться на одном месте, потом странно вздрогнул и стал разваливаться на куски. Это была демонстрация таких сил, которым мы не могли противостоять…

Ждать, ждать и снова ждать – все, что нам оставалось. В разговорах мы пытались подвести итоги всех трех полевых сезонов. Так или иначе, в трех ледниковых районах проведены полустационарные исследования, причем в системе природных взаимосвязей, выявленных результатами съемок снегонакопления и границ питания ледников, то, чего не было до наших исследований. Как не были использованы в должной мере карты и аэрофотосъемка, показавшая, каким образом здешние ледники превращаются в полупокров, характерный для Шпицбергена, что нашло отражение в классификации новых форм ледников. Точно так же (в значительной мере благодаря картам, полученным из Норвежского полярного института) наши сведения на порядок превышают сведения Х. В. Альмана, причем на принципиально новой основе, позволяющей оценивать поведение ледников разных типов. Наконец, Троицкий доказал наличие принципиально новых связей между современным и древним оледенением архипелага, причем оба мы считаем современное оледенение молодым, с возрастом всего в несколько тысяч лет. Определенно, как поется в бардовской песне, «не зря топтали мы подметки», даже если наши достижения устраивают не всех наших коллег. Однако окружающая реальность заставила нас уже в ближайшие дни вернуться к проблеме завершения полевого сезона.

Дождавшись назначенного дня, мы уложили рюкзаки и перешли пешком в бухту Ван—Мюйден, где была назначена встреча с судном. Результаты наблюдений, карты и дневники, завернутые в шлюпочный флаг, лежали в большом нагрудном кармане моего анорака.

За ночь снег на склонах ближайших гор опустился совсем низко, почти до уровня приморской равнины. Зима явно наступала нам на пятки, упорно и неотвратимо. Прошмыгнул песец в беленькой шубке, да и олени явно переходят на зимний наряд: все одно к одному. Природа суровеет на глазах. Там, где равнина встречается с морем, время от времени возникают огромные белые заплески, но так далеко от нас, что мы не слышим гула разъяренного моря вдали от нашей спокойной бухты. Картина одновременно суровая и фантастическая. Час за часом мы обшариваем биноклями пустынный горизонт. Никаких признаков судна, шторм усиливается, и, изменись немного ветер, нас уже не смогут забрать с берега. Дождь со снегом неумолимо набирает силу, и в нашем положении пора принимать решение на последний маршрут сезона, даже если он будет холостым, без наблюдений…

Дикие вопли ветра в скалах, клубы дождя со снегом, видимые даже в ночи, белый от снега силуэт напарника, месиво размокших сухарей в кармане пополам с табаком, ледяные берега озера Конгресс с тысячами маленьких радуг от ледяной пыли, подхваченной ветром, и, наконец, резкий голос далекой воздуходувки возвестил нам о возвращении к людям, которым нам предстояло объяснить, каким образом спустя столетие наследие Норденшельда на основе нашей концепции обрело новую жизнь в системе природных явлений Арктики, на страницах очередной научной монографии, сменив на время прелести полевой жизни на комфорт научных кабинетов.

Можно было считать, что после полевого сезона 1967 года мы получили высшее полярное образование, даже если оно не было оформлено соответствующим дипломом, который заменила очередная монография «Оледенение Шпицбергена. (Свальбарда)», увидевшая свет в 1975 году, в которой мне довелось выступить автором концепции, объединившей усилия специалистов разных направлений. Но когда вскоре возникла возможность поиска природных взаимосвязей по всем описанным выше архипелагам, это потребовало создания новой концепции более высокою уровня, уже не требовавшей многих лет интенсивных полевых исследований, как это было описано ниже. Правда, однажды мой опыт и знание понадобились в тех местах, где начиналась моя деятельность в Арктике. Против перспективы возвращения в молодость я не мог устоять.

Вместо заключения
ВОЗВРАЩЕНИЕ В РУССКУЮ ГАВАНЬ

 
Уже меня не излечить
От той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
Уже меня не разлучить
До тех снегов, где вам уже
Моих следов не различить.
 

Ю. Левитанский

В очередном полевом сезоне 1988 года геологи-ленинградцы пригласили меня на Новую Землю, чтобы помочь им разобраться с ледниками применительно к геологии. Рассчитывать на возможность самостоятельных наблюдений не приходилось, но со мной были американские космоснимки «Ландсата», да и возможности судового радиолокатора, с которым я много работал на Шпицбергене, позволяли надеяться, что «прежние опыты ваши будут вас руководствовать более, нежели что по сему поводу предположить можно», как мудрое начальство однажды напутствовало одного из наших замечательных предшественников. Пропустив все перечисленное через свое сознание, я однажды услышал рев беспощадной новоземельской боры, раскатистый гул обвалов от нарождающихся айсбергов, тревожный перезвон ледяных обломков с приближением взбесившейся волны, и моя душа сжалась в поисках убежища в самых отдаленных уголках беззащитною тела, а потом распрямилась и приказала – вперед! Неужели я снова прикоснусь к нашей яростной и отчаянной молодости, к потерям и обретениям тех лет, когда мы верили в себя и считали, что все нам по плечу? Это не считая возможности получить новую природную информацию, до которой другие доберутся через десятки лет… Отказаться от такою шанса я определенно не мог.

Полтора века назад один из самых маститых исследователей Новой Земли академик Карл Бэр утверждал: «Новая Земля есть настоящая страна свободы, где каждый может действовать и жить как захочет». С тех пор многое на этом отдаленном полярном архипелаге изменилось, но, к счастью, не отразилось на работе отряда геологов под водительством горного инженера В. Ф. Ильина, в котором мне повезло работать.

В плавании вдоль западного побережья Новой Земли общий душевный настрой передают страницы дневника: «Тепло, волнение от силы один–два балла. До чего же приятно гулять на полуюте, наслаждаясь созерцанием моря, хорошей погодой, ловить кайф, такой недолгий на полярной службе». Не только собственные воспоминания, но и вся история исследований Новой Земли словно разворачивалась перед глазами, по мере того как в поле зрения возникал очередной участок побережья. И какие примеры научного поиска и просто личного мужества записаны на страницах здешней лоции, умей только прочитать ее! Оставим, однако, эти примеры для более конкретных мест, с которыми читателю предстоит встретиться. А пока Новая Земля прикинулась обольстительной и послушной кралей, рассчитывая усыпить нашу бдительность. Однако люди на борту нашего судна по такому поводу не испытывали иллюзий. В меру предаваясь лени и праздности на переходе, мы уже знали, что выпавшее на нашу долю удовольствие не будет продолжительным.

У мыса Сахарова мы делаем поворот вправо, чтобы войти в залив Легдзина, и я получаю первый неожиданный подарок: общий фронт ледников Мака и Вёлькена, каким он изображен на космоснимках «Ландсата» 1973 года, за истекшие пятнадцать лет распался, и оба независимых ледника образуют свои обособленные фронтальные обрывы, разделенные массивным нунатаком, выходом коренных пород. Ситуация с ледниками Мака и Вёлькена выглядит счастливым предзнаменованием, обещающим успех в этом полевом сезоне.

Спускаем грузовой стрелой наши дюралевые лодочки (в просторечье – дюральки) с моторами прямо в лазурную воду за бортом, кишащую разноцветными медузами и всплывшими водорослями–фукусами (признак устойчивой хорошей погоды), и грузим «бутер» (экспедиционное снаряжение и прочее полевое добро, на полевом сленге ленинградцев) по самое некуда Отваливаем от борта, я возвращаюсь на Новую Землю с надеждой ничуть не меньше, чем тридцать лет назад, хотя и постаревшим на указанный срок. Впрочем, размышления о бренности жизни совсем несвоевременны, когда галька шуршит под днищем нашего плавсредства, рюкзак плотно придавил спину, а до долгожданного берега остаются считанные метры. Поправляю ремень карабина на шее и переваливаюсь через борт, стараясь поскорее нащупать подошвами сапог дно. Вцепившись в первые попавшиеся на дюральке вещи, хватаю их и устремляюсь к берегу, рискуя залить свои резиновые ботфорты. Здравствуй, Новая Земля, вот я и вернулся!

Первое дело на берегу «табориться» (все на том же полевом сленге), причем с учетом здешней боры. Считается, что летом бора менее свирепствует, чем в зимнее время, но тем не менее не учитывать ее нельзя. Поэтому, во–первых, наши палатки мы ставим на прочных деревянных каркасах, а во–вторых, по одной линии торцом навстречу боре. За последней палаткой я ставлю свою серебрянку, прикрытую сверху тентом на случай дождя, поскольку временами страдаю бессонницей, которую я скрашиваю чтением, а то и кружкой–другой чая, сваренного на альпинистском примусе, тем самым проявляя наклонности индивидуалиста в стремлении не доставлять забот остальным.

В своих палатках геологи устраиваются основательно, с чугунной печкой (благо топлива в виде плавника на берегу достаточно), раскладным дачным столиком в центре и такими же койками. Эту обстановку дополняют вьючные ящики, непременная принадлежность экспедиций тех лет, кухонная утварь, провизионные мешки и ведра. Это не только жилое, скорее рабочее помещение, поскольку используется одновременно и для обработки полевых наблюдений, а то и разборки коллекций. Из перечисленного в моей палатке – лишь пара вьючных ящиков, частично опустошенный рюкзак, примусок, на крышке вьючного ящика туалетные принадлежности. Ложем мне служит пластиковая водоотталкивающая подстилка, в сочетании с двойным спальным мешком на гагачьем пуху образующая вполне уютную постель. Вполне надежный комфорт для полевика в привычной среде обитания с шумом моря, ветра, криками чаек и другой не испорченной человеком натурой, которая начинается тут же за брезентом палатки.

Трое геологов вместе с рабочим Владимиром Ильичом Градусовым во главе с Ильиным заняли главную большую палатку, еще одна предназначена для единственной дамы–палеонтолога Риммы Федоровны Соболевской, которая является специалистом по самым древним организмам, граптолитам, с возрастом что–то около 600 миллионов лет.

Только устроились, непредвиденный посетитель: белый медведь задумчиво поводит длинной шеей, с удивлением уставясь на жилье непрошеных гостей, по–своему оценивая шансы по части перекусить. В ответ на такую наглость техник Алексей Поляков выпалил в воздух из нагана, остальные дружно заорали и, словно корову из огорода, выпроводили незадачливого визитера. Римма Федоровна незамедлительно потребовала дополнительного оборудования для своей одинокой палатки. Ее жилище окружили стеной из пустых ящиков, стянутых веревкой. Предполагалось, что подобное сооружение под натиском мишки, рухнув, разбудит то ли Римму Федоровну, то ли обитателей остальных палаток, то ли напугает властелина Арктики…

После сна и солидного завтрака часть нашего отряда продолжает заниматься лагерем, другие под руководством Риммы Федоровны принялись отлавливать граптолитов всех видов, Владимир Федорович отдал мне Алексея Полякова для рекогносцировки на соседних ледниках. За четыре маршрутных дня впечатлений больше, чем результатов, но и они по–своему показательны.

Несмотря на грозный вид, наши ближайшие соседи на востоке (ледник Велькена) и западе (ледник Рыкачева) оказались вполне доступными и проходимыми, хотя со времен МГГ я многое забыл о новоземельских ледниках, они совсем другие, чем ставшие привычными шпицбергенские. Здешние гораздо больше по площади, их зоны трещин обширнее, а фронтальные обрывы выше, с точки зрения преодоления они требуют более серьезного отношения. Много снежных болот, и, что особенно неприятно, граница питания здесь располагается совсем низко, чуть ли не на полкилометра ниже, чем на достопамятном леднике Шокальского. Это означает, что большинство трещин скрыто фирном и снегом, превращаясь, таким образом, в капканы и западни для неосторожного маршрутника. Хорошо, что погода пока не меняется.

Мой новый напарник абсолютно надежен, дисциплинирован и, что важно в наших условиях, оптимист по натуре с повышенной коммуникабельностью. Однако даже в этом есть свой минус. Уже много полевых сезонов он работает с Ильиным, и совершенно ясно, что на будущее мне его не дадут. Разумеется, какая–то оценка моих полевых качеств также выставлена, но спрашивать об этом среди нашего брата не принято: или сочтут, или не сочтут со всеми вытекающими последствиями. Маршруты показали, что медведи здесь не редкость. Нарвались с Алексеем на очередного в километрах пяти от лагеря. Зверь в грязной летней шубе пересек наш путь в метрах двухстах от нас, затем принялся что–то разгребать в куче морских водорослей чуть в стороне от нашего пути. Привели в боевую готовность наган, фальшфейеры и ракетницу и, не меняя направления, прошествовали в полусотне метров от мишки с выражением на лицах: подумаешь, чего мы там не видали. Мишка все так и понял. Всем своим видом он показал: шляются тут всякие, просто связываться неохота, – продолжая терзать что–то посреди нагромождений гальки пополам с морской капустой. Таким образом, обе стороны соблюли правила расхождения ко взаимному удовлетворению. Возможно, это тот самый нахал, поздравивший нас по случаю высадки в заливе Легдзина.

Пока достижений минимум миниморум: несколько отметок по анероиду. Знакомство с ситуацией на тех участ–ках, где ледник отступил, лишний раз убедило в низком положении границы питания. Последнее, строго говоря, не новость, поскольку она именно так и показана уже на опубликованной карте П. А. Шумского, которая в свое время вызвала удивление – чересчур низко, но почему? Возможно потому, что здешние ледники буквально упираются в зону арктического фронта, того самого, с которым я познакомился вплотную в октябре–ноябре 1956 года, оставившего незабываемые впечатления. Похоже, влагонесущие потоки на Новой Земле с юго–запада и северо–запада стыкуются где–то в районе ледника Шокальского, где граница питания наивысшая, исключая, возможно, юг Новой Земли.

Одновременно вникаю в седовскую карту, у которой есть существенный недостаток – она не завершена. Возможно, поэтому на ней отсутствуют оба ледника Мака и Велькена, и теперь уже не спросишь давно погибшего исследователя, почему? А соседний ледник Воейкова – на месте. Ясно, что на окрестности нашего полевого лагеря она недостаточно информативна.

Придется ее проверять и проверять на других участках побережья. Погода остается в высшей степени приличной, давление аж 760 миллиметров, но с запада идут обильные цирусы (перистые облака), те самые, о которых старые полевики сложили присказку: показались цирусья, дыбом встали волосья. Хочется надеяться, что на Новой Земле, где пугалом выступает здешняя бора, этот прогнозный признак не действует.

Тем временем ситуация резко изменилась с прибытием судна, на котором нам втроем – мне, Алексею и геологу Жене Платонову – предстояло отплыть на полярную станцию Мыс Желания, чтобы забрать пустые бочки из–под горючего. Дел–то всего на сутки, но неожиданно наше предприятие затянулось, причем при отсутствии связи с базовым лагерем в заливе Легдзина.

Настало время рассказать о нашем судне под названием «Петр Хмельницкий», приписанном к порту Нарьян—Мар, постройки 1959 года на верфях Штральзунда в Восточной Германии. По архитектуре типичный логгер, немало потрудившийся на лове рыбы в Северной Атлантике, одном из самых штормовых районов Мирового океана. Когда судно состарилось, его приспособили для малого каботажа при обеспечении перевозок у побережья, в частности, снабжения экспедиций. Осадка до 3,5 м, что важно иметь в виду при высадках на берег. Высоко поднятый бак при надстройке, сдвинутой ближе к корме, позволяет хорошо держаться на волне. В экипаже много ребят, о которых говорят: рыбак – трижды моряк, но, судя по отдельным признакам, экипаж пока не сплавался. Так далеко на север это судно забралось впервые, поэтому вид побережья с ледниками вызывает у моряков должное почтение, которое распространяется и на нас, так что на судне нам обеспечен хороший прием. Наши каюты, похоже, ниже ватерлинии, поскольку иллюминаторы отсутствуют. Свежего воздуха и ветра достаточно на побережье, тогда как на судне больше ценишь тепло и отсутствие сырости, когда промокшую робу или отсыревшие портянки всегда можно высушить на калорифере. Комфорт, да и только, даже если со мной не согласятся обитатели столиц, у которых свои понятия по этой части.

Пытаюсь на ходу работать с локатором, но вскоре убеждаюсь, что из этого ничего не получится. Первое знакомство с ледниками на экране радиолокатора или постижение особенностей радиолокационной съемки фронтов ледников во многом зависит от характера изображения на экране, постижение которого напоминает дешифрирование аэрофотоснимка, но должно проводиться в гораздо более короткие сроки, в идеале в считанные минуты. Разумеется, карта под рукой, но за годы упражнений с ней многие детали я держу, что называется, в голове, что облегчает мне работу. И тем не менее главный итог плавания к мысу Желания: работать на будущее придется с дрейфующего судна, причем возможные ошибки за дрейф придется гасить ускоренным темпом в работе, чему способствует обстановка в ходовой рубке.

Все дела здесь вершат вахтенный штурман и единственный матрос. Никакого традиционного штурвала, управление чисто кнопочное: красная кнопка – поворот влево, зеленая – вправо, белая – включение гирорулевого. До сих пор не могу привыкнуть к отсутствию рулевого при включенной белой кнопке, что свидетельствует о моем отставании от темпов прогресса в мореплавании на исходе XX века. Перед вахтенным штурманом – репетир гирокомпаса, по которому он выдерживает курс. Как дань прошлому этот же курс по старинке написан мелом на обычной школьной доске у него перед глазами.

Экран локатора спрятан от дневного света в огромный резиновый тубус, куда надо погрузить лицо почти по уши, чтобы лучше видеть изображение берега. Ходовая рубка наполнена целой симфонией ненавязчивых звуков: временами попискивает гирокомпас, неожиданно стрекочет, причем с каким–то странным лязгом, включенный эхолот, по–своему фонит локатор, с которым я работаю, благо вахтенный штурман в условиях хорошей видимости пользуется им мало. Над всем властвуют редкие, и поэтому особенно внушительные, требовательные звонки машинного телеграфа.

Локатор локатором, но, им, оказывается, еще предстоит научиться правильно пользоваться. Например, изображение участка побережья определенно зависит от положения судна относительно него. Каким–то образом сказывается трещиноватость ледника на четкости «картинки» на экране, характеру изображения могут помешать выступающие в море боковые морены и т. д. Плохо получаются на экране фронты ледников в глубине узких и длинных заливов, видимо из–за многочисленных помех при отражении импульса от высоких скальных берегов. Зато при удачном сочетании благоприятных факторов результат, что называется, налицо. Мне предстоит состыковать прошлое (например, карту Седова) с современностью, тем же локатором, что непросто. Очевидно, карту Седова надо использовать по мере возможности, где достаточно общих ориентиров с современной картой, чтобы получить для тех же ледников общую картину изменений.

В первую очередь это относится к Ледяным мысам, Большому и Малому, как их выделяли наши предшественники. При этом положение конца Большого Ледяного мыса по Баренцу надежно определяется по крайней мере тремя характеристиками: широтой в 77° с. ш., расстоянием в 30 миль от Оранских островов и, наконец, положением на оси современного ледника Петерсена, каковым этот мыс был в прошлом. Можно, конечно, удивиться, что этот мыс выдавался на 12 км за современную береговую черту, но приведенные данные оспорить практически невозможно. Но и это не все, есть еще одна мера контроля: смена курса судов Баренца при обходе Большого Ледяного мыса, чтобы войти в залив Красивый. В современных условиях такой маневр выполнить невозможно. Стоило появиться в этих водах, чтобы убедиться в возможности подобного заключения, но обязательно с книгами–отчетами первопроходцев, большинству последователей которых было по разным причинам как–то недосуг выполнить эту работу.

Кстати, именно по Большому Ледяному мысу выдал свой прогноз В. А. Русанов, оправдавшийся уже в наше время: «При продолжительном уменьшении осадков и при повышении температуры когда–нибудь этот Ледяной мыс превратится в Ледяной залив». Чтобы убедиться в этом, достаточно на судне оказаться на траверсе современного ледника Петерсена, как это и видно с палубы нашего «Хмельницкого».

Картина побережья у северных пределов архипелага за бывшим заливом Красивый непривычная: ни гор, ни ледников. Низкое побережье постепенно повышается в глубь суши по направлению к Северной Ледниковой шапке, очертания которой на этот раз скрыты низкой облачностью. Общее впечатление от здешнего ландшафта: какая–то особенная, давящая своей безжизненностью пустынная монотонность, созерцание которой вызывает ощущение тяжести на душе. Почему–то ждешь, что природа отметит самый северный пункт архипелага достойным образом, а она, убрав великолепный ориентир, единственный в своем роде, каким был Большой Ледяной мыс, вместо него учредила в качестве такового ничем не примечательный мыс Карлсена, просто выступ побережья, также лишенный типичных признаков, но зато самый северный. Правда, в качестве дополнительного, второстепенного ориентира поблизости она бросила в море горсть Оранских островов, которые помогают сориентироваться на подходе к мысу Желания с запада. Вот мы пересекли меридиан мыса Карлсена, а картина побережья практически не изменилась.

Поднялись на верхнюю палубу, чтобы приготовиться к высадке на берег с западной стороны мыса, убедившись в наличии подходящего места и в отсутствии наката. Для моих спутников Платонова и Полякова эти места знакомы по прошлому году, они и приняли решение высаживаться на низменном перешейке против построек полярной станции, не дожидаясь, пока судно обогнет мыс Желания мористей или «голомя», как сказали бы поморы былых веков. Однако вблизи берега мы убедились, что зыбь создает небольшой, но неприятный накат, отмеченный полосой белой пены, и решили обходить этот примечательный во всех отношениях мыс также «голомя», прижимаясь к берегу и тем самым обгоняя судно на нашей дюральке.

Поморы называли этот мыс Доходы, по объяснению архангельского историка XVIII века члена–корреспондента Петербургской академии наук В. В. Крестинина, поскольку «далее сего носа… промышленники в Карское море за промыслом морских зверей далее не ездят». Убедился, насколько точен в своем описании Г. Я. Седов: «Мыс Желания кажется в виде обрывистого острова, так как он отделен от берега только низким перешейком». Для меня зрительно картина восстановилась как только мы обогнули мыс и оказались в бухте Поспелова, в которой «Зоя Космодемьянская» стояла на якоре в сумерках наступившей полярной ночи на исходе октября 1956 года, когда мы впервые ощутили (но еще не познали), почем фунт полярного лиха, хотя далеко не полной мерой. Узнаю и береговые обрыва с деревянным маяком над ним, и строения полярки в глубине бухты, неподалеку от которых мы высадились.

Тут–то и начались наши приключения, в которых мы потеряли несколько дней и едва не довели до инфаркта начальника нашего отряда, для которого на тот же срок мы в полной мере пропали без вести, поскольку радиосвязи с ним мы не имели. В тот момент, когда наша дюралька уткнулась в галечниковый пляж и мы обменялись первыми приветствиями с пришедшими нас встречать зимовщиками, «Хмельницкий» с буруном у форштевня как–то слишком резво направился к полярной станции, что привлекло внимание встречающих.

– Да он шибко прет к каменной банке, – вдруг заявил кто–то из полярников.

Мы дружно заорали и всевозможным прыжками и знаками постарались привлечь к себе внимание вахты, демонстрируя скрещенными рукам запретительный знак, но не тут–то было! Судно продолжало свой бег, не сбавляя хода. Этот бег завершился каким–то странным рывком и выбросом клубов дыма из короткой трубы. Когда мы пришли в себя от происходившего, то обнаружили, что корпус судна, неподвижно застывший на водной глади, несколько приподнялся, причем с отчетливым креном. Нам оставалось только срочно вернуться на судно, чтобы предложить свои услуги, в которых никто заведомо не нуждался. Правила хорошего экспедиционного тона помешали нам задать естественный вопрос «Как вам это удалось, ребята?» Правда, капитан нас заверил, что мы снимемся с первым приливом, в чем у нас возникли сомнения, поскольку это непредвиденное событие произошло в высокую воду. Нам оставалось только приняться за погрузку «затоваренной бочкотары», чтобы скрасить моральный урон от постигшего нас бедствия, оставаясь на положении беспомощных зрителей. Тем более что доставка на палубу неподвижного «Хмельницкого» полусотни пустых бочек не заняла слишком много времени, как и выгрузка горючего для полярки. Хорошо, что сухо и в трюмах, и в льялах, что свидетельствует об отсутствии повреждений корпуса. Записи из дневника лишь в небольшой степени отражают безотрадность событий тех дней.