Текст книги "Ярополк"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Крест над Купалой

Все мирские дела князь Святослав забросил: придет Ольга – сделает лучше, чем он. Готовил войско к походу. Скликал охочих до славы людей со всех русских земель. Смотрел, чтоб воеводы всякого воина учили на совесть: копьем колоть, мечом рубить, щитом закрываться. Чтоб не хуже гридней знали все хитрости и уловки. В делах забыл дни считать. Грянул на него праздник Купалы – самой короткой ночи, самого долгого дня – нежданной радостью.

В великокняжеском звании Святослав встречал купальские тайности впервые. Подумал-подумал и еще затемно в платье простолюдина закатился на днепровские берега, Купалу славить.

В Купалу имен не спрашивают.

Мужики и бабы по лесам аукаются, купальские веники ломают: ветку из смородины – для духмяности, из калины, из рябины – чтоб был разлапистый, липовая с листами ласковыми, прилипчивыми, ивовая – чтоб ожгло так ожгло, дубовая – тяжелая – пар нагонять.

Незамужние девы с утра, по холодку, искали в лугах да в рощах двенадцать заветных трав, чтоб навеяли ночью честный сон про суженого-ряженого.

Девчатки да ребятки – поросль быстроногая – в горелки носились, как стрижи, кричали, верещали тоже по-стрижиному:

Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Держал свой путь Святослав в вишневый ложок и не ошибся. Травы здесь росли колкие, зеленым-зелены – баловни утренних рос. Раздвинул Святослав тяжелые от ягод ветки, а на траве-мураве не белая лебедь, на жемчужной на росе – не белорыбица да и не русалка. Какая русалка, когда вместо хвоста – ножки белые, пятки розовые. Девица по травке покатывалась, отрясала на высокую грудь жемчуга с пахучего донника.

Знал Святослав, чего искал в вишневом логу, а дух все равно захватило. Дух-то и у девицы ягоды на груди вспупырил. Застонала от ужаса, от стыда, от потаенного ожидания.

Ой, роса купальская, пьяная, жгучая! Кропил Купала двоих как единое, осыпал жемчугами-алмазами, и был тот грех – не в грех, Купале дань.

Расставаясь, умылись росой, брызнули друг другу в глаза и разошлись. Святослав поспешил в лес бродить по папоротникам.

Подстеречь расцветший цветок ходил он раз в жизни, перед тем как Ярополку родиться. Просидел ночь напролет – не зацвел папоротник. Сказка есть сказка, но любил Святослав это дивное растение. А еще любил на мхах лежать, на небо глядеть.

Забрел он на ловище к охотнику. Охотник князя узнал, попотчевал бобровым хвостом.

– Нежити, что ли, боишься? – спросил Святослав, удивляясь обилию крапивы и колючего шиповника и у дверей, и на окнах, на крыльце, на трубе.

– Как не бояться? Купала.

– Купала, – согласился князь, зевая. – Где бы мне поспать, чтоб ни ведьмы, ни мухи не тревожили.

– Хочешь, на сеновал ступай, хочешь, в баню.

Святослав пошел на сеновал и так заспался, что охотник его поднял:

– Солнце садится: нехорошо спать на закате.

Напился Святослав квасу на дорожку, принял липовый посошок.

– Впереди себя палку ставь, – посоветовал лесной человек. – На Купалу у медянок глаза открываются. Весь год смирнее да безобиднее нет, чем медянка, а на Купалу жалят до смерти.

Обменялся князь с охотником шапками и пошел через лес к Днепру, где уже были изготовлены купальские костры. Медянок не встретилось, ни ведьм, ни русалок.

Веселая тропинка вывела к ниве, уже и Днепр был виден, но пришлось отступить в лес. Хозяин катался по краю своего поля, задабривая Купалу и духов земли, мял малую пшеницу, чтоб не помяло большую.

Святослав хотел уж было выйти из укрытия, но вдруг увидел скачущих через хлеба двух всадников. Крестьянина схватили, погнали, осыпая плетьми, к странному шествию.

Чтобы лучше видеть, князь забрался на дерево. Сотни две христиан, сотня варягов. Кресты, деревянная, раскрашенная статуя Богородицы, повозка с Распятием. В повозке – епископ Адальберт! К нему-то и притащили крестьянина. Суд епископа был коротким: бедного язычника подняли на помост, устроенный на другой повозке, привязали к столбу. Стегали розгами.

«Вон как они к Христу приучают!» Святослав быстро спустился на землю.

…До княжеского двора – далеко. Постоял, подумал и пошел, обходя христианских ревнителей, к Днепру.

Появлению Адальберта на поле не удивился. Епископ родом чех, чешское имя его Войтех, знает обычаи.

Заря раскалила тучи как угли. Огонь клубился по краю неба, и навстречу этому небесному огню тянулись белыми высокими языками купальские костры. В огонь клали не что попадя, а такое дерево, такие травы, чтоб горели не чадя, светлыми пламенами.

Люди еще только стекались к кострам. Женщины несли рубахи больных, бросали в огонь, сжигая болезни и напасти.

Визжа, как стрижи, девицы гонялись за подругами и парнями, опрокидывая на сухих новичков корчаги, а то и бадьи с водой.

А заря все тишала, полоса небесного кострища становилась уже, океан синевы, вздымаясь с востока, густел. Одинокие птицы летели к свету.

Святослав получил нежданный шлепок водою в спину, охнул, оглянулся – утренняя дева.

– Теперь ты как все. Пошли! – взяла за руку, повела в круг играющих в горелки.

Стояла впереди, гордая избранником, спиной откидывалась, припадая к его груди. Тело горячее, головка хлебными колосьями пахнет.

«Дурак! – подумал Святослав о епископе Адальберте. – Гнать его надо, пока люди не обиделись».

У костров бабы и степенные мужики запели купальские песни.

В небе прядали летучие мыши. Ночь обступала костры. Самые смелые прыгали через само пламя.

– Бежим сиганем! – потянула дева Святослава.

Разогналась, взлетела над костром, покрыв широкой рубахой, как трубою, красный язык огня.

Святослав раззадорился, да, прыгая, наступил сапогом на сучок, нога скользнула, и он чуть было не упал в огонь. Взъярился.

Отошел, чтобы разбежаться. Парни ему подсказали:

– Сапоги бы снял.

Стянул сапоги. Махнул так, что пятками на искры наступил.

А между тем старики приготовили к священнодействию огромное колесо, обмотали берестой обод и спицы, обвязали соломой. Зажгли, разогнали, пустили с раската.

Колесо, набирая скорость, покатилось по долгому пологому склону к воде. Все скорее, скорее, превращаясь в огненный шар, в солнце.

Вдогонку за большим колесом с гор по всему Днепру покатились обычные тележные колеса. Иные достигали реки, плыли по течению, пылая горючей берестой.

– Самая ярая ночь! – шепнула дева Святославу. – Будь и ты яр и светел, как батюшка огонь. Будь мне Купалой!

Вдруг послышалось глухое, как из-под земли, пение. Пришел Адальберт со своими немецкими священниками и монахами, с варягами-христианами.

– Именем Господа Иисуса Христа заклинаю вас! – раздался властный голос епископа. Славянской речью говорил: – Вы тешите игрищами сатану! Вы – одно с мерзкими силами зла и тьмы. Образумьтесь! Поклонитесь, примите душой Единого Бога Творца, примите свет, и сами станете светом.

Парни и девки не понимали, чего от них хотят. Стояли, загородясь от епископа и его людей костром.

– Ступайте в воду! – епископ поднял крест. – Ступайте все в воду! Я крещу вас.

– Мы и без тебя в воду пойдем, без твоего креста! – откликнулись смелые и, сбрасывая одежды, стали плясать и петь купальские игривые песни.

– Бесовство! – закричал епископ. – Славянское бесовство!

Монахи, вооружась граблями, подступили к костру, принялись разбрасывать головни, топтать и гасить огонь. На людей епископ напустил варягов, вооруженных плетьми. Все кинулись в воду и, омывшись, поплыли по течению, чтоб скрыться от крестов и плетей.

Святослав плыл вместе со всеми. Выбрался на берег, и его дева тут как тут. Обняла. Князь хотел оттолкнуть, но ведь Купалой послана. Обидеть бога и ласковую деву – Адальберта утешить. Налюбился князь среди тьмы-заговорщицы. Встретил самую раннюю в году зарю, похвалил с девой Сварога и поспешил в Киев.

Созывать бояр, думать, как быть с послом императора Оттона, не пришлось. Киевляне, возмущенные ночным походом епископа, ворвались в палаты, где он стоял, измолотили колами да цепами монахов, разбросали рясы, скарб, а вот кресты, хоругви, статую Богородицы, распятье – не тронули.

Адальберт спрятался в погребе, в пустой бочке, его не нашли, но убить пообещали.

Епископ не дрогнул. В рогатой шапке, в мантии, явился к Святославу на княжеский двор, потребовал защиты от варваров.

– Я сам – варвар, – сказал Адальберту князь. – Ты напал на людей во время их праздника. Ты вразумлял не крестом, но кнутом. Если я возьмусь защищать тебя, народ и мне задаст на орехи, прогонит из Киева как миленького.

Ночью двор Адальберта загорелся. Пожар погасили быстро, но весь день летели через ограду камни, а то и стрелы.

Епископ послал Святославу двадцать золотых монет, просил дать войско для охраны в пути… Святослав ответил:

– На твое золото, Адальберт, куплю стражу у ворот, чтоб выпустили тебя живым. На коней твоя надежда, мои смерды пешие. Не догонят.

Адальберт бежал, оставив во дворе два креста над могилами убитых киевлянами монахов.

Дальнейшая судьба миссионера была, по христианской мере, счастливой. Был епископом Праги, соратником Болеслава Благочестивого. Чрезмерная ревность Христу оказалась для народа непосильной. Адальберту пришлось бежать из Праги. Служил Богу и королю в Польше, обращая в христианство пруссов. Пруссы насилия над собой не потерпели, убили епископа.

Император Священной Римской империи Оттон III, прославляя христианские труды и подвиги Войтеха-Адальберта, основал в Гнезно архиепископство. Но это для нас – чужая история.

Коней кормить, мечи точить

В каком гнезде, из какого яйца вылупляется черный птенец войны?

Само ли время высиживает или это гнев богов? Но ведь не материки сшибаются, не небеса с преисподней. Воюют люди. Бешеная кровь ударяет в головы, и вот уже поле пахнет кровью, и коршуны слетаются отведать страшных плодов.

Породила войну попранная справедливость. Так показалось Каину [50]50
  Каин– в библейской мифологии старший сын Адама и Евы, который из зависти убил брата Авеля и за это был проклят Богом.


[Закрыть]. И это было уже во втором поколении человечества. Один Адам не познал войны, рожденный в раю, в мире всеобщей справедливости и ненасилия. Он был еще слишком небожитель, чтобы взять дубину и прикончить змея, отмстив за изгнание, за совращение жены. Впрочем, кроме змея, Адаму не с кем было помериться силой: единственный мужчина на земле. Когда же мужчин оказалось двое, война стала неизбежной, и один из двоих оплатил любовь Бога жизнью. Увы! Человечество родилось из войны. Не труд выпестовал мысль – война. Палку человек взял не для того, чтобы сбить яблоко с дерева, но чтобы раскроить череп такому же, как он. Палка – первый всемирный стресс, первое оружие, первая военная хитрость. На палку нашелся камень. Камень привязали к палке.

Труд шевелит мыслями лениво. Война, ужас неминуемой смерти заставляет принимать решения в доли секунды, в доли секунды нужно оценить, где ты, перед кем, за кого Бог, свое оружие, оружие врага…

Жилье человека тоже ведь порождение войны. Жильем его строитель отгородил себя от природы, от мира, а значит – от Бога. Сначала жильем, стенами, потом городом…

Святослав – третий Рюрикович. Дед, воюя, поставил Новгород. Отец хаживал по Черному морю, по Каспию, но тень великого Олега накрыла всю его жизнь. Для Святослава вещий Олег был уже не укором, как для Игоря, но благословением унаследовать славу и мудрость.

Счастьем же Святослава была его мать, вещая Ольга. Она удержала орла в гнезде, покуда не отросли крылья, покуда клюв и когти не отвердели. Что такое победа и слава, сей орел помнил с трех лет, со времен войны с древлянами, а память детства – золотое знание.

Святослав получил власть, достигнув возраста, когда, торопясь на войну за скорейшей победой, уже держат про запас мыслишку, что ведь можно и битым быть…

Асмуд и Свенельд преподали молодому князю науку простую, но безошибочно: одолеть неумелого врага без шлема, без брони – баранье молодчество. Идти на грозного, ни в чем его не превосходя – желать себе смерти. Судьей Святославу была его мать. Потому и готовил поход с такой основательностью, что даже Свенельд удивлялся. Юный князь позвал в поход гузов и не пренебрег помощью двоедушных печенегов.

Первый на зов явился ильк Юнус, шурин боярина Блуда. Привел десять тысяч конницы. У каждого конника запасная лошадь. Войско обошло Киев стороной и переправилось через Днепр кормить коней перед дальней дорогой. Сам Юнус приехал с женой в Киев и остановился в доме шурина боярина Блуда.

Святослав задал пиры. Юнус походу радовался, но у него были сомнения:

– У буртасов добычу возьмем богатую. Одену ябгу и его жен в шубы из черных лис! Но пустят ли нас хазары через свою страну? Хазары с буртасами в дружбе…

– Мы пойдем не реками, на стругах, а через земли вятичей, – открыл Святослав кровному другу свой тайный замысел. – Буртасы и хазары нас будут на Волге ждать, а мы придем из леса.

Через неделю после Юнуса пришел Куря с печенегами, привел пять тысяч ханской конницы и тысячу своей. Пригнал для Святослава тридцать тысяч коней.

Печенегов отправили на Ирпень, на привольные заливные луга.

А Ольги все не было.

– Ярополка бы оставил вместо себя, так и его увезла! – жаловался Святослав Свенельду. – Разве что поручить Киев Олегу?

Свенельд улыбался и молчал, но у Святослава за словом – дело. Тотчас поднялся и пошел поглядеть, чем Олег занят.

Княжич был на дворе с богатырем Чудиной. Посреди двора Чудина врыл столб, и Олег, наскакивая, крича, как воробей, рубил этот столб боевым топором. Шея тоненькая, ручки тоненькие, но жилистый. Топорик от столба не отскакивает, кромсает.

«Со Свенельдом оставить, так и Олег сгодился бы, – думал Святослав. – Но Ярополка нельзя обойти. Случись что – распри не миновать. Да и Свенельд на войне нужнее…»

– Дай-ка мне топорик! – попросил Святослав у Олега.

Княжич подбежал к отцу, глаза блестят, на верхней губе пот.

До столба шагов двадцать.

– Смотри! – топорик вонзился в столб на высоте человеческой головы. – Чудина, дай твой!

Богатырь подал князю свой топор.

– Тяжелехонек! Попробую.

Размахнулся со всего плеча. Топор вошел в дерево глубоко, точно над топориком Олега.

– Еще есть топоры?

Третий впился в столб над топором Чудины! Четвертый, пятый – и все в линию.

– Вот как научишься топоры метать, в поход возьму, – пообещал Святослав Олегу.

И услышал, как Чудина сказал гридням:

– Вам бы тоже поучиться у князя топоры метать. Ярила! Второй Ярила!

Святослав не подал вида, что слышит богатыря. Ярилой [51]51
  Ярило– божество славяно-русской мифологии, связанное с мужским плодородием.


[Закрыть]его звали дворцовые гридни. За глаза.

Княгиня Ольга родила Святослава, когда князю Игорю было под семьдесят. Вот и говаривали: зачала Ольга Святослава в Ярилину неделю. Ярила похлеще Купалы. Недаром поют:

 
Волочился Ярила по всему свету.
Полю жито родил, людям детей плодил.
Где он ногою, там жито копною,
Куда он взглянет, там дитё агукает.
 

Ярила сын Сварога, но был во времена князя Игоря гридень, богатырь Ярила.

Не судил Святослав ни матушку свою: мать – судьба, ни гридней за пустомельство. Ярила – прозвище не обидное. Жар в крови – дело не худое, в голову бы не бросался. Князю голова нужна холодная.

…Землю ласкали ветры-тиховеи, когда княгиня Ольга пришла в Киев с обоими внуками, с Ярополком и Владимиром, с Малушей, с Добрыней.

С матерью разговор у Святослава был не простой, долгий.

– Мне – ходить во чисто поле, – сказал великий князь великой княгине, – а тебе – сидеть в Киеве, казну собирать для внуков. Ты мир блюди, а мне оставь войну.

– Почему ты идешь на буртасов?

– Да потому, что, когда отец был молод, буртасы половину войска его избили, а он не отомстил за русскую кровь, и ты не отомстила.

– Неужели тебе не страшны хазары?

– Побью буртасов, побью булгар, тогда можно в Итиль за белужьим клеем наведаться, в Семендер за сладким хазарским изюмом.

Ольга перекрестилась.

– Храни тебя Господь! Я много бы тебе сказала, но ты уже все решил… сам.

– Сам! – глаза у Святослава были жестокие.

– Я помолюсь о тебе.

– Я сам о себе помолюсь. Перуну.

Ольга снова перекрестилась.

– Святослав! Багрянородные василевсы потому и правят половиной мира, что их благословляет единый, истинный Господь Бог. Умоляю тебя, крестись!

Святослав покачал головой:

– Матушка, я – воин. Я – ровня каждому из моих дружинников. Не хочу, чтобы они смеялись надо мной. Мой бог – меч.

– А где епископ Адальберт? Куда ты его девал?

– Что же ты его с собой не взяла? На Купалу людей сек розгами, да он и с твоими христианами не ужился. Мне говорили: крестил не так. У вас-то окунают в воду, а он – обливал… Народ прогнал Адальберта. За Владимира тебе кланяюсь. Хоть братьев будет знать.

И пошел от матери князь Святослав со всею дружиной к идолу Перуну – серебряная голова, золотые усы.

Резали петухов, кропили кровью мечи, закаляли в священном огне.

Утром, без проводов, без шума, дружина князя Святослава и все его войско переправились через Днепр.

В Киеве с Ольгой, с княжичами остался воевода Претич.

В церквах молились о воинстве: о язычниках, о сыновьях.

Карачаровский сидень

Посреди земли, у небес посредине, над Окой-рекой, на высоком месте, на раменье [52]52
  …раменье…– лес, соседний с полем.


[Закрыть], стоит, соломой шуршит именитое село Карачарово.

С той горы, с той вотчины простосердечного племени муромы на погляд в одну только сторону полжизни мало, а иного чего небывалого, невиданного за Карачаровом исстари не водится.

Над светлынью Оки-реки, на зеленом бережку, на муравушке горевал свое горе, свеся ноги бесчувственные, печальник Илья.

Было Илье тридцать лет и три года. Рос он в младенчестве не по дням – по часам, а как пришло время на ножки встать, так ведь и встал, а ножки и подломись, не удержали дородного дитятю. Вот и сидел сиднем с младенческой поры, не ведая, как осушить материнские слезы, как развеять батюшкину кручину, а про свое горемычество уж и полдумы-то не думал.

Сидит Илья, дню Божьему радуется, и сам никому не помеха. Вокруг воробьи в мураве пасутся, пчелки мельтешат, а бабочки-то и на голову сядут, и на усы.

Набежит на солнышко тучка – ветер прохладой обдует, солнце выглянет – тоже благодать, тепло парное, Духмяное. Сосновый бор смолой дышит, река – кувшинками, пескарями.

Ковыряет Илья шильцем туесок, узор ведет по краю, а сам вдаль глядит. Уж так на краю-то синё, что и твердь как зыбь, как текучая вода, как воздух переменчивый.

Батюшка сказывал: принес-де Илью дитятей на бережок, а Илья от заречья во весь день глаз не отвел. Все Ручкою показывал на черту зубчатую, где муромские леса с небом сошлись.

Ох, погляды, погляды, услада неверная!

Шли тут из леса ребята малые. Увидели Илью на бережку, подбежали, отсыпали ему по горсточке, по другой черники да малины, а соседка, подросточек, Купавушка, принесла Илье одолень-цветок. Говорит, опустя глазки:

– Над омутом рвала, над русалочьим.

Взял Илья цветок, порадовался:

– Баско! Бел, как невинная душа, а на донышке будто жар.

– Ты цветок на грудь положи! – просит Купава. – Может, одолеет одолень твою беду.

Улыбнулся Илья:

– Сделаю, как велишь. Да только ведовство, Купавушка, не про меня. Я крещеный. От Сварога да от Мокоши отрекся еще сызмальства. У меня имя крестное. Одна печаль – не умею молиться. Научить было некому. Калики перехожие меня крестили. Говорили батюшке с матушкой: Бог-де бедного не оставит, вернет крепость ногам, силу рукам. Тридцать лет с той поры минуло, а для меня всякий день как первый – жду и верую.

– Люди говорят: оттого и беда с тобой приключилась, что калики-то прохожие окунали тебя в воду, крестом заклятую.

– Коли крест свят, так вода от креста не заклятая, а святая. Ты, Купавушка, сердитых слов не говори о моем Боге. Долго я терпел, теперь уж, знать, поменьше терпеть осталось. Эй! Слезку-то утри!

– Пущай катится! Мне два годочка было, когда пожалела я тебя впервой, а этим летом мне уж двенадцать, а тебя батюшка все на горбу таскает.

– Ничего! – сказал Илья. – Вот туесок затеял. Приходи завтра, я на нем одолень-траву выдавлю. Будет память, как по мне заскучаешь.

– Заскучаю – приду да погляжу. Куда ты, Илья, денешься?

– Может, с печки на лавку, а может, и за дальние леса, за синие моря.

Улыбнулась Купава:

– Выдумщик ты, Илья! Побегу, матушка заждалась. Корову пора доить…

– Да уж полдень, – согласился Илья.

Стал он ждать батюшку с матушкой. Старое поле истощилось, изродилось. Вот и ходили на дальний пал дубья да колоды корчевать, земельку выравнивать. Много ли двое стариков наработают? А делать нечего. Одного сына Бог дал, и тот сидень.

Нажарило Илью полуденное солнце. А как спала жара, накрыло Карачарово серое облако, сыпануло дождем. Сидит Илья, отряхает воду с бороды, с бровей.

Бабы да мужики в хозяйских делах, а для малых ребят, для стариков Илья неподъемный. Да и привычны к сидению горемыки, хоть и под грозою. Грозу-то он еще и любит. Не велит батюшке уносить себя под крышу.

На этот раз без молний обошлось, без грома. Небо радугой побаловало. А ждать батюшку пришлось Илье до вечера. Наломался батюшка за день, едва до дома дошел, а делать нечего, надо сына с бережка забирать.

В сердцах сказал:

– Ну, чего нынче-то высидел?

– Узор на туеске выдавил.

– Такие ручищи, а силы едва на шило хватает.

– Прости меня, батюшка, – поклонился Илья.

– Тебе ли виниться, голубю! – опустился старик перед сыном на колени, обхватил Илья батюшку за шею, а тот говорит: – Нет, погоди! Не отошел я еще от пней да колод. Ты, Илюша, завтра дома посиди. Нам с матерью дубье таскать неохватное, неподъемное.

Сидели-сидели, молчали-молчали, Илья и говорит:

– Прибил бы ты меня, батюшка. Я бы не закричал, потерпел бы в последний раз.

Вскочил старик на ноги, взвалил Илью, как мешок, до порога донес, и дух вон.

Увидала матушка, что на муже лица нет, помогла занести безножье-безручье родимое в избушку. Сели вечерять. Говорит старик старухе:

– Прожили мы с тобою жизнь, большого греха за собою не ведая. Знать, за малые терпим. Малых грехов – как мух. От них не отмахнешься.

– На чужое не зарились, с бедными делились! Разве что батюшки наши, матушки содеяли неотмолимое.

– На пращуров не кивай! – урезонил жену старик. – Правдой черное отбеливай! За седьмое ведь колено в ответе, а то и за двенадцатое!

Илья слил остатки тюри в ложку, скушал и опять за туесок. Ковыряет шильцем, улыбается про себя. Загляделась матушка на сына. До чего ж пригожий мужик, а счастья – нет!

А Илья вдруг и говорит:

– Ах, матушка! Мы уж тем грешны, что не в радость нам солнышко, небеса пресветлые, земля зеленая… Бог день ото дня не меньше нам дает – больше.

– О чем ты, Илюша? – всполошилась матушка.

– Сам не знаю. Сказалось, а к чему, про что… Слово – птица: пролетела, и нет ее.

Спал Илья на лавке под окном. Всю ночь напролет чвирикал у него в головах сверчок. Без передыху. Тру да тру! Тру да тру! Батюшка с матушкой, корчуя пал, намаялись, что им сверчок. Сомкнул Илья глаза – уж светать стало, открыл: ни батюшки, ни матушки. Кринка молока на столе, кус хлеба, щепоть соли.

Под лавкой ведро поганое, рядом бадья с колодезной водой.

Умылся Илья, хлебнул молочка, а хлеба не захотелось.

Достал с груди одолень-цветок, примеривается, с чего начинать. Пусто в сердце. Уж так пусто, как в брошенной избе, как в печи сто лет нетопленной, когда и копоть-то пахнет нежитью.

На лето с окошка бычий пузырь сняли. Светло, прохладно. Слышит Илья – сорока летит, стрекочет.

– К радости, что ли?

Но где уж торопыге толком рассказать, что видела: летит, трещит как очумелая.

Горихвостка мелькнула, под хвостом огонь рыжий.

– И ты с новостями? – спросил Илья птаху, но горихвостку известия уж так жгут – порхает с дерева на дерево, от избы к избе.

Воробей прилетел. Чвирик – чвирик – чвирик. Все рассказал, да уж так быстро, хоть сызнова начинай.

Позевал Илья, позевал, взялся-таки за туесок. Ковыряет шильцем бересту, на одолень-цветок поглядывает.

Вдруг палкой в ворота застучали, посошком сухеньким, всполошно застучали.

Вздрогнул Илья – кто же это?

Слышит, его зовут, по имени, по прозвищу:

– Ай же ты, Илья Муромец, крестьянский сын, отворяй каликам перехожим ворота кленовые, пусти на широкий двор на травке в тенечке полежать, от дороги остыть.

– Ох, Господи! Калики перехожие! – закричал в окошко Илья. – Не могу отворить ворота. Сиднем сижу вот уж тридцать лет. Не имею в ногах хожденьица. И ползти не могу: в руках владеньица тоже нет!

Засмеялись калики перехожие:

– Не ленись, Илья! Вставай на резвы ноги, отворяй ворота, зови в избу за дубовый стол.

Принахмурился Илья, чего попусту насмешничать, хотел с лавки на пол брякнуться. Да и на тебе! Стоят ноги, пол под собой чуют. Пошел, так идут!

Илья к двери, по сеням, с крыльца, через двор! Взялся за дубовый засов – держат руки. Туда-сюда двинул – отворил ворота. А за воротами слепцы друг за дружкой стоят, как гуси.

Взял Илья первого за руку, повел в избу. Перекрестились слепцы лицом к красному углу, положили поклоны усердные.

Возрадовался Илья:

– Ах, отцы, калики перехожие! Я с детства крещен, а как молиться, не знаю. Сторона наша дальняя, темная, люди дубам да медведям кланяются.

Научили калики Илью персты складывать, крестом себя осенять.

– А слова-то какие говорить? – спрашивает Илья.

– Говори просто, – учили калики, – Господи, помилуй мя, грешного. Господь услышит, коли скажешь веруя.

Поклонился Илья каликам за учение. А на стол поглядел: кус хлеба, луковица да кринка молока отпитая.

Говорят калики:

– Поди, Илья, принеси из погреба корчагу с медвяным питьецом, а коли есть что из еды, прихватывай… Дорога у нас была далекая. Губы у нас запеклись от жара, силенка порастряслась на колдобинах. Медведь дорогу в Карачарово прокладывал…

Пошел Илья во двор, спустился в погреб. Взял корчагу с медом правой рукой, на корчагу поставил лукошко с яйцами, левой подцепил бочонок с солеными груздями да полоть копченого окорока.

Принес, поставил на стол.

– Пейте, гости, тридцать лет жданные, ешьте. А коли помыться хотите, баню пойду затоплю.

– Ты с нами побудь, – говорит ему старший из старцев. – Ты коль не голоден, так жаждой не хуже нас томим. Выпей-ка!

И поднес ковш медвяного питьеца.

Такой пыл грудь ожег, такой знич – осушил Илья ковш единым духом, а капли в окошко вытряхнул.

– Каково тебе, детинушка? – спрашивает старший из старцев. – Чуешь ли силу в себе?

Шевельнул Илья плечами, а руки как два быка.

– Господи помилуй! Березу, пожалуй, с корнем вырву. Как репку!

– То, Илья, даже не полсилы. Вот тебе еще ковшик, да гляди, ни капли не урони ни на пол, ни на землю.

Подает другой ковш.

Пил Илья, как цедил, языком по донышку провел для верности.

– Все! – и тряхнул пустым ковшом.

Старейший среди калик спрашивает:

– Ну, скажи, Илья, какую теперь силу в себе чувствуешь?

– Могу дуб с корнем вырвать, могу по избе на плечо поставить.

– Полсилы есть, – сказал старик. – Зачерпну-ка я тебе еще ковшик.

Илья уж напился, выпил с передыхом.

– Теперь какова твоя сила?

– Есть маленько! – говорит Илья. – Возьму луну на одну руку, солнце на другую, а землю на спину.

Испугались калики. Еще ковш подают.

– Да мне уже невмоготу! – говорит Илья.

– Нет, Илюша, ты хоть пригуби. Остальное мы дольем.

Подул Илья на пену, пригубил питье.

Калики спрашивают:

– Скажи, Илья. Вот коли бы к Земле колечко прикрутить, повернул бы ты Земелюшку на ребрышко?

– Ну, где уж! Пить не пил, пригубил, а силы наполовину убыло.

– Того, что осталось, тебе на жизнь хватит, – сказал старший старец. – Будешь ты, Илья, великим богатырем. Смерть тебе в бою не писана. Заказано тебе драться со Святогором, его, могутного, и земля-то через силу носит. Не ходи биться с Самсоном-богатырем, у него на голове семь власов ангельских [53]53
  …с Самсоном-богатырем, у него на голове семь власов Ангельских…– В библейской мифологии древнееврейский богатырь Самсон обладал необыкновенной силой, которая таилась в его длинных волосах. Далила остригла Самсона и помогла филистимлянским воинам заковать и бросить его в темницу. Но там волосы у него отросли, и, вновь обретя силу, он разрушил храм, под развалинами которого погибли филистимляне и сам Самсон.


[Закрыть]. Не спорь, не перечь Микуле Селяниновичу, рода его не обижай. Не ходи еще на Вольгу Вещего, он хитер-мудрен, у него в башне не соколы, а муроки. Служи, Илья, правде-истине, молись Творцу. Да будет Господь с тобою.

Тут калики онучи перемотали, лапоточками пристукнули, поклонились хозяину:

– Прощай, Илья Муромец. За хлеб-соль спасибо! Нам пора, да и тебе в дорогу собираться надо. Путь у тебя дальний. Ищи коня по себе. Но знай: чем паршивей, тем могутнее, чем незавиднее, тем краше, а лучше бы всего добыть жеребенка полудохлого.

Еще раз поклонились и пошли друг за другом по-гусиному. Из избы, за ворота, к высокому берегу, где Илья сиживал. А ведь слепые, в воду не попадали бы.

– Господи, помилуй! – взмолился Илья.

Побежал следом, а калики идут себе, и тропа их все выше, выше, над рекой над Окой, над поймой, и дубрава для них как трава.

Поглядел Илья на руки, на ноги: человек.

– Господи, помилуй!

А тут Купавушка на гору с реки воду несет на коромысле. Нагнулся Илья, взял подросточка вместе с ведрами, поставил на высокий берег.

– Батюшки! – ахнула Купавушка. – Ты ли это, безножный, безручный? Откуда что взялось?

– Бог дал.

Заплакала девица милая, вода в ведрах всколыхнулась, заплескалась. А Илья вежливо поднял пальчиком с плеч отрочих тяжелое коромысло и держал, пока слезки не просохли. Говорит Купава Илье:

– Не могла помочь тебе в большой беде, может, хоть теперь на что сгожусь?

– А ведь сгодишься! – смекнул Илья. – Велено мне коня добыть самого невидного, паршивого, а сыщется дохленький жеребенок, так совсем хорошо!

– Батюшки! – удивилась Купава. – А ведь жеребеночек, дохлятинка, у нас в хлеву стоит. Батюшка хотел его в лес отвести зверям на съеденье, так я беднягу у батюшки выплакала.

Поспешила Купава домой, привела жеребенка, а на дворе у Ильи – петух. Петух вроде тот же, что всегда, а ростом с теленка. Шпоры, как рога бычьи, алый гребень с лопух, а хвостом хоть улицу подметай. Сидят перья не хуже радуги.

– Вон какое дело, Купавушка! – говорит Илья, на петуха глядя. – Вытряхнул я, знать, капельку-то из окошка на зернушко.

– Какую капельку? – спрашивает соседка.

– Да это так! – а сам жеребенка поглаживает. – Не напоить ли нам дохлятинку из ковшика?

Вошел в избу, там рожь из щели в полу до потолка.

Удивился, обрадовался. Набрал в ковш воды, вынес, напоил жеребенка.

Тут косточки жеребячьи захрустели, раздались, и вот уже не жеребенок, колеблемый ветром, перед Ильей да Купавой – дородный конь, богатырю пара.

Поклонился Илья Купаве:

– Под шкурой дохлятинки диво таилось. Твоей заботой да любовью, Купавушка, вспоенное, вскормленное. Проси от меня, что твоей душе угодно. Коль по силе, тотчас исполню.

– На мое прошеньице силы не надобно, – сказала Купава. – Поцелуй меня, да не так, как братья сестер целуют. Я хоть и мала, поцелуй меня, как невесту, чтоб на всю жизнь сладость осталась.

Пригорюнился Илья:

– Ай ты, милая! Подождал бы я, чтоб ты вошла в возраст, женой бы назвал. Да назначен мне путь за синие дали, а уж написано ли на роду домой воротиться – про то не знаю.

Приподнял Илья Купаву с земли, поцеловал в уста румяные, не расцветшие. Зарделась Купава, припала головкой к голове Ильи, и стучала жилка у нее на виске о жилку на виске богатыря. А уж сколько так простояли?