Текст книги "Вознесение духа"

Автор книги: Владислав Петряев

 
Средь римских пап была одна папессой:
Скрывает это церковь, но была!
И звали эту женщину Агнессой,
И мудрою, как папа, та слыла.
 
 
Вы скажете: не может быть такого,
Ведь папе должно лишь мужчиной быть,
Ваятель коли пола был мужского,
То как же бабе папою служить?
 
 
Но женщина была-таки папессой!
И вот как в папы римские взошла.
Умна была не по летам Агнесса,
Но мать её однажды умерла.
 
 
С отцом жила и, по миру скитаясь,
В четырнадцать осталась вдруг одна.
С тех пор в мужское платье одевалась,
Спасая от насилия себя.
 
 
И в это время девушка решила
Мужскую роль с монахами сыграть,
И в монастырь настырно поспешила
Без страха и сомнения попасть.
 
 
Под именем Ивана (Иоанна)
Послушником зачислена была,
И средь монахов выделяться стала:
Познаньями огромными слыла.
 
 
В шестнадцать лет Агнесса не сдержалась
И с иноком любовью занялась.
Вся жизнь тогда ей праздником казалась
И верной быть монаху поклялась.
 
 
В порыве чувств младых и плотской страсти,
Она неописуемой была,
И не было над ней, чьей-либо власти,
Когда природа плоть её рвала.
 
 
И юная красавица немела
От бунта застоявшейся крови
И вновь, и вновь она его хотела,
Боясь огласки тайны их любви.
 
 
Скрывали связь, но тайну всё ж раскрыли.
Бежали вместе, чтобы не сожгли.
Но… умер друг, и дни её поплыли
В печали по утраченной любви.
 
 
Затем – Париж, учёба, и Агнесса
Восходит быстро к папскому двору,
Где умно, хитро, тонко, без эксцессов
Агнесса служит папе самому.
 
 
Прошли года – Агнесса в кардиналах
Ученья богословские ведёт.
Но ей и этого казалось мало —
Глаза на папство исподволь кладёт!
 
 
И стала им! Конклав единогласно
Со смертью папы голос ей отдал.
И правила бы долго и прекрасно,
Но… случай оборвал её обман.
 
 
Любовь она сыграла с капелланом,
Открывшим пол действительный её,
Чтоб тот не смог потешиться обманом,
И вскрыв его, разрушить в жизни всё.
 
 
Агнесса – не «пречиста богоматерь»,
Как все, она однажды понесла,
И… схватки начались её некстати,
Когда в жару на крестный ход пошла.
 
 
«Святой отец» ногами еле двигал
И зубы стиснул, чтобы не кричать,
Но, с ужасом представив миг расстрига,
Он к богу стал почти в бреду взывать.
 
 
И грянул гром, и небо колыхнулось,
И папа распростёрся на земле,
И тело мёртвое не шелохнулось,
И… труп ребёнка рядом на траве.
 
 
Так кончилась история Агнессы:
Тщеславья неуёмная игра.
Грешна, согласно церкви, жизнь папессы,
Но как вальяжно крест свой пронесла!
 

 
Когда творишь: яри себя,
В огне бросайся мыслью.
Пройдёт иначе время зря
И не возьмёшь всех высей.
 
 
Тогда лишь только мысль идёт
И все нейроны скачут,
Когда любовь тебя зажжёт
Иль дух от горя плачет.
 
 
Тогда садись и стих пиши,
И душу рви на части.
Но знай: сожгут тебя они,
И не найдёшь в них счастья.
 

 
В ресторане «Енисей» с другом мы сидели,
Он пил водку, я – вино, девочек глазели.
Вдруг увидел он одну: ничего брюнетка,
Грудь у дамы – колесом, девочка – конфетка!
Станцевал он с ней разок и к столу подводит,
Я представился, привстал, та – глазами водит.
Села, пачку достаёт. Курит сигареты.
Друг коньяк ей заказал, сыплет комплименты.
На брюнетку не гляжу – он чтоб проявился,
Пусть недолгих, но страстей, от неё добился.
В ресторанах жён неймут – на ночь приглашают,
И когда туда идут – все об этом знают.
Вот и дамочка пришла – муж в командировке,
Где-то в Африке застрял – бесится чертовка.
Крутит, вертит головой, пулькает глазами,
Конь какой-то вороной – бьётся плоть страстями.
Я как будто не гляжу, дама – взгляд бросает.
Безразличие моё дамочку терзает.
Чую, надо поддержать вялую беседу,
Думал, что-то расскажу и… домой поеду.
Начал я повествовать об индийских йогах,
Не боятся, мол, они холода, ожогов.
– Да и сам, – похвастал я, – знаю толк в нирване,
Как могу, стремлюсь блюсти нравственную карму.
– А вы можете ожог вынести, как йоги?
Я небрежно так кивнул, бросив взгляд на ноги.
Ох и ножки хороши, прямо обалденье!
Взгляд блуждающий отвёл и храню томленье.
– Ну, конечно, – говорю, засучив рукав свой.
Руку вытянул, кладу и… спокоен взгляд мой.
Ну не будет же всерьёз жечь мне руку дама
И, расслабив мышцы все, ухожу в нирвану…
Дама, дым вдохнув в себя, раскурив сигарку,
Кожу нежную мою превратила в шкварку.
И волдырь, как гриб, вскочил! Где уж тут нирвана.
Обложил девицу ту, позабыв про карму.
Друг мой понял всё без слов и, турнув красотку,
Шкварку чёрную мою обработал водкой.
Вот что значит пренебречь страстью пылкой дамы,
Надо было б плоть увлечь наставленьем в Каме.
Ночь не спал, волдырь лечил, призабылся к утру.
И во сне или в бреду вспомнил Камасутру:
Наставление в игре чувственных желаний.
Только ближе мысль была всё ж о воздержанье…
 

 
Родина – место, куда тебя тянет
Глазом хотя бы одним увидать.
Родина там, где знакомый вдруг глянет:
Каждого хочется к сердцу прижать.
 
 
Родина – место, где мы сохраняем,
Память о близком и самом родном.
Родина там, где так грустно вздыхаем
О невозвратно ушедшем, былом.
 
 
Родина – место, где нас опьяняли
Заводь речная, камыш, соловьи,
Родина там, где рассветы встречали
В первом и чистом порыве любви.
 
 
Где бы мы ни были, где бы ни жили,
Родина то, без чего не прожить.
С детства её мы, как память, носили,
Будем до смерти у сердца хранить.
 

 
«Всё, сыны мои, прощайте,
Силы нет, едва дышу.
Сына Сашу не бросайте
В час последний вас прошу.
 
 
Только эта боль осталась:
Он не сможет жить один.
Так судьба ему досталась:
Прадед был – один в один.
 
 
Слава, сын мой, заклинаю,
Брата Сашу сбереги,
Чую смерть… свой путь кончаю.
Что не так – меня прости..
 
 
Вот и всё. И смолк мой отчим:
Сердцу, разуму отец.
И закрыл устало очи,
И… ему пришёл конец.
 
 
Две войны прошёл солдатом,
Смерть свою не раз встречал,
Был учителем физмата
И… ни разу не вскричал.
 
 
Голос даже не повысил:
Тихо всё воспринимал.
Он добром себя возвысил
И отцом родным мне стал.
 
 
Я его завет исполнил:
Брата младшего сберёг.
И отца улыбку помню:
Я его любил, как мог.
 

 
Всю жизнь в душе моей несётся
Любимый образ юности моей —
Улыбкой ли случайно обернётся,
Печалью ли оставшейся своей.
 
 
Замрёшь на миг от памяти далёкой,
Глаза закроешь молча и сидишь,
И так тебе вдруг станет одиноко,
И так тоскливо в новый мир глядишь.
 

 
Разверзни бездну духа своего,
Пройдись по тихо спящим закоулкам,
Коснись всех струн, нетронутых ещё,
Отдайся этим сокровенным звукам.
 
 
Из недр нейронной массы извлеки
Всё то, что память тайной в ней хранила,
Открой богатств бесценных рудники,
Брильянтами чтоб путь твой осветила.
 
 
Без этого раскрытия себя,
Без этих струн, без муз самотворенья,
Ты обрекаешь собственное «Я»
На муки бездуховности и тленья.
 
 
Всю жизнь во лжи ты будешь пребывать,
Ища себя в вещах и безделушках,
От мира потребления страдать,
Иль гибнуть в отупении в пивнушках.
 
 
Не смей на бога, небо уповать:
Ты сам в себе источник всех творений!
Не надо время попусту терять
И ждать, когда проснётся дивный гений.
 

 
Ещё Луна на небе тёмном светит,
Ещё земли не кончен разворот,
А мне уже сестричка бодро метит,
Куда б иголку засадить в живот.
 
 
Сестре-то что – рука её не дрогнет,
Вонзить иглу поглубже норовит,
А тело кровь назад с лекарством гонит:
Дыра её игольная сочит.
 
 
Живот уже багрово-сине-красный —
На нём живого места просто нет,
Но сёстры также колют ежечасно
Под тихое движение планет.
 
 
Сначала содрогался под иглою,
Теперь пластом, покойником лежу.
Ужели это всё творят со мною?
В глаза сестёр безропотно гляжу.
 
 
Опять пришли и вновь находят вену,
Вонзают в тело длинную иглу.
О ужас! взгляд от них бросаю в стену:
Глядеть на иглы больше не могу.
 
 
Хотя бы раз кольнуть меня забыли,
Однако нет – ритмичен иглокол.
И волки бы, наверное, завыли,
Когда б им столько тыкали укол.
 

 
Лежу в больнице – думаю о жизни:
Проектов, планов громадьё!
Из трубки льют лекарства в жилы,
Наверно, чуть осталось до могилы,
А я в стихах весь, в прозе, то да сё.
 
 
Откуда ты взялась, неугомонность,
Зачем изводишь душеньку мою?
Инсульт уже и как бы обречённость,
Сосудов мозга перенапряжённость,
А ты всё шпоришь, дёргаешь вовсю.
 
 
Конец идёт, отъездил, воронёный:
Пределы всем и каждому даны.
Трясутся руки, целями пленённый,
Уйми себя, безумством воспалённый,
Пред смертью все живущие равны…
 
 
Ведь это ты лежишь сейчас в палате,
Тебе по капле возвращают жизнь:
Зависишь от лекарства в аппарате,
Исколот весь, а думы о трактате —
Ведь это натуральный мазохизм.
 
 
Кап-кап! И легче! Теплятся надежды.
Лекарства силы телу придают:
Шумы всё тише, звоны реже, реже.
Я буду жить уже не где-то «между»…
И под иглой опять стихи несут!
 

 
Я полнил ум Сократом и Платоном,
И Гегелем оттачивал его,
Склонялся перед Проклом и Солоном,
До строчки Маркса изучал всего.
 
 
Их сотни, может, тысячи великих,
В душе моей, как праздник, пронеслись.
Так много мыслей принял многоликих,
Но с кем-то, всё же, взгляды не сошлись.
 
 
Великих! – Канта, Гегеля отринул:
Не принял в целом весь идеализм.
Марксизм умом критическим окинул,
Отбросив иллюзорный коммунизм.
 
 
Но принял я как истину в марксизме
Первичность не сознанья – бытия!
И тем, кто вдруг поверил в бога ныне,
Бросаю с вызовом перчатку я.
 
 
Коль смертны все, как можно верить в бога,
В причуду воскрешения людей?
Была и есть у всех одна дорога —
Туда, где нет ни рая, ни чертей.
 
 
Никто ещё из мёртвых не вернулся,
Никто живущий ад не испытал,
Никто и райских пущей не коснулся,
В бреду, во сне ли, может, в них витал.
 
 
Давно известно – истинно пытливым,
Что мир себя же сам воссоздаёт,
И вместо звёзд угасших, горделиво
Без бога небо новые зажжёт.
 
 
Что люди с живностью – одной природы:
Геном мышей – почти что как у нас!
И в генах – точно – все равны народы!
И нет ни низших и ни высших рас.
 
 
Все разны лишь от разницы условий,
Среды, традиций, школы ли, семьи…
В родных себе не сыщем двух подобий,
Из атомов, однако ж, все взошли.
 
 
В любом из атомов – вся суть Вселенной!
И в атоме одном – живого суть!
В его развитье – долгом, постепенном,
Мы сможем обнаружить весь свой путь.
 
 
Взгляните на ребёнка, что во чреве:
С хвостом вначале длинным предстаёт!
Животное пока что в полной мере,
И хвост его природу выдаёт.
 
 
Но наша эволюция ничтожна,
Чтоб разум мог над чувствами довлеть,
И низок уровень культуры у народов,
Открытием наук чтоб овладеть.
 
 
Не многим открывается наука,
Здесь Ясперс, без сомнения, был прав.
Для большинства наука просто скука,
Её никак не впишешь в этот нрав.
 
 
Они в мечтах, в фантазиях витают,
Страстями больше, чувствами живут,
И Дарвина ведь миллиарды знают,
Но зная – эволюции неймут!
 
 
И до сих пор для многих есть Творитель:
Шесть дней труда и, надо ж, – мир создал!
Наверно, чувствам нужен утешитель,
Когда в науках разум не добрал.
 
 
Направить дух в загробные интриги,
В бессмертность жизни после гробовой,
Покорными всех сделать – цель религий:
Служители ж их ценят – рай земной!
 

 
Вино ли, курево, богатство или бог,
Есть то, в чём ты оправдываешь слабость,
Подняться над собою разумом не смог:
Во внешнем лишь отыскивая радость.
 
 
А ты в себе живи, углубившись, как йог,
И там – внутри – откроешь жизни сласти,
Уйдя от выдумки бесчисленных тревог
И одолев надуманные страсти.
 

 
Мы сами от себя все устаём:
Не можем волей справиться с волненьем,
В неволе символов и догм живём,
Навязанных чужим воображеньем.
 
 
Свободными в себе не можем быть,
Живя в плену у разных предрассудков.
И силы не находим их избыть,
Лишая воли разум свой, рассудок.
 

 
Ой, подруженьки, наставьте, дайте мне совет,
Полюбила я парнишку в восемнадцать лет.
Полюбила ли – не знаю, толком не пойму,
Сердце ноет молодое, тянется к нему.
Я не знаю, что мне делать: целоваться ль, нет.
Так боюсь я с ним нарушить папенькин запрет.
Рано, рано, понимаю, замуж выходить,
Подскажите мне, подружки, как его забыть?
Что мне делать, я не знаю, где найти ответ,
Кто укажет, что подскажет в восемнадцать лет?
 

 
Кончился, подруженьки, папенькин запрет,
Мне уже исполнилось восемнадцать лет.
Скоро детство кончилось – в путь самой пора,
Наступила молодость – гонит со двора.
Папины дороженьки нам не век топтать,
Крылышки окрепшие надо испытать.
Поднимусь лебёдушкой в небо полетать,
Сверху чтобы, издали, землю увидать.
Рядом кто – не видится, издали – видней,
В жизни кто осмотрится, тот всегда умней.
Хочется мне в синее, только не пойму,
Как же я без матушки силы обрету.
Крылья кто подставит мне, коль ослабну вдруг,
Без родимой стаюшки нужен сильный друг.
Где он, гордый лебедь мой, с умной головой,
Как же мне, подруженьки, жить одной мечтой?
 

 
Эх ты, милый, что ж ты сделал?
Поцелуями ожёг,
И словами-кружевами
Сердце бедное увлёк.
 
 
Ты уехал – не простился,
Сердце девичье разбил:
Обещал на мне жениться,
А уехал – и забыл…
 
 
Как я мучилась, страдала,
Как я весточку ждала,
Лишь берёзка прошептала,
Что останусь я одна.
 
 
Ей, подружке, изливаюсь,
На дороженьку гляжу,
По тебе как, милый, маюсь,
Никому не расскажу.
 

 
Холодным светом голубым
Луна таинственно мерцает,
Как будто гением своим,
Величьем гордым поражает.
 
 
Надменность, гордость видим в ней,
Хотя самой светить-то нечем:
Лишь отблеск солнечных лучей
В мерцанье пышном засекречен.
 
 
И всё, и больше ничего:
В пустую значимость – не верьте!
Но всё же грустно оттого,
Что снята тайна круговерти.
 
 
Заблудшим лучше пребывать
И охать, ахать под Луною,
Чем истуканом мир взирать,
Не слыша шёпот звёзд весною.
 

 
Весна! Журчат, бегут потоки,
И вдруг… всю землю снег накрыл.
Ручьёв затихли лепетоки,
Скворец напевный приуныл.
 
 
То издавал ямские свисты,
То горлом клыкал, щебетал,
А здесь… примолк наш голосистый
В скворечник снег его загнал.
 
 
Но только солнышко блеснуло,
Захлопал крыльями певец,
И вновь весной, теплом пахнуло,
Идёт, идёт зиме конец!
 

 
Гляжу в окошко – снега нет!
Когда ж растаял он?
Взглянул опять – несут букет,
А на дворе газон!
 
 
От всех и вся в себя уйдя,
Теряешь жизни счёт.
Но лишь прикрыв глаза живя,
Уймёшь душевный гнёт.
 

 
По тропе придите хоженой,
Чаем крепким напою,
Погляжу на Вас восторженно,
Тихо вышепчу – люблю.
 
 
Понимаю с обречённостью:
Не дано любиться нам.
Как уняться в отвлечённости
И печаль не выдать Вам?
 
 
Как взглянуть на Вас с иронией,
До свиданья не сказать,
И уйти без церемонии,
И руки Вам не пожать?
 
 
Силу как продемонстрировать,
Коли слаб в любви своей,
Как мне Вас проигнорировать,
Коли Вы в душе моей?
 

 
Люблю, люблю смотреть на вас:
На вашу грудь, глаза, на шею.
Но будет ли счастливый час,
Когда всем этим овладею?
 

 
Я стихи пишу, не зная,
А нужны ль они кому?
Или, мыслями блуждая,
Суть явлений постигая,
Лишь себя я ими льщу?
 
 
Или не пришло то время,
Чтоб стихи воспринимать,
И у времени то бремя,
Когда мы, борясь за семью,
Жизнь саму должны спасать?
 
 
Но стихи писать я буду:
Время и для них придёт!
Может, вспомнят, не забудут,
Вновь они читаться будут,
И мой дух в них оживёт!
 

 
Безвольный, на судьбу не сетуй,
Во всём себя, себя вини!
Трудись, как вол, зимой и летом,
Не будь у времени в тени.
 
 
Кому нужны твои стенанья,
К кому взываешь ты с мольбой?
Мужчиной будь, отринь страданья
И каждый день бросайся в бой.
 
 
Наполни дух бульдожьей хваткой,
Упругость мысли обрети,
Иль будешь битым в жёсткой схватке
На этом рыночном пути.
 
 
Здесь ценят волю, ум, терпенье:
Они лишь к целям приведут.
Практичный ум и дерзновенье
Тебе себя раскрыть дадут.
 

 
Если не знаешь, за что умереть,
Смысла, наверно, нет жить?
Стоит ли в небо с мольбою смотреть
И о прошедшем скорбить?
 
 
Где оно, прошлое, в чём его суть,
Бился ли ты за него?
Сам ли руками прокладывал путь,
Сам ли добился всего?
 
 
Если по жизни под ручки вели:
Страшно тебе умереть.
Если ты зверем кидался в штыки:
Смерть должен мудро презреть.
 
 
Если не сможешь за мать умереть,
Детушек бросишь в беде,
Будем с презреньем на труса глядеть:
Нет тебя в нашей среде.
 

 
Когда жена хоть чуточку красива,
Иль в должности супруга обойдёт:
Становится совсем невыносимой —
В ничтожество беднягу низведёт.
 
 
Никак её любовью не взнуздаешь,
Смешно к уму и совести взывать,
Лишь время зря на это потеряешь,
И дольше от разнузданной страдать.
 
 
Учил Сократ: «Раскройте оба глаза,
Когда жену хотите подобрать,
Потом – прикройте оба сразу,
Чтоб попусту себя не волновать».
 
 
Был мудр Сократ, но я с ним не согласен:
Слепым придётся жизнь свою прожить.
Не знает меры женское всевластье —
Глухим, слепым заставит ей служить.
 
 
Мужчиной будь, держи узду руками,
Не дай жене собою управлять:
Они – на слабых топают ногами,
И сильных лишь способны уважать.
 
 
А коль безволен ты и тряпка,
Тогда с капризами жены смирись,
Бери дела домашние в охапку,
Прикрой глаза и… значимо бодрись!
 

 
Не ходи, воробышек, к молодой соловушке:
Будет воробьиха ревновать.
Только как воробышку остудить головушку,
Как ему любовь свою унять?
 
 
Видит он молодушку – не уснуть воробышку,
Хочется к игривой убежать.
Не стерпел воробышек, прыг в гнездо к соловушке:
Песни чтобы слушать, слух ласкать.
 
 
Глупый ты, воробышек! Песнь не льют соловушки,
Глас не тот, чтоб трели им рождать.
Да и стар воробушек для блудливой вдовушки,
Чтобы с ней по веточкам скакать.
 
 
И пошёл, чирикая, к старенькой воробушке,
Жизни с ней остаток коротать.
Только нет воробушки, умерла от горюшка,
Столько ей пришлось перестрадать.
 
 
Слёзы льёт воробушек в безутешной долюшке:
– Как же я удумал изменять?
Поздно, друг воробушек, убиваться в горюшке,
Раньше надо думать – как гулять.
 

 
Внутрь себя я умыкался,
В грёзах мыслей жил,
В странствиях души метался.
Жизни смысл ловил.
 
 
Слушал музыку речную:
Шорох камышей.
Думал там: «Зачем тоскую
О любви своей?»
 
 
Думал я: «Зачем печалюсь,
Глядя на Луну,
И зачем душой мытарюсь.
Вспомнив мать свою?».
 
 
Жизнь прожил, – ответ не знаю:
В чём же жизни смысл?
Вот – припал – стихи слагаю:
Душу в них раскрыл.
 
 
Может, в том и смысл наш, чтобы
Ум свой развивать.
Попусту не тратя годы.
Что-то созидать?
 
 
Чтобы в хлопотах, заботе
Дух полней раскрыть
И, забыв себя в работе,
Грусть-печаль избыть.
 
 
Не заметишь, как в измоте:
Жизнь к концу пойдёт.
И… смиришься на излёте:
Вспять не повернёт.
 
 
Седью волосы покрылись.
Слёзы на глазах.
Зубы многие сносились.
Боль в спине, в ногах…
 
 
Не захочешь с этим видом
Жизнь свою продлять.
Лучше промелькнуть болидом,
Чтобы не страдать.
 
 
Мудрый только не страдает:
Держит дух в узде.
Страха смерти он не знает
В счастье и в беде.
 
 
Жизнь и смерть ему – едино:
Что о них болтать.
Всё текуче в этом мире —
И зачем страдать.
 
 
Всё, что было, не вернётся,
Как ты ни страдай.
Жизнь, однако, улыбнётся —
Разум не теряй!
 

 
Значимым каждый в себе пребывает,
Каждый к себе уваженье питает,
Друг перед другом все значимо ходят:
Гордостью, спесью друг друга изводят.
 

 
Зрю в газете – Гарри сорок:
Чувства выразить позволь.
Ты всегда был сердцу дорог —
Гений шахматный. Король!
Гарри, честно обожаю,
Хоть не верую в богов.
За тебя всегда страдаю
С первых значимых шагов.
Когда ты – кого? Корчного
И Смыслова обыграл!
Понял я, что нет другого,
Кто бы Карпова взнуздал.
Понял я, что появилась
В небе яркая звезда.
И стихия в ней таилась,
И железная узда.
И настал тот бой, сцепились
Два неистовых бойца
И угрюмо молча бились:
Опыт жал талант юнца.
Мы к экрану прилипали,
Ждали весточек с полей
И тебе в экран кричали:
«Гарри, бейся же смелей!».
Гений с гением схватился,
Как здесь быстро обыграть,
Каждый к царствию стремился
И корону мыслил взять.
Карпов чуть хитрей казался
И мудрей, как шахматист:
Он понять тебя старался,
Как гитару гитарист.
И, настроившись струнами,
Он умело заиграл:
Поиграв на нервах с нами,
Чуть тебя не обыграл.
Только шаг осталось сделать,
Чтобы трон свой удержать.
Заиграй он также смело,
Точно б смог тебя дожать.
Но ослабились атаки,
Начал он в ничью играть:
То ль ослаб для жёсткой драки,
То ль стал тактику менять.
Тридцать две вы с ним сыграли,
Наконец, ты обыграл!
Силы вновь твои взыграли:
В угол Карпова зажал!
А потом ещё, ещё раз
Смог ты дух его сломить.
Наступил надолго твой час
Груз короны поносить.
Время шло, и ты, строптивый,
Мир традиции разбил,
Только путь – не продуктивный:
Всем проблемы натворил.
Результат – пять чемпионов,
Пять напористых бойцов,
Пять талантливых Невтонов:
Будет ли конец концов?
 
 
Этот год тебе желаю
Абсолютным завершить!
Я в тебя свой дух вселяю,
Как дитя благословляю:
Всех ты сможешь сокрушить!
Ты сейчас в зените мощи:
Тело духу подчинил.
И, живя немного проще,
Будешь точно властелин.
Властелин над вожделеньем,
Над порывами страстей,
Над никчёмностью волнений
И над бременем вещей!
Не в богатстве, власти ль радость
И не в шахматах одних,
Разнолика жизни сладость —
Почитай и этот стих.
Любишь ты стихи, я знаю,
Но меня ты не читал,
Книжку в радость высылаю,
На досуге чтоб листал.
Может, чем-то и взволную,
Мысль какую шевельну,
И тогда я возликую,
Вновь стихами запою.
Мне ведь тоже силы надо
Дух признаньем укреплять:
Коли будет стих в отраду —
Дальше буду их писать.
 
 
………….
Годы шли и мой кумир
Стал в политику внедряться,
Только там особый мир:
В ней – недолго просчитаться.
Чуть не так – и в морду бьют,
Там – иное поле битвы:
В зад коленкой так дадут,
Не помогут все защиты!
Он же власть решил убрать,
Целый фронт создал гражданский:
Президентом вздумал стать,
Сделал выпад протестантский!
Ферзя, видно, просмотрел,
Или в чём-то просчитался
И в кутузку загремел:
На ловушке сам попался.
Гений в зеках побывал!
Хорошо ещё – не били,
Даже в шахматы играл,
Лучше всех в СИЗО кормили.
Гарри, плюнь, тебе не стать
Президентом иль премьером,
Есть ли смысл тогда играть
И трепать остатки нервов?
Ты же шахматный король:
Им останешься навечно!
Президентов же, iawohl,
Есть и будет бесконечно.
 

2003,2008 г.