Текст книги "Звезды под дождем (сборник)"

Автор книги: Владислав Крапивин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Кирилл ослабил мускулы, медленно разжал пальцы и переложил ладони на обод штурвала. С удивлением посмотрел на коричневые рукоятки. Там не было никаких следов, а Кириллу казалось, что останутся светлые пятнышки, будто на загорелой руке после того, как ее стискивали пальцами. Ведь он так отчаянно сжимал штурвал…

Кирилл тряхнул головой и быстро оглянулся. До этого он видел только то, что впереди: воду, далекий Каменный остров, два треугольных паруса и Митьку, который сидел на носу, вцепившись в кнехты и отплевываясь от брызг.

Сейчас Кирилл увидел всех. Валерка работал сзади, на бизань-шкоте. Лицо у Валерки было беззаботное и даже веселое. Саня и Алик сидели на левом планшире, удерживая вдвоем жесткий капроновый гика-шкот. Они что-то быстро говорили друг другу. Юрки, тоже у левого борта, держали, как всегда, шкоты передних парусов. Они были рядом, но даже сейчас, при такой качке, старались не коснуться друг друга плечами. Неужели не устали ссориться?

Ближе всех был Дед. Он стоял позади Кирилла, навалившись локтем на левый планшир. Почти рядом. Он улыбнулся Кириллу. Кирилл тоже улыбнулся и, проверяя управление, шевельнул туда-сюда штурвал. Кораблик мгновенно отозвался, чуть-чуть вильнув на курсе. Его штуртросы по-прежнему были как живые нервы. Он опять стал частью Кирилла.

Озеро уже не казалось грозным. Угадывая взлеты и раз-махи судна, Кирилл с удовольствием смотрел на волны. Неяркое, задымленное солнце сделало их удивительными: окрасило в зеленовато-желтый цвет. Даже пена стала желтоватой. Она срывалась с гребней и длинными полосами ложилась по ветру на склоны водяных валов. Брызги ударяли Кирилла в левую щеку.

– «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет», – весело сказал Кирилл.

Дед ответил:

– Славно бежим. Теперь главное – поворот у камней.

Да… Ведь еще поворот! Радоваться рано.

Кирилл глянул влево. Там в полусотне метров уже тянулась гряда – неровная цепь камней. Над ней, отчаянно споря с потоками ветра, метались озерные чайки. Волны свободно переваливались через камни, но для парусника путь сквозь гряду был закрыт. Пройти между камней могла лишь легкая лодочка, да и то по тихой воде.

Оставался проход у самого острова. Кирилл один раз был там – в спокойную погоду. А при таком ветре попробуй чуть-чуть ошибиться… Помогут ли тогда самодельные спасательные жилеты из брезента и пенопласта?

Остров, который недавно казался далеким, теперь вырастал, будто его выталкивал из воды сказочный великан. Это был даже не остров, а торчащие из озера гранитные зубцы – голые и отвесные. Иногда здесь лазили отчаянные туристы, но надолго никто не задерживался: ни веточки для костра, ни ровной площадки для палатки.

Сейчас никого не было видно. Только белая надпись напоминала о людях. Ее вывел на отвесной стенке в пяти метрах над водой какой-то обалдевший от счастья влюбленный. Большущие, масляной краской написанные буквы: «Ура, Маша, я твой!»

Буквы были видны уже отчетливо и делались все крупнее.

Кириллу опять стало не по себе. Но это был уже не тот страх, что прежде. Сейчас Кирилл боялся за всех один. И потому во много раз сильнее. Но в то же время это был задавленный, скрученный страх. Страх с прикушенной до боли губой. Потому что бояться было нельзя. Попробуй дрогни на повороте!

А дым над берегом стал плотнее, хотя пламени не было видно.

Кирилл опять перенес ладони с обода на рукояти.

– Ребята! – сказал он тонким и громким голосом. – На повороте не кидайтесь к штурвалу! Может показаться, что врезаемся… А иначе нельзя, надо вплотную!

– Все будет хорошо, – сказал Дед. – Спокойно, Кир.

Кирилл посмотрел на Митьку. Если «Капитан Грант»

врежется носом в гранит, Митька может покалечиться. Но убрать его нельзя: никто не мог так виртуозно, как маленький Маус, вынести на ветер стаксель при повороте оверштаг.

– Ты не бойся, Мить, – сказал Кирилл. – Ты держись.

– Ага, – серьезно откликнулся Митька. – Если очень забоюсь, я зажмурюсь.

– Жмурься, – разрешил Дед. – Только не прозевай команду.

До гранитного отвеса оставалось полсотни метров. Каменные зубцы словно кричали навстречу Кириллу: «Ура, Маша, я твой!» Все громче и громче. Сейчас эти слова казались нелепо-насмешливыми. Остров словно издевался: «Ну-ну, подойди…»

Лишь теперь Кирилл почувствовал каждой жилкой, какой все-таки быстрый ход у «Капитана Гранта». Взлетая на упругой волне, кораблик при боковом ветре делал чуть ли не десять узлов. Обычно это может лишь хорошая яхта или большая парусная шхуна. Если полуторатонный деревянный парусник грохнется о каменный остров со скоростью бегущего человека, это будет уже не парусник, а дрова.

До поворота оставалось около десяти секунд, и Кирилл ощутил, что опасность чувствуют все.

– Бизань… – сказал он, и Валерка тут же подтянул шкот; слегка увеличилось давление на корму.

Клокотание кормовой струи было громче шума волн и ветра…

Восемь или семь секунд осталось до поворота. Слева у самого борта проносились назад камни. Кирилл прерывисто втянул в себя воздух. И в это время Дед негромко сказал:

– Юрки, помиритесь.

Нельзя уже было оглядываться, но Кирилл все же быстро посмотрел назад. Сергиенко и Кнопов, зажавши в левых ладонях шкоты, правые резко стиснули в рукопожатии. И еле заметно улыбнулись друг другу.

«Давно бы так», – мельком подумал Кирилл и тут же понял, что пора. Зубцы торчали почти прямо над ним.

– К повороту! – скомандовал он.

Ответное «Есть к повороту!» смешалось в скороговорку – это разом откликнулись шесть матросов.

Гранит надвигался, как летящий на всех парах бронированный крейсер.

Ну еще чуточку, еще сантиметр…

– Поворот!

Без рывка, мягко, но очень быстро закрутил он влево штурвал. До отказа… Все же на долю секунды Кирилл опоздал: бушприт чиркнул по граниту и сбил камешек. Однако нос уже катился влево, паруса ослабли, и «Капитан Грант», потеряв скорость, закачался на встречной волне. Справа – остров, слева, совсем недалеко, – ребристый камень, заливаемый шипучими волнами.

Бушприт двигался все медленней. Если нос не перевалит через ветер, парусник пойдет кормой на бетонный блок, торчащий из-под воды (раньше там стояла мачта высоковольтной линии). Или грохнется правым бортом о скалу.

Ну, скорей же, скорей поворачивай!

Наконец ветер прямо в лицо.

– Стаксель на ветер!

Митька и без команды знал, что делать. Тоненький, верткий, он, цепляясь ногами за кнехт, почти вывалился за борт, растянул навстречу потокам воздуха нижний угол стакселя. Треугольный парус хлопнул и надулся, толкая судно назад и влево. «Капитан Грант» помедлил и словно бы с неохотным вздохом перешел линию ветра.

– Под ветер…

Паруса натянулись, и судно легло на правый галс. Кирилл поставил руль прямо. Но скорости еще не было, нос продолжал катиться влево, и острый камень быстро приближался к скуле парусника. Все видели, что он врежется в обшивку раньше, чем «Капитан Грант» скользнет вперед.

– Вправо руль… – умоляющим шепотом сказал Дед.

Кирилл сердито дернул плечом. Ему и самому до боли в

пальцах не терпелось крутнуть штурвал. Но он понимал, что, не имея хода, «Капитан Грант» совсем остановится, если кинется носом к ветру. И тогда уж точно окажется кормой на камнях.

Кирилл ждал волну. И она пришла, пришла вовремя – большая, в желтых полосах пены. Приподняла парусник, и он, верный своей привычке, сам рыскнул вправо. Чуть-чуть. Лишь настолько, чтобы увести выпуклый борт от проклятого камня. Камень прошел рядом, едва не чиркнув по обшивке похожим на пилу краем.

– В двух сантиметрах, – сказал Алик.

Скорость нарастала, и Кирилл взял круче к ветру, уходя от гряды.

Опасность осталась позади. Позади остался эпизод из жизни экипажа маленького парусника на озере, которого нет на больших картах и о котором ничего не знают моряки, ведущие свои корабли по морям и океанам…

На Совиный мыс вырезались долго. У штурвала стоял Дед, Кирилл сидел у планшира, беззаботно глядя на волны и шевеля уставшими пальцами.

Когда прошли мыс и сделали еще один поворот, увидели белый катер. Ныряя в волнах, он шел от того места, где недавно стояла палатка. Кирилл успел разглядеть на корме маленькую тельняшку.

– Ну и ладно, меньше забот, – сказал Дед. – Зато спать будем спокойно.

И все молча с ним согласились.

– Уваливаем под ветер, – скомандовал Дед.

И они прекрасным, самым лучшим для парусника курсом – в полный бакштаг – понеслись к своей прежней стоянке, в тихую бухточку за Березовым мысом.

На южном берегу начали бухать взрывы: люди спешили остановить огонь…

Когда подходили к берегу, ветер ослабел и скоро совсем утих. С другой стороны, с северо-запада, неожиданно надвинулась лиловая туча. Грохнуло.

Грозу пережидали в тесной рубке» прижимаясь друг к другу и вспоминая недавнее штормовое плавание.

– Кир, у тебя нервы или канаты? – спросил Дед. – Я думал, что уже крышка, когда нас на камень волокло.

– Это у меня-то канаты… – усмехнулся Кирилл. – До сих пор мурашки по спине…

– Подумаешь, мурашки, – сказал Саня. – Будь у нас ордена, Кир точно бы заслужил.

– Орден мурашки первой степени, – ввернул Валерка.

– Я, между прочим, серьезно, – сказал Саня.

– Если серьезно, тогда не мне орден надо, а Митьке, – заметил Кирилл. – Он больше всех рисковал… Митька, ты жмурился?

– Не-а… У меня от испуга глаза растопырились…

В это время грохнуло изо всех сил.

– А молния в мачту не стукнет? – спросил Митька.

– Зачем ей в мачту стукать? На мысу вон сколько сосен, – успокоил Дед.

Митька подумал и сказал, что в сосну тоже не надо. А то опять лес загорится.

– После такого дождя ничего не загорится, – возразил Алик.

Дождь лупил тугими струями по фанерной палубе, и в рубке гудело.

Потом туча ушла за озеро и уволокла за собой ливень – словно на помощь пожарному десанту.

Все выбрались из рубки. Юрки первые прыгнули с борта и, взявшись за руки, побрели по мелководью к берегу. Вечерний воздух был свежий, послегрозовой. Гарь исчезла. Над дальним лесом еще курились дымки, но были они уже слабые и нестрашные.

Звонко тенькала пичуга…

Потом был вечер, такой, как хотели, – спокойный и хороший. Растянули палатку, сварили картошку, Дед спел песни про беспутного папу-туриста и про бабушку, вступившую в секцию альпинистов. Алик рассказал о стычке марсиан с жителями Сиреневой галактики…

Когда заря спряталась за деревья северного берега, а за Совиным мысом заиграла огоньками деревня Павлово, все решили, что пора спать. Дед, Алик и Юрки ушли на судно, а Кирилл, Митька, Саня и Валерка улеглись в палатке. Завернулись в одеяла, а под голову положили спасательные жилеты. Пол у маленькой палатки качался, как палуба во время недавнего плавания, – так показалось Кириллу, когда он засыпал. Ну и пусть качается…

Проснулся Кирилл среди ночи. Он подумал сначала, что мама будит его, чтобы успокоить Антошку. А оказалось – Митька. Он осторожно толкал Кирилла в спину, шептал в самое ухо:

– Кир… Кир…

– Ты что, Маус?

– Кир, давай выйдем, а?

– Куда? Зачем?

– Ну выйдем…

Кирилл понял наконец: Митьке очень надо выйти из палатки, но он боится один. Ох ты, горюшко…

– Ладно, пошли, – пробормотал Кирилл.

Они выбрались из сонного тепла, и свежий воздух показался Кириллу зябким. Митька тоже стал ежиться и поджимать то одну, то другую ногу. Кирилл взял его за теплое плечо. По влажной траве они пошли к ближним кустикам. У самых кустов Митька освободил плечо, нерешительно оглянулся на Кирилла, сделал еще два шага в чащу и торопливо зажурчал там. Кирилл снисходительно усмехнулся и, чтобы Митьке не было страшно, стал тихонько насвистывать: «Капитан, капитан, улыбнитесь…»

Через несколько секунд Митька подбежал.

– Никто тебя там не укусил? – сурово спросил Кирилл. – И когда твои глупые страхи кончатся?

Митька вздохнул, ухватил Кирилла обеими ладонями повыше локтя, подумал и сказал:

– Скоро, наверно…

Они пошли рядышком к палатке. Но шагов через пять Митька вдруг остановился и прошептал:

– Смотри, как в книжке…

– Что? – не понял Кирилл.

– Ну, все… вокруг. У меня книжка есть со сказками, и там такая картинка.

Небо было сиреневым, с еле заметными звездочками. Верхушки сосенок в этом небе казались черными, будто нарисованные пушистой кисточкой, которую макнули в тушь. Сильно опрокинутая половинка луны висела над верхушками: заберись на сосну – дотянешься… Вполне-вполне могло случиться, что в этой темной чаще, под таким хитровато-молчаливым месяцем вдруг проснется, шумно переступит громадными куриными ногами и заскрипит замшелая избушка с неярким перекрещенным окном…

Однако Митьке говорить про избушку не стоило. Кирилл сказал:

– Это же хорошая сказка. В ней всякие добрые чудеса. Ты не бойся.

– А я не боюсь… если с тобой, – заверил Митька-Маус и плечом прижался к руке Кирилла.

– Холодно?

– Не-а… Пойдем посмотрим на наш корабль.

Кирилл вдруг заметил, что в самом деле уже не холодно.

И спать совсем не хотелось.

Они вышли на склон. За редкими соснами лежала бухта. Вода отражала небо – светлая, как запотевшее зеркало. «Капитан Грант» казался таким же черным, как деревья. На палубе рубки видны были два силуэта, и даже сюда, на склон, доносился громкий шепот. Это Юрки отводили душу после долгой молчаливой ссоры.

Кирилл с Митькой спустились на кромку берега и вошли по щиколотку в теплую, будто подогретую на плитке, воду.

– Эй вы, чего не спите? – окликнул Кирилл.

– Мы на вахте, – объяснил Юрка Кнопов.

Из рубки донесся сердитый голос Деда. Дед хотел знать, скоро ли кончится топанье по палубе, шастанье по берегу, громкое шептанье, переклички и все прочее, что мешает спать порядочным людям.

– Не хочется спать! – громко объяснил Митька. – Мы гуляем. Давай еще посидим у костра! Иди к нам!

Дед сказал, что он сейчас придет, но сидеть после этого Митьке будет очень неудобно и спать придется на животе.

– Нет, правда! – настаивал Митька. – Давайте еще посидим!

– Будешь ты спать, обормот?

– А ты мне споешь колыбельную?

Дед выбрался из рубки и, плюхая по воде, побрел к берегу. На ходу он обещал Митьке такие ужасы, что вся средневековая инквизиция побледнела бы от восхищения и зависти.

Кончилось, однако, тем, что опять развели костер, вскипятили чайник, выпили по две кружки земляничного навара и уговорили Деда взять гитару.

– Колыбельную тебе? – спросил он у Митьки.

– Лучше про туристов, – сказал Валерка. – Смешную.

– Понятно, – отозвался Дед и стал смотреть в огонь. Он довольно долго так смотрел. Потом тронул струны, и они загудели в незнакомом сдержанном марше. Дед запел без всякой улыбки, глуховато и даже сумрачно:

Помиритесь, кто ссорился,

Позабудьте про мелочи,

Рюкзаки бросьте в сторону —

Нам они не нужны.

Доскажите про главное,

Кто сказать не успел еще.

Нам дорогой оставлено

Полчаса тишины…

Стало тихо, угли только потрескивали. Кирилл напряженно ждал: в песне было что-то знакомое и беспокойное. Будто это не только песня.

От грозы черно-синие,

Злыми ливнями полные,

Над утихшими травами

Поднялись облака.

Кровеносными жилами

Набухают в них молнии,

Но гроза не придвинулась

К нам вплотную пока…

Дали дымом завешены —

Их багровый пожар настиг,

Но раскаты и выстрелы

Здесь еще не слышны.

До грозы, до нашествия,

До атаки, до ярости

Нам дорогой оставлено

Пять минут тишины.

Потом Кириллу не раз придется петь эти слова, и всегда у него будут холодеть руки и щеки. Но в первый раз, у костра, нервный холод обжег его так, что остановилось дыхание.

… До атаки, до ярости,

До пронзительной ясности

И, быть может, до выстрела,

До удара в висок —

Пять минут на прощание,

Пять минут на отчаянье,

Пять минут на решение,

Пять секунд на бросок…

Лица были оранжевыми от огня, а огонь был как флаг «Капитана Гранта» на штормовом ветру.

Митька приткнулся к Кириллу и положил ему на колени кудлатую голову. Замер.

Дед резче ударил по струнам и закончил последний куплет:

… Раскатилось и грохнуло

Над лесами горящими,

Только это, товарищи,

Не стрельба и не гром —

Над высокими травами

Встали в рост барабанщики.

Это значит – не все еще,

Это значит – пройдем.

И опять тихо сделалось. Даже неяркий желтый месяц опустился к самой земле и слушал тишину, похожую на эхо песни.

– Вот это колыбельная! – шепотом сказал Юрка Кнопов.

– Откуда она? – спросил Саня.

– Издалека, – сказал Дед. – Я слышал ее в комсомольском лагере под Петрозаводском, давно еще. Но и там не знали, кто ее сочинил.

«Это почти про нас, – подумал Кирилл. – Как мы сегодня… Не совсем про нас, но похоже…»

Дед сидел, задумавшись и поглаживая гитару, как добрую собаку. «Он больше всех боялся сегодня, – подумал Кирилл. – Во-первых, за весь экипаж, во-вторых, за своего Митьку, который был впереди… Митька заслужил такую колыбельную…»

– А почему… – начал Кирилл и замолчал. Он хотел спросить, почему Дед не пел эту песню раньше. Не спросил, понял. Надо было иметь право на такую песню.

Теперь они имели это право.

– Давай еще раз, – попросил Кирилл.

– Что ж, давай, – просто и охотно сказал Дед.

Кирилл сел с ним рядом. Он не чувствовал ни капельки смущенья, никакой нерешительности, он хотел петь. Он сейчас словно целиком состоял из этой песни. Два голоса – глуховатый и ясный – слились в первой фразе:

Помиритесь, кто ссорился…

Юрки, сидевшие рядом, еще плотнее придвинулись друг к другу.

Глава 10

– Так… Просто песня, – сказал Кирилл Женьке, когда они шли от оврага после встречи с Чирком. – А почему ты спрашиваешь?

– Она незнакомая какая-то. И хорошая… Ты ее поешь хорошо.

Вот сейчас Кирилл почему-то смутился, хотя Женька не первый раз хвалила его пение. И от смущения заговорил сердито:

– Ты, смотри, не вздумай болтнуть про Чирка.

– Не вздумаю, – рассеянно сказала Женька. – А ты не притворяйся суровым, ты не такой.

– А какой? – растерянно спросил Кирилл.

– Ну… я не знаю.

– Не знаешь, а влюбилась в третьем классе, – пробормотал Кирилл. Он хотел быть язвительным, но, кажется, покраснел.

– В третьем классе все было проще, – серьезно проговорила Женька. – В третьем классе ты пел песни про Чебурашку, а не такие, как эта… «Колыбельная».

– Это песня про то, как люди боятся, – вдруг сказал Кирилл. – Знаешь, бывает так: ветер, огонь, гроза. Люди боятся, но идут.

– Куда?

– «Куда»… – усмехнулся Кирилл. – Куда надо. Ясно, что не кошельки таскать!

– Ну вот, – огорченно сказала Женька. – Сам заступился за Чиркова, а теперь…

– А я не про него…

– А про кого?

– Вообще…

– Странный ты, Кирилл.

– Почему?

– Не знаю… Ты похож на Тиля Уленшпигеля.

– Перегрелась ты на солнышке, – сказал Кирилл и представил себя со стороны, как в зеркале.

– Нет, в самом деле. Такой же худой, и волосы… И… какой-то отчаянный. У тебя тоже пепел стучит в сердце?

– Да ну тебя, – пробормотал Кирилл и от большого смущения брякнул: – Ничего у меня не стучит. Урчит только – в животе от голода.

Тут же он понял, что сморозил глупость, и торопливо проговорил:

– По-моему, это ты отчаянная. Так носишься на велосипеде. Я даже не думал, что ты так можешь.

– Что ты! – обрадованно сказала Женька. – Это я с перепугу. Знаешь, как я перетрусила, когда в овраг скатывались!

– Ну вот, – сказал Кирилл. – Значит, эта песня и про тебя… Ну, пока…

Они стояли на углу улиц Грибоедова и Мичурина, и надо было расходиться.

– До свидания, – сказала Женька и, глядя Кириллу в глаза, протянула узкую ладошку с плотно сжатыми пальцами. Кирилл осторожно взял эти пальцы и вдруг спросил:

– А на кого я был похож в третьем классе?

– На себя самого, – без улыбки ответила Женька. – Ну, до завтра.

Они разошлись, немного встревоженные странным своим разговором, но в общем-то почти беззаботные и уверенные, что сегодняшний день больше не принесет никаких сложностей. Они еще не знали, что школьные заботы не кончились.

Когда Женя вернулась домой, мама сказала:

– Наконец-то! А у нас Ева Петровна…

А Кирилл медленно ехал по обочине и увидел Зою Алексеевну, которая с тяжелой сумкой шла по краю тротуара.

Зоя Алексеевна тоже увидела Кирилла. Они сошлись почти вплотную. Разойтись просто так было невозможно, Кирилл это чувствовал. Поздороваться? Но он уже здоровался с Зоей Алексеевной перед сегодняшним горьким разговором. Что было делать? Кирилл сделал то, что сделал бы и раньше, до сегодняшнего дня. Сошел с велосипеда, оттянул зажим багажника и сказал:

– Ставьте сумку, Зоя Алексеевна. Я довезу.

Только не было у него улыбки.

И она молча опустила сумку на багажник. Кирилл вел велосипед за руль. Шли и молчали. Но долго молчать было нельзя. Зоя Алексеевна негромко проговорила:

– Жестокие слова ты сегодня сказал мне…

Кирилл чуть заметно шевельнул плечом. Это можно было не заметить. А можно было заметить и понять так: «Что сказал, то сказал. И не жалею».

Зоя Алексеевна кивнула:

– Понимаю. Не раскаиваешься.

Не поднимая головы, Кирилл сказал почти шепотом:

– Нет.

– Ты считаешь, что я предала тебя. Почему? Потому что поверила, будто ты виноват?

– Да.

– Что ж… Наверно, ты прав по-своему.

Кирилл вскинул глаза и встретился с ней взглядом.

Все так же тихо, но не опуская взгляда, он проговорил:

– Я, Зоя Алексеевна, по-всякому прав.

Она улыбнулась коротко и грустно и вдруг спросила:

– Ты не мог бы сейчас зайти ко мне?

– Зачем?

– Чтобы закончить наш разговор..

Он спросил слегка удивленно:

– Разве нужен еще разговор?

– Нужен… Если не тебе, то мне нужен.

Кирилл опять стал смотреть вниз.

– Хорошо, – сказал он. – Только для чего? Все равно вы мне не верите.

– Да верю! – неожиданно громким голосом воскликнула она. Кирилл даже вздрогнул. – Верю я тебе, Кирюша. Я сразу же поняла, что ошиблась. Я десять раз готова попросить извинения. Но я хочу, чтобы ты понял… Горько мне от твоих слов… Я тебя очень прошу – зайдем.

… Зоя Алексеевна жила в глубине заросшего двора, в старом двухэтажном доме, на первом этаже. Раньше, давным-давно, Кирилл не раз бывал здесь. В подъезде почему-то всегда пахло жареной рыбой. И сейчас Кирилл опять ощутил этот запах. На миг он почувствовал себя третьеклассником, прибежавшим сюда разучивать к первомайскому празднику песню о красном командире.

Велосипед поставили под вешалкой, и Кирилл по мягким домашним половикам вошел в комнату. В знакомую комнату с письменным столом и книгами, с пианино под вязаной накидкой, с узким диваном. С большого фотопортрета строго смотрел пожилой человек в форме железнодорожника – давно умерший муж Зои Алексеевны. Он и раньше так же смотрел со стены, когда Зоя Алексеевна уходила готовить чай, а мальчишки на диване затевали тихую возню…

– Садись, Кирюша, я чайник поставлю.

– Спасибо, мне не надо.

– Кирилл…

– Правда, я не хочу. Я уже пил у Черепановой.

– У Жени? Вы дружите?

– Да нет, я сегодня первый раз к ней зашел. Случайно.

– Она хорошая девочка…

Кирилл улыбнулся. Они посмотрели друг на друга и поняли, что надо вернуться к главному разговору.

– Садись… Вот сюда, на диван. А я в кресло… Так вот, милый мой, храбрый, непреклонный Кирилл, ты был, конечно, прав, когда на меня обиделся. Но все-таки прав не «по-всякому». Ты еще мальчик… Не обижайся, быть мальчиком прекрасно. Только вы, мальчики, обо всем судите слишком решительно. Вы просто еще не знаете, что люди меняются… хотя сами меняетесь каждый день…

Кирилл слушал, опустив голову, и помусоленным пальцем оттирал с колена остатки угольной пыли, которую не смыла даже вода Туринки. Он нерешительно возразил:

– Характер все равно остается…

– И характер меняется, и взгляды… Да посмотри на себя. Разве ты был таким? Ты был молчаливый, застенчивый и… не обижайся уж… боязливый даже. Чуть чего – в слезы. А теперь…

– Но я же не стал гадом! Ой, простите…

– Ничего. Конечно, ты не стал. Но бывают и горькие примеры… Вот посмотри.

Из ящика письменного стола она достала пачку фотографий. Нашла и протянула нужный снимок.

Был сфотографирован класс. Наверно, третий. Видимо, снимок был старый: мальчишки в пиджаках без погончиков, стрижки совсем короткие – чубчики да ежики. И Зоя Алексеевна, сидящая среди ребят, выглядела гораздо моложе.

– Это двенадцать лет назад… Взгляни на этого мальчика…

Рядом с Зоей Алексеевной сидел мальчишка с широким улыбчивым ртом и большущими темными глазами.

– Все его любили, – сказала Зоя Алексеевна. – Проказник был, но добрая душа. За мной по пятам ходил, хотя я и сердилась иногда на его проделки… Получили они квартиру в другом районе, а он с классом расставаться ни в какую не захотел. Так до конца учебного года бабушка и возила его через весь город. Пока не перешел в четвертый… А в восьмом он украл из библиотеки магнитофон. Потом, через два года, целой группой они напали на пенсионера, ограбили и так избили, что он умер… И стал мальчик Миша убийцей. Кто виноват? Наверно, разные люди. И сам он, этот выросший мальчик Миша… И я виновата. А как сделать, чтобы все остались хорошими?

Зоя Алексеевна осторожно взяла у Кирилла снимок.

– И это, Кирюша, не единственный случай, – тихо сказала она. – А теперь взгляни сюда. Узнаешь?

Кирилл взглянул и засмеялся от неожиданности. Еще бы не узнать! Это был их третий «В» в майском походе.

Конечно, прогулка через ближний лесок в пригородный совхоз только называлась походом, но тогда казалось, что маршрут серьезный и даже слегка опасный. Приходилось пробираться через ручей по хлипким жердочкам. Потом через колючий ельник, непроходимый, как тайга. Были и происшествия: тяжелый рюкзак перетянул Валерку Самойлова и опрокинул в яму, а там, несмотря на летнюю погоду, лежал еще грязный снег. Пришлось останавливаться и разводить костер. Их первый пионерский костер. И кстати говоря, последний…

Сфотографировал их папа Олега Райского, он вместе с Зоей Алексеевной командовал походом. Обещал каждому сделать по карточке, да, видимо, не собрался. Хорошо, что хотя бы Зое Алексеевне сделал. В конце концов, класс-то почти весь остался вместе, а Зоя Алексеевна с ними через три дня распрощалась.

Снимок был сделан во время короткого привала, на лугу, у изгороди из толстых березовых жердей. Девчонки преданно расселись вокруг Зои Александровны, а мальчишки – где попало. Многие забрались на жерди, а кое-кто даже повис на них вниз головой. А Кирилл с длинным Климовым (он и тогда был длинный) стояли на верхней жерди, как на буме, и сражались стеблями прошлогоднего репейника…

– Видишь, Кирилл, все хорошие… Но ведь хочешь не хочешь, а кто-то из них, по всей вероятности, виноват. Кроме ребят из вашего класса, никого у раздевалки не было, когда кошелек пропал… Ты меня упрекнул в предательстве. Но тот, кто украл, тоже предал. Меня, ребят… Ну, пусть не эти ребята, а из другого класса, но все равно предали. Учителей, товарищей…

Кирилл не ответил. Он отыскал глазами Чирка. Петька сидел верхом на большом, видимо чужом, рюкзаке и рассматривал забинтованный локоть: он незадолго до привала споткнулся и ободрал руку.

Чирок был в белой пилотке, парусиновом костюмчике с якорем на нагрудном кармашке – самый маленький из всех, словно первоклассник, которого взяли в поход по знакомству. И как настоящий первоклассник – без пионерского галстука. Один из всех.

– Зоя Алексеевна, а почему Чиркова тогда в пионеры не приняли? – спросил Кирилл.

– Не приняли? – Она пригляделась к фотографии. – Да, в самом деле, я вспоминаю. Кажется, в те дни ему не повезло с оценками. Видимо, так. Поведение-то у него всегда было приличное… – Она вдруг встревожилась: – Но сейчас-то он пионер?

Кирилл кивнул:

– Да, в галстуке ходит.

Зоя Алексеевна улыбнулась:

– А характер? Все такой же или побойчее?

– Все такой же, – усмехнулся Кирилл. – Воды не замутит. На него даже Александр Викентьевич никогда не кричит.

– Почему «даже»? Разве Александр Викентьевич такой сердитый?

Кирилл пожал плечами:

– Если рассказывать, получится, что я жалуюсь. Придите на урок, послушайте… Но, наверно, при вас он будет поспокойнее.

– Он, видимо, просто требовательный.

Кирилл мотнул головой.

– У нас математичка Вера Сергеевна знаете какая требовательная! Но про нее никто ничего плохого не скажет. А чертежник просто злой.

– Ох, Кирюша, Кирюша. Неужели ты думаешь, что кто-то из учителей желает вам зла? Ева Петровна или Александр Викентьевич? Неужели ты так думаешь?

«А в самом деле, – подумал Кирилл, – зачем им хотеть для нас зла?»

– Я не знаю… – растерянно сказал он.

– Вот видишь!

– Нет, я скажу… сейчас… – медленно проговорил Кирилл. – Я просто об этом не думал. А сейчас подумал… Они, конечно, не хотят нам плохого, если не злятся… Но хорошего тоже не хотят, им просто все равно. Им надо, чтобы все было спокойно. Чтобы ученики не получали двоек и всегда слушались.

– А что в этом плохого?

– Да не могу я всегда слушаться! – крикнул Кирилл. – Ну глупо же это! В кино с классом не пошел – запись в дневник: от коллектива отрывается. Петь не хочешь – отдавай портфель! Даже если кошелек не брал – все равно слушайся, признавайся! Делай что говорят! А если ерунду говорят?.. Уроки готовить заставляют – это понятно. Но нельзя же все на свете из-под палки! Человек должен сам выбирать…

– Но сначала надо научиться выбирать правильно. Вот вас и учат. Сейчас ты возмущаешься, а потом поймешь, что Ева Петровна хотела добра.

«А что есть добро? – спросил отец Карлос и подпер дряблую щеку верхним концом нагрудного распятия…» – вспомнил Кирилл.

– А что такое добро? Оно разное, – сказал он.

– Разное, но всегда доброе, – наставительно проговорила Зоя Алексеевна.

Кирилл сказал:

– Я одну книжку вспомнил, фантастику. Летом читал. Там средневековый монах попал в наше время. Он был инквизитор… Ну, приключения разные, не в этом дело… Ему стали говорить, что он злодей, людей сжигал, а он заплакал.

Говорит, что сам из-за этого страдал, жалко было. Но он думал, что огнем спасает их душу от греха. Верил, что делает добро…

Зоя Алексеевна удивленно и пристально посмотрела на Кирилла.

– Да, в третьем классе вы так не рассуждали…

Кирилл усмехнулся:

– Маленькие были. Если обидно – заплачем, вот и все.

– Нет, не в этом дело. Вы были добрее… По крайней мере, никто бы не сравнил учителя с инквизитором.

– Да я разве сравниваю? – удивился Кирилл. – Я только считаю, что Ева Петровна не думает про добро. Ей главное – чтобы все выглядело правильно. Чтобы отряд был правофланговый. Чтобы говорить: вот какой у меня хороший класс. А что все это напоказ, неважно…

– Кирилл! Ева Петровна работает в школе семнадцать лет!

– И всегда так, как сейчас? – тихо спросил Кирилл. – Это же с ума сойти…

Зоя Алексеевна, кажется, немного рассердилась. Она встала.

– Очень легко судить всех так решительно. Ты забываешь, что у каждого взрослого очень сложная жизнь.

Кирилл тоже встал.

– Ну да. Зато нас, невзрослых, можно судить как хочешь. Вот вы сказали про того, кто украл: «Он всех предал». А вы же не знаете… Может, он от беды какой-нибудь. От отчаяния. Вы думаете, у взрослых жизнь сложная, а у ребят простая?