Текст книги "Царевна-лягушка (СИ)"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

   – Как странно... Я словно побывала во многих столетиях, а ведь даже представления не имела, что это было когда-то на земле. Откуда ты все это знаешь?

   – Большей частью от отца. Мифы, история – его конек. Каждый день он что-нибудь рассказывает за ужином, спустя месяц-другой повторяет, и волей-неволей запоминаешь. Кроме того, помогают СМИ, и еще я много читаю.

   – Но ведь это сколько надо прочесть! – изумилась она. – Зачем тебе это? Ну, я понимаю, доценты, доктора наук, ученые всякие... а ты? Ты ведь не профессор. И не историк...

   – Я должен знать больше их.

   – Должен?.. – Она онемела на миг, никак не могла понять. – Кто же этот человек, что знает больше историка?

   – Писатель, – просто ответил Максим.

   Она сделала большие глаза и даже отстранилась от него, словно для того, чтобы лучше разглядеть.

   – Так ты писатель?!

   – Ну да, что же тут удивительного, – пожал он плечами, – разве писатели не похожи на остальных людей?

   Она молчала, не зная, что сказать, потом промолвила:

   – Я никогда не видела живых писателей.

   – Только мертвых?

   – Да нет, только на картинках, на фотографиях...

   – Что ж, посмотри. Впрочем, мне бы не хотелось тебя обманывать, Маринка. Когда-то я много работал, сочинил пять романов и двенадцать повестей, но теперь оставил это. Спросишь, почему? Правильно сделаешь. Если не возражаешь, я немного расскажу о себе. Побудешь моим исповедником минут на десять.

   Марина внимательно слушала историю Максима и, когда он закончил, с грустью произнесла:

   – Значит, тебя тоже погубила водка?

   – Почему тоже?

   – Это я о себе.

   – Неужели ты считаешь себя вконец опустившейся?

   – А кто же я такая, по-твоему? Шлюха подзаборная, алкашка, бомжиха – так меня называют... Я тоже расскажу тебе... коротко. Окончила десять классов, как ни странно, потом попробовала в институт. Куда же еще, что я умела делать? Не приняли; пошла работать. То на стройку, то в депо, то в магазин... Больше поступать не пыталась: никаких способностей нет, аттестат хилый, куда мне с таким багажом? А так хоть зарабатывать стала, обулась, оделась, гулянки пошли – мальчики, девочки, танцульки, побрякушки всякие... Часто выпивала, даже дралась, иногда не ночевала дома – то у подруги застревала, то на каком-нибудь бардаке... Парень у меня был, месяца три мы с ним общались, потом он ушел к другой. Та культурная, начитанная. Я завела себе другого и «залетела» от него. Он сразу же меня бросил. Рожать я не стала, сделала аборт. Слава богу, обошлось... Потом начались проблемы: то та работа не устроит, то эта... В одном месте зарплату по три месяца не выдают, в другом она вообще как кошкины слезы, в третьем – загуляла, в четвертом – с начальством поругалась... Я ведь, скажу тебе, бедовая баба, смотри, со мной горя хлебнешь, предупреждаю. Так что подумай, еще не поздно.

   Максим усмехнулся:

   – Не надо стращать. Я всякое повидал, на всех четырех конфорках руку пожег в поисках терпимой. Ты лучше дальше давай.

   – Ну, что дальше... Тут с матерью проблемы, да еще отец достал со своими пьянками. Я ушла с работы, чтобы с матерью сидеть, она совсем плохая была. Ухаживала за ней, в больницу ездила. У меня ведь ближе нее никого, мы с ней – как подруги, часто и подолгу разговаривали... Вот тебе хорошо, ты столько знаешь, можешь заболтать любую бабу, та только уши развесит. А я недалекая, нигде не была, ни черта не знаю, а так иногда хочется поговорить, узнать что-то новое, излить душу... Но не с кем, да и не о чем. Только с мамой...

   – Ну, у тебя нынче такие друзья... – усмехнулся Максим.

   – Ты о тех, что видел? А-а, отребье... отбросы общества.

   – Как же ты попала туда? Ведь сама стала такой.

   – Уже нет. Но была. Всему виной смерть матери... Я теперь живу с отцом, а мать умерла месяц назад. Воспаление головного мозга; всё жаловалась на сильные боли, ночи не спала, кричала, врачи сбились с ног... Отец запил. Он пил и до этого, частенько устраивал дома дебоши, бил мать головой об шкаф, а она все терпела... Сейчас он законченный алкаш, на него жалко смотреть. Все клянет судьбу и себя, говорит, сам виноват, и Бог скоро покарает его, а пока не покарал – пьет до беспамятства, до горячки, до чертей... А когда напьется – давай лаяться со мной: то ему не так, это ему не этак, руки начинает распускать... А было даже... ты не поверишь. Стал приставать, говорит, мужик я еще в силе, бабу хочу, чего ломаешься, рожать, что ли, заставляет кто? Подумаешь, всех дел-то – ноги раскинуть; не девочка ведь. Зато потом ему хорошо и мне тоже. «Но ведь ты отец мне!» – возражала я. «Ну и что? – отвечал он. – Забудем на время, кто мы. У тебя мужика нет, у меня бабы, сделаем свое дело – и в стороны. Чем плохо? Кто узнает? Вот выпьем – и все стеснение пройдет. Да и то сказать, неспроста меня к тебе тянет, может, не от меня ты?..» Я ему врезала раз и – бегом во двор.

   Это стало повторяться. Я ругалась, кричала, оскорбляла – но ему что с гуся вода, знай свое гнет. Я собиралась и уходила на улицу, к бомжам, только там меня и понимали. Я ведь тоже тогда пила... Мать умерла – я и покатилась... ничто стало не мило. А бабе, сам знаешь, стоит только начать, не остановишь...

   Она замолчала, глубоко вздохнула, неожиданно робко улыбнулась:

   – Не возражаешь, я закурю?

   Максим кивнул: закуришь тут.

   Марина торопливо выпустила дым себе на ноги и продолжала, глядя, как он растекается по юбке:

   – Ты, наверное, спросишь, на что я живу, ведь до сих пор с мамой сидела? Логично... Устроилась недавно, только говорить стыдно, где работаю.

   – Всякий труд в почете, так что стыдиться нечего, – подбодрил Максим.

   И она сказала:

  – Уборщица я. И дворничиха еще. По утрам убираю подъезд, вывожу мусор на помойку, а потом метлой машу... Вот так. Невесело, да? Ты уж не обессудь, профессорша в очках из меня не вышла... В общем, Максим, сам видишь, жизнь моя безрадостная – домой идти неохота, друзей и подруг нет... только эти вот, кого видел. Как-то легко с ними. Один разведен, нигде не работает, на инвалидности, в одной комнате бывшая жена с сыном, в другой он сам. Все пропивает, что можно, вечно голодный, приходит утром – ищет в бачках, что пожрать. Знаешь, часто выбрасывают – кто колбасу, кто сыр, из вещей что-то найти можно, загнать, выпить... Второй – бомж: квартиры нет, живет в подвале, иногда спит на чердаке. Тоже по бачкам шныряет, да рубли сшибает у прохожих на выпивку... А Люська – та вообще шлюха, ей бы только выпить где на халяву да переспать с кем – вот и вся радость в жизни. Разведенная, ни мужа, ни детей, в подсобке работает, зарплата – мизер; что сворует, тем и живет... Вот так и я – туда же, в ту же пропасть... – она продолжала с отчаянием в голосе, – потому что не вижу выхода, не знаю, куда себя деть, у кого спросить: кому я нужна? Почему, зачем я вообще живу на этом белом свете, где, кроме грязи, не вижу ничего?..

   – Отец хоть работает? – спросил Максим. – Достаток какой-то в доме есть?

   Марина затянулась сигаретой, вновь пустила дым себе на колени.

   – Какой там достаток... Он шоферил где-то. Сейчас права отобрали, вообще без работы. Гараж метет неподалеку за гроши. Что принесет, то и пропивает; считай, на мои копейки и живем. Да еще за квартиру надо, обуться, одеться, на питание, то да сё... Здόрово, да? Как тебе моя биография? Вот, небось, думаешь, дурочка, выкладывает первому встречному свою гнилую подноготную... Ей бы, наоборот, в розовом свете о себе, в голубых тонах, о замужестве все же подумать надо, а она... Вот такая я глупая, Максим, и ни к чему тебя не принуждаю, просто вылила на тебя ушат своей грязи, и всё, а ты, мол, думай о честной дуре... Но ты можешь встать и уйти, я не держу. Скажи сразу, чего там... так мол и так, знаешь что, дорогая, ступай-ка ты к своим дружкам, у нас с тобой разные пути-дороги: я творческая личность, а ты побрякушка и мне не нужна... Не бойся, скажи, я не обижусь, всякое слыхала. Расстанемся, будто и не виделись, ты направо, я налево, у тебя своя жизнь, у меня своя, ты в мир искусства, а я...

   Максим ничего не отвечал, лишь глядел себе под ноги и думал над ее словами. Когда она внезапно замолчала, он, почуяв неладное, повернулся к ней. Ее юбка была в мокрых пятнах. Она смотрела на них, но не доставала платка из сумочки, чтобы он не стал жалеть ее. Пусть ничего не видит. А слезы... она их незаметно смахнет тыльной стороной ладони.

   Но он увидел и все понял. Достал свой платок, повернул к себе ее лицо и вытер слезы. Они были черными, как и бороздки от них на ее щеках. Она взяла у него этот платок и зажала в ладони.

   – Я постираю, потом верну тебе...

   – Глупая... Выброси. Или оставь себе, если хочешь.

   – А можно? – Она с надеждой заглянула в его глаза. – Тогда я не буду стирать, он останется у меня таким как есть, в память о нашей первой и последней встрече...

   – Вот так резюме! – воскликнул Максим. – Кто дал тебе право выносить такие вердикты?

   – Да как же... – промолвила она. – Ты, должно быть, сидишь сейчас и думаешь, как бы поскорее свалить... прости, пожалуйста... уйти от меня. Я ведь в твоем представлении вообще черт знает что такое: ночевала неизвестно где, потом пила и спала тоже непонятно где и с кем...

   – Замолчи! – оборвал ее Максим. – Ты соображаешь... отдаешь себе отчет?...

   Она развернула платок, поднесла к глазам.

   – Отдаю. Прости, Максим, но давай начистоту, чего там. Мы не дети, и я хочу, чтобы между нами было все честно. Ты спросишь, почему я так перед тобой... раскрываю душу. Да?

   – Есть такой вопрос, – честно признался он.

   – Тогда и я спрошу. А ты ответь. Мне ведь тоже не резон распинаться перед каждым... Впрочем, поздно уже. Только тебе я почему-то верю, вот что. Ты чистый, добрый, я вижу это. Прямой и душою раним, как и все писатели, я слышала об этом. Бесхитростный, это видно, а потому я так и доверяю тебе, вернее, доверюсь... Но вначале хочу спросить... Только ответь мне честно и откровенно, не виляй, я ведь сразу увижу. Договорились?

   – Договорились.

   – Я знаю, ты не предашь. А теперь скажи, я тебе нравлюсь? Как баба... как женщина?

   – Да, если ты вновь хочешь это услышать.

   – Правда... – смутилась она, – мы ведь, кажется, уже говорили на эту тему. А мой прикид?.. То, как я одета, тебя не шокирует? Может быть, что-то не так? Скажи прямо.

   – Твой наряд или прикид, как ты его называешь, великолепен. Никогда не думал, что ты можешь так блестяще выглядеть.

   Ее щеки слегка порозовели, уголки губ тронула слабая улыбка.

   – И теперь последнее... – ее лицо внезапно стало пунцоветь. – Скажи, какие у тебя на меня виды? Я понимаю, что несколько тороплюсь... но хочу сразу же... как это говорится... расставить все точки над "и". Такая уж я нетерпеливая...

   – Что именно тебя беспокоит?

   – Ты хочешь только переспать со мной, а потом выбросить, или... или я тебе нужна, и ты увидел во мне нечто большее, нежели просто подстилку?..

   – Нечто большее, – не раздумывая, ответил Максим. – Разговор этот, конечно, преждевременный, к чему отрицать, но уж коли он зашел, то скажу тебе прямо, как и просила: я хочу, чтобы ты была моей женщиной.

   Она вся точно роза расцвела. Ей приятно было это слышать, и она боялась этого не услышать. Таких слов ей не говорил еще никто и никогда. Ее глаза ласкали собственные колени, поднять взгляд она не решалась, зная, что он смотрит на нее.

   – Я никому еще не была нужна, – пролепетала она, и вдруг сразу помрачнела: боже мой, ее прошлое! Ведь сейчас ему придется все рассказать, иначе и быть не может! Он чист душой и телом, это бесспорно, а вот она сама... она не помнит, когда была у врача...

   Максим пристально посмотрел на нее. Увидев растерянное выражение ее лица, опущенный взгляд и поджатые губы, он догадался, о чем она подумала (каждый писатель в душе психолог, ибо заглядывает в человеческие души). И он пришел ей на помощь.

   – Я догадываюсь, что тебя омрачило, Маринка, и принял решение. Для начала скажи, когда ты в последний раз была у гинеколога?

   У нее упало сердце. Он обо всем догадался!.. А она сама не знает, чистая или нет. В последний раз была в смотровом кабинете месяца два... может, три назад. Если не больше. А потом? В последнее время – экскурсии по чердакам, подвалам; собутыльники, которые частенько почесываются, многоразовые стаканы, липшие к чьим-то слюнявым губам, закуска, обмусоленная грязными пальцами и... видавший виды матрас! Впрочем, она могла бы дерзко ответить, отшутиться, но поняла: нельзя, не тот случай. Значит, надо правду...

   Максим ждал.

   А ей было стыдно, и теперь она обо всем пожалела. Зачем она ждала его? Наряжалась, красилась, душилась? Зачем, зачем, зачем? Трудно было заглянуть вперед, предугадав, чем закончится встреча?.. Но было уже поздно. И она упавшим голосом пробормотала:

   – Давно уже... Но я схожу, обязательно...

   Максим выпрямился, бросил руки на колени:

   – Сделаем так. Поскольку я вознамерился сделать из тебя человека, поставил перед собой такую задачу, то вот план твоих дальнейших действий: завтра утром немедленно в поликлинику!

   – Мне же убираться завтра...

   – Уберутся другие. Скажешь, что заболела, договоришься с товарками. Поняла?

   – Да...

   – Сразу же в смотровой! И чтобы никаких отговорок. Дальше – инфекционист, проверка на вшивость и прочее. Вот так, коротко и понятно, если хочешь быть со мной. Все ясно?

   – Я сделаю, Максим, – смущенно улыбнулась она, – обязательно сделаю...

   – И не вздумай меня обманывать. Сдашь кровь на РВ и объявишь мне результаты через неделю. Вечерами, если хочешь, мы будем встречаться, но запомни, о близком контакте и даже о поцелуе в это время не может быть и речи! Ну, а потом, когда вылечишься...

   – Что будет потом, Максим? – с тревогой спросила она.

   – Увидишь. Знай одно: я буду ждать результатов твоих обследований и не успокоюсь до тех пор, пока ты не предстанешь передо мной как Афродита из пены, как Царевна Лебедь из сказки – чистая телом и душой. Лягушечью кожу – в печь!

   – Значит, – робко пролепетала она, – ты хочешь взять меня под свое покровительство?

   – Бери выше.

   – Хочешь сделать меня своей любовницей?

   – Еще выше!

   – Дальше уже некуда...

   – Зри в корень, как сказал Прутков. Я хочу сделать тебя своей женой.

   Она вся замерла и даже съежилась, будто ее окатили ледяной водой. И, боясь пошевелиться, ждала. Может быть, он скажет что-то еще? Она хотела полнее насладиться этой минутой счастья, которую, словно хрустальный сосуд, боялась разбить неосторожным словом или движением.

   Но он не сказал больше ничего. Спокойно закурил, закинул нога на ногу и уставился на тротуар, по которому бегали дворовые собаки. А она все ждала, обуреваемая противоречивыми чувствами, не зная, то ли рассмеяться, то ли расплакаться, и смотрела на него, со страхом думая, не шутит ли он с нею.

   Потом тихо произнесла:

   – Зачем ты так, ведь ты ранишь мне сердце. Разве можно с ним играть?.. Мы только познакомились и еще совсем не знаем друг друга...

   – Вот и узнаем, когда ты станешь жить у меня, с моими родителями, кстати, очень милыми и умными людьми. Они живо возьмутся за твое воспитание, и через год-другой тебя можно будет выводить в свет.

   – Максим... – снова робко запротестовала она, все еще не веря ему, – так нельзя, ведь надо любить...

   – Надо, – согласился он. – А разве мы с тобой уже не любим друг друга?

   Она раскрыла рот. Нет, такое можно увидеть только в кино. Или вычитать в романах, которые она не видела, но обязательно прочтет. В самом деле, разве такое бывает? Но ведь вот же – бывает! Если, конечно, он не шутит. Но не похоже, кажется, серьезно... Бог мой, сколько на нее сегодня свалилось всего, и все это надо переварить, передумать... Ведь столь неожиданно! Будто куст сирени перед нею внезапно расцвел, будто ураган налетел только что и стремительно умчался, прихватив с собой парочку понравившихся ему домов... Она взялась руками за голову, словно ее охватил приступ мигрени:

   – Боже мой...

   – Ничего, это пройдет, – улыбнулся Максим. – Главное – выполняй мои рекомендации, и все будет хорошо. Да, запомни еще: если я снова увижу тебя с твоими дружками – обо мне забудь.

   – Слушай, Максим, они такие дурные, особенно один; могут устроить разборку. Будь осторожен.

   – С этим мы как-нибудь разберемся, – положил он ладонь ей на ногу. – За женщину надо бороться, а пока знай: что-то решив, я от своего не отступлюсь, если ты, конечно, не будешь столь глупа, что опять сорвешься. Вот так! На этом всё, – он посмотрел на часы. – Знаешь, сколько мы с тобой просидели? Целых три часа! Сумерки уже. Вставай, пойдем, я тебя провожу.

   На другой день Максим не увидел Марину во дворе, хотя ему повстречались ее бывшие подельники – Люська, лопоухий и еще какой-то субъект с отталкивающей внешностью, большеносый и давно не стриженный, со взглядом исподлобья. Но располагались они по разным точкам: Люська сидела на парапете у тротуара, лопоухий прогуливался от подъезда к подъезду, а большеносый «пас» жертву слева от «теремка».

   Максим шел обычным маршрутом и сразу же увидел лопоухого, как только свернул с проезжей части. Тот стоял и выжидающе смотрел на него. Сейчас подойдет – опять не хватает на бутылку. А может, просто пытается вспомнить, где и когда они встречались?

   Максим поравнялся с ним близ палисадника, охваченного невысокой зеленой оградкой. Остановился.

   Лопоухий сразу же шагнул к нему:

   – Слышь, друг, выручи, а? Не хватает...

   – Узнаешь? – в упор спросил Максим.

   Тот застыл с раскрытым ртом, безмолвно уставился на прохожего. Потом дыхнул перегаром:

   – Кого, тебя?

   – Ну не себя же.

   – Не-а.

   – Встречались как-то у «теремка», я тебе еще пятерку дал.

   Лопоухий медленно ворочал шестеренками, пытаясь воссоздать в уме сей благостный эпизод. Безрезультатно. Он озадаченно потер лоб, потом мотнул головой.

   – Тогда с тобой еще Маринка была, – напомнил Максим, – стояла у клумбы за твоей спиной.

   – А-а, ну-ну, – дошло до лопоухого. – Ну, и чего?

   – Вспомнил меня?

   – Ага, – кивнул тот. – Ты тогда нас выручил. Может, и сейчас?..

   – Может, но это потом. Тебя как зовут-то?

   – Колян.

   – Вот что, Колян, слушай меня внимательно и запоминай, что я скажу. А потом передашь своим браткам, если таковые у тебя имеются. Так вот, Маринка сюда больше не вернется. Засек?

   Колян хлопнул глазами, другой раз, третий.

   – Ну-у... А чёй-то?

   – Да не «чёй-то», а так надо. Теперь она со мной, понимаешь? Моя это женщина, ясно тебе?

   Молчание. Снова тугое вращение шестеренок.

   – Так это... она ведь с нами... – все еще не понимал лопоухий мужичок. – Ты ее отнять, что ли, у нас хочешь?

   – Уже отнял, – жестко бросил ему в лицо Максим. – Была с вами, а теперь со мной. Понял, нет? Я теперь ее хозяин!

   Лопоухий молчал, моргал часто, держа руки в карманах.

   – Ну, уразумел, наконец, дядя? – не вытерпел Максим.

   – Дак это чего значит... она переметнулась или как? – выдал собеседник.

   Максим усмехнулся:

   – Считай, что так. И замнем эту тему, если хочешь, чтобы ни у кого из нас не было неприятностей. Она попала к вам случайно, так же случайно и ушла. Всё, теперь ее у вас не будет, а где – это не твоя печаль. Вот так, Колян. Так что забудь о ней.

   – Да-а, – поскреб щетину на подбородке небритый коллега, – дела-а. – Шестеренки, по-видимому, стали вертеться быстрее. – Ну, ладно, дело твое, – протянул. Потом усмехнулся: – Только чего с ней делать будешь? Да и зачем она тебе такая?

   – А вот это уже пусть тебя не тревожит. Я сказал – ты понял. Еще раз повторю, чтобы дошло – сюда она больше не вернется.

   Колян вздохнул, повел шеей:

   – Да мне-то что? А она сама не против? Ну, с тобой-то?

   – Не против, – кивнул Максим. – Она уже у меня.

   – А-а, – протянул осиротевший подельник. Потом пожевал губами: – Что ж, раз так... дело молодое. Пусть идет себе, раз ей с тобой лучше, кто ж ее держит?.. А ты это, слышь, друг... тебя как кличут-то? Я ж тебя знаю, каждый день тут ходишь.

   – Максимом меня зовут.

   – На «чекуш» дашь, Макс? Ты не думай, с Маринкой – это забыто, нужна она тебе, бери, что я ее, купил? Ее дело, я ей не указ. Ей и отец тоже не указ, она баба такая, как захочет, так и сделает.

   Максим полез в сумку, начал копаться там, ища кошелек. А рядом с лопоухим уже стоял его компаньон – большеносый, похожий на упыря. Стоял и исподлобья выжидающе глядел на приятеля.

   – Это Макс, – сказал Колян, указывая головой, – нормальный парень. Маринка к нему ушла, так что...

   – Как это ушла? – сразу же возмутился большеносый. – К этому, что ли? – и тот же тяжелый взгляд, но теперь уже на Максима: – Чего забрал у нас бабу? Кто тебе позволил? А ты у нас спросил? Колян, я чего-то не пойму, что он тут командует как блатной? Мужик, ты чего тут командуешь?

   Максим закрыл кошелек, бросил в сумку.

   – А ты что, хозяин ей? Чего права качаешь?

   Большеносый набычился, пошел на Максима.

   – Ты это мне? Да видали мы таких, понял? Маринка сегодня вечером будет здесь, я тебе говорю, а ты вали отсюда по-хорошему, пока я тебе рога не обломал!..

   Максим не дал ему договорить, кинулся в прыжке, сгреб этого упыря в охапку, прижал к штакетнику и бросил в лицо, в самую гнилую пасть:

   – Слышь, ты, гнида, ты последний раз в мой адрес вякнул, запомни это! Если ты еще раскроешь свое хлебало, я тебя твои зубы заставлю сожрать! Понял меня?

   – Чего? Чего ты мне тут еще!.. – пытался вырваться большеносый. – Да я тебя!.. Да мы таких!..

   Максим с силой толкнул его в грудь, и тот через штакетник полетел на газон, сминая траву и цветы на клумбе. Максим перемахнул через ограду, склонился над ним и прижал к земле рукой, когда он попытался встать.

   – А теперь слушай сюда, мурло! Если ты не угомонишься, я тебе твой красивый нос отрежу, а если тебе и этого покажется мало, то я сюда дружков приведу из соседнего квартала, вон там, через пустырь, у пивнухи. Они с тобой валандаться не будут, для начала рожу разукрасят и почки отобьют, а потом кровь пустят, у них не залежится. Сейчас это делается просто, газеты, наверное, читаешь? Ну, а такого, как ты, даже и искать никто не будет. Вот так, дядя! А теперь запомни: Маринки тебе не видать как собственных ушей, а если я еще услышу твой писк, то мои друзья тебе их быстренько обрежут. Потом взаймы возьмешь у лопоухого, ему за глаза хватит. Все понял? Лежи тихо, а то морду враз разобью, у меня кулак тяжелый. А теперь повтори, что я сказал.

   – Чего-о?.. – попытался было снова подняться большеносый.

   Максим одним ударом вновь водворил его на место:

   – Повторяй, говорю, образина: о Маринке больше ни слова, клянусь забыть! Ну!

   – А чего ты оскорбляешь-то?

   – Я кому сказал!

   – Да ладно... – послышался хрип побежденного.

   – Говори, мать твою!

   – Лан... забыть так забыть... Пусти руку, вот привязался!

   Максим отпустил его.

   – Вот так-то лучше, – и сошел с газона.

   Большеносый, кряхтя и отплевываясь, поднялся, перевалил через штакетник, молча, насупившись, уставился на Максима.

   – Ну чего ты? – подлетел к нему Колян. – Чего попер-то? Видишь, с человеком беседую, а ты лезешь! Дурак... Не хватало нам еще с местными бандюками связаться. Я знаю эту пивнушку, бывал там и Макса там видел.

   Большеносый угрюмо молчал, переминаясь с ноги на ногу. Пробубнил:

   – А чего он? Я его трогал? А он меня на землю... пиджак вон весь замарал.

   – Заткнись! – замахнулся на него Колян. – А то я тебе сам врежу!

   Подельник «заткнулся», уселся на штакетник и тяжелым взглядом уставился вдаль.

   Колян повернулся к Максиму:

   – Ты не серчай. Он у нас такой, ему всегда все везде надо. А с этим делом, считай, договорились.

   – Я не договаривался, – твердо отрезал Максим. – Я сказал, что так будет, значит, так будет, и я ставлю на этом точку, понятно? Я и никто другой!

   – Да ладно, чего хватаешь за язык? Ну выяснили же, какой базар!

   – Теперь никакого, – уже мягче сказал Максим. Поглядел вдаль, на взгорье. – Ладно, пойду. Мне на работу. Итак опаздываю, сколько времени уже потерял.

   – Постой, Макс! – встрепенулся Колян. – А это... ты вроде как обещал...

   Максим остановился.

   – Фу, черт, совсем забыл, и вправду обещал. Надо исполнять, святое дело.

   И протянул три десятки.

   Колян чуть не подпрыгнул от радости. Бросился к приятелю:

   – Ты, дурило! – сунул ему под нос три бумажки. – Это видел?

   Напарник просиял, хмурый взгляд вмиг исчез.

   – Откуда?..

   – Макс дал! А ты с ним драку затеял... Идиот!

   Большеносый виновато заулыбался, шагнул к Максиму:

   – Вот за это спасибо! Ты бы сразу так-то... А вообще извини, не разобрались. Вованом меня зовут...

   И протянул руку.

   – Ладно, Вован. Замнем. – Максим хлопнул его по плечу. – Всё, мужики, бывайте, мне пора.

   И торопливо направился к мосту.

   – Бывай, – сказали оба и засеменили к «теремку».

   3. Манон Леско

   Неделя прошла для Максима в тревожном ожидании. Каждый раз проходя мимо того места, где Марина тогда окликнула его, он мечтал встретить ее, расспросить и выяснить, где она пропадает, почему не приходит, не звонит?.. Но все было напрасно. Она словно уехала куда-то, навсегда исчезла из его жизни, будто и не было этой встречи, этой лавочки, длинного разговора и обещания, которое она дала. С каждым днем Максим становился мрачнее и в который уже раз ругал себя, что не взял у нее номер телефона. Хорошо хоть свой дал. Но почему тогда она не звонит? Что могло случиться? Забыла? Выбросила из головы? Решила оборвать сразу, чтобы потом не мучиться? Но почему?.. Он не понравился ей? Чем? Когда? Что сказал такого, что она выкинула его из памяти так же, как и номер телефона?..

   Тысяча вопросов, ни на один из которых не было ответа. Он даже спросил у знакомых бомжей, подозревая, что она опять ушла к ним, но они пожали плечами и чистосердечно ответили, что с тех самых пор ее не видели, да и вообще стали забывать о ней.

   Было от чего прийти в отчаяние, и Максим снова корил себя за то, что, по его мнению, нетактично вел себя тогда. Не надо было так безапелляционно, не привыкла она к этому. А как? Как еще? Просить? Умолять? Советовать?.. Нет, только требовать! Она сразу должна почувствовать его властную руку и сильную волю, которой нельзя прекословить. И почувствовала – разом все оборвала. А может быть... ведь он сказал тогда, что не прикоснется к ней, пока не убедится, что она здорова... Выходит, больна? Значит, прячется от него и от всех, ибо услышала страшный диагноз?.. Но какой же? Да уж такой, видимо, что ничего утешительного, хоть в петлю лезь, какая уж тут любовь... А что как она и в самом деле подумает о суициде, чтобы освободить и его, и себя, чтобы не думал он понапрасну о ней? Что если подумала уйти из жизни, неизлечимо больная, не видя выхода и узрев единственный путь, альтернативы которому нет?..

   Так размышлял Максим субботним вечером у себя дома, как вдруг зазвонил телефон. Он поднял трубку.

   – Максим, ты? – послышалось издалека.

   – Маринка!!!

   – Это я... Не забыл меня?

   – Ты с ума сошла! Где ты? Что с тобой? Почему не звонила? Я уже тут все передумал!

   – Прости, пожалуйста, Максим, я так по-свински поступила... как дрянь, даже ничего не сказала. А ведь я в больнице, в инфекционке... Представляешь, меня лечат от вшивости, нашли каких-то блох... Мрак! Кто бы мог подумать. Но это ерунда, я скоро уже выхожу, буду чистенькая и свеженькая, как... ты говорил, какая-то там богиня... – Она засмеялась, потом добавила: – Ты не волнуйся, мне еще несколько дней, я, как буду выписываться, сразу тебе позвоню... Ну, а насчет остального... ты знаешь, о чем я говорю... так я чистая, никаких эксцессов...

   – Маринка, я так соскучился по тебе! В какой ты больнице, скажи, я приеду!

   – Нет, не надо, – послышалось в трубке, – я не хочу. Я такая сейчас неухоженная и некрасивая... как ведьма. И ты не должен видеть меня такой, потому что я тоже по тебе скучаю, потому что всегда думаю о тебе, потому что я люблю тебя...

   В трубке послышались частые гудки.

   –

   В больницу Максим прилетел радостный, взволнованный, с охапкой цветов, будто в роддом. И встретились они так, словно знакомы были целую вечность, словно лишь одно это временное недоразумение способно было разлучить на время этих людей и этим только усилить их любовь – неколебимую и прекрасную, как сам мир.

   Она только посмотрела на него, – мгновение, не больше, – сразу же все поняла и без колебаний повисла у него на шее. А он держал ее в объятиях, целовал ее лицо, мокрое от слез, и удивлялся сам себе. Как же это могло случиться? Как вышло, что он влюбился в нее, в общем-то незнакомую и в духовном плане ничего из себя не представляющую, но, тем не менее, такую дорогую для него, что кроме нее, казалось, и нет больше женщин на свете.

   – Моя Манон... – сказал он, целуя ее в губы.

   Вся сияя счастьем, она широко распахнула свои зеленые глаза:

   – Это еще кто?..

   – Так... – улыбнулся он. – Один персонаж.

   – Опять ты со своими богинями, – приникла она к нему. – И по-прежнему в них влюблен... – Она подняла голову. – А для меня места в твоем сердце хоть немного осталось?

   – Теперь их нет, потому что есть ты, и сердце мое отныне принадлежит тебе одной.

   Она впилась в его глаза своими двумя горящими изумрудами:

   – Знаешь, мне все кажется, будто я во сне, будто это не я вовсе, а какая-то другая, похожая на меня, и ее кто-то выдумал...

   – Ты все еще не веришь в реальность происходящего? – ласкал ее лицо ладонями Максим. – Тебе что-то мешает?

   – Я ничего не понимаю, боюсь понять и ненароком разбить эту мечту... Ведь только один раз виделись мы с тобой, всего лишь один, а потом такая разлука... неделя, две, даже больше. И теперь мы встречаемся так, словно знакомы уже целый год и у нас все было...

   – Просто мы с тобой очень долго искали друг друга... – ответил он ей.

   – Всю нашу жизнь, – кивнула она, соглашаясь.

   – И теперь уже не потеряем, потому что любим...

   – Максимка мой... – прошептала она, приникла к нему сильнее и заплакала.

   –

   Они шли по улицам родного микрорайона и не замечали ничего вокруг – ни вдруг поднявшегося ветерка, ни мелкого грибного дождика, начавшего настойчиво кропить серый асфальт, ни того, что, повинуясь причуде, вышли из автобуса раньше и прошли пешком уже не один километр. Они шли, взявшись за руки, поминутно останавливались, глядели друг другу в глаза, обнимались, целовались, потом шли дальше, снова останавливались и всё никак не могли наговориться и наглядеться один на другого. Они шли, не замечая прохожих, машин, перекрестков со светофорами и не видели, как кое-кто из водителей улыбался им вслед, а другой грозил кулаком, когда они чуть не попали ему под колеса. Весь мир был теперь для этих двоих, им стоило лишь протянуть руки, чтобы обнять его!.. Проказник Амур, поразив их меткими стрелами, довольно улыбаясь, давно уже улетел искать другую мишень, одурманив их на прощанье ароматом, которым благоухает любовь. И они, доселе не знавшие этого чувства и теперь ошалевшие оттого, что оно затопило их сердца, не обозначив берегов, все шагали по тротуарам и парковым аллеям, по которым не раз проходили раньше – куда-то спеша, обремененные повседневными заботами.