Текст книги "Молчание Сабрины 2 (СИ)"

Автор книги: Владимир Торин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

В ответ на упрек мадам Шмыга в первое мгновение вскинула на нее взгляд под этикеткой «Да что ты вообще понимаешь, кукла?», но в следующее опустила и взгляд, и голову.

– Я слабая, – прошептала она. – И трусливая…

– А я – нет, – храбро сказала Сабрина. – Я помешаю ему. И вы должны мне помочь.

– Но почему?

– Потому, что мне одной не справиться.

– Нет. Я имею в виду, почему ты хочешь ему помешать? Почему тебе не все равно?

Сабрина задумалась. У нее не было ответа на эти вопросы. И правда, почему?

Она не знала, откуда в ней взялось это острое и искреннее желание нарушить планы Гуффина – просто произнесла вслух, и ее слова будто дали этому желанию плоть. Хотя всего минуту назад Сабрина думала лишь о кознях этого мерзкого человека, о несчастьях, свалившихся на балаган, и о своем Механизме. Вопрос гадалки был вполне оправданным: куклу похитили, засунули в мешок и притащили сюда, ее оскорбляли, унижали, относились к ней, как к вещи, и даже пытались сломать. И пусть Брекенбок ее починил, по своему оберегал и защитил от Бульдога Джима, но ему даже в голову не могла прийти мысль, что она не хочет здесь быть, не хочет учить роль и играть в его пьесе. По хорошему, ей должно быть все равно на то, что с ним и с его балаганом случилось. Так почему же ей… не все равно?

– Наверное, меня сделали такой, – наконец, сказала Сабрина. – Кукольник может дать своему творению такой характер, какой ему заблагорассудится. И Хозяин дал мне вот такой, я получилась… нет, не доброй, а слишком настоящей. – Гадалка непонимающе покачала головой, и кукла попыталась объяснить, что было не так-то просто, поскольку до сего момента она и сама обо всем этом не задумывалась. – Мне тоже страшно, я боюсь… всех людей. Но я знаю, что и люди бывают добрые. Как Джейкоб. Я могу очень-очень-очень сильно испугаться. Мне может быть очень-очень-очень больно. Но мне не может быть очень-очень-очень все равно. Да и вообще просто все равно. Я так устроена. Хозяин говорил: «Слишком много человеческого. Ты будешь не просто походить на нас. Ты будешь нами». И он, я думаю, нехотя, дал мне надежду, веру в то, что доброта, какой бы она ни казалась слабой, побеждает злобу. Как-то мне сказали: «Не опускай руки ни за что и никогда, Сабрина. Даже когда твой корабль идет ко дну, не сдавайся. Если ты опустила руки, тебе не схватить ими проплывающую мимо доску. Но если ты будешь верить в лучшее, если будешь бороться, то, кто знает, может, тебе удастся затащить на эту доску еще кого-нибудь…»

Сабрина замолчала. Последнее говорил отнюдь не Хозяин. Это было очередное чужое воспоминание. Она помнила, как обнимала какого-то высокого и очень теплого человека, а он утешал ее. В памяти всплыли бордовый галстук и блестящие запонки в виде компасов…

– Он хороший человек, – сказала мадам Шмыга. – Твой хозяин.

– Нет. – Сабрина отвернулась. – Он очень плохой. И из-под его рук всегда выходили уродцы. Подлые, коварные, завистливые, корыстные, злые. Наверное, он и меня пытался сделать такой же, но что-то пошло не так, и вышла я. Брекенбок сказал, что во мне есть какой-то изъян…

Кукла сказала это и поняла, что все куда сложнее и глубже. Истина будто затаилась на дне колодца, да еще и закопалось в иле, хотя руку она тянула к, казалось бы, мелкой луже.

– Он много раз пытался меня переделать, – добавила она. – Но я не переделывалась. Я такой и осталась. Я помню причиненное мне зло, мои обиды всегда со мной, но я не могу просто смириться. Когда я вижу, как другим плохо, меня как будто что-то царапает изнутри. Даже Малыш Кобб, последняя кукла, которую сделал Хозяин… он мучил меня, но когда Хозяин наказывал этого злобного деревянного мальчишку, мне было его жалко. Я пытаюсь злиться, пытаюсь ненавидеть, я пытаюсь заставить себя радоваться, когда те, кто меня обижал, тоже страдают, но у меня не выходит. Это сильнее меня. Единственный, кого я ненавижу по-настоящему, – это Хозяин. И еще Гуффин. Я хочу… нет, я должна помешать ему.

Гадалка слушала ее, широко раскрыв рот.

– Я никогда не думала, что…

– Вы не думали, что куклы что-то чувствуют? Вернее, не что-то, а все и намного сильнее, чем люди? И не умеют относиться равнодушно?

– Да. Я боялась тебя.

– Меня?

– Гуффин приволок тебя в мешке. Фортти пропал. Я думала, что ты и твое появление в нашем «Балаганчике» – часть каких-то новых страшных замыслов Манеры Улыбаться.

«Так и есть, – подумала кукла. – Я – часть каких-то его замыслов. И надо узнать, каких…»

– Нам нужно отсюда выбираться, – сказала Сабрина. – Мы должны что-то сделать!

– Что мы можем сделать? Да если бы Гуффин был один, мы и так бы с ним не справились. А у него на побегушках еще и Проныра с Заплатой. А еще… у него Лизбет. Да и как мы выберемся? Они нас заперли и связали!

Сабрина покачнулась и повернулась к гадалке.

– Я спрятала нож. Ночью. Украла, пока все спали.

– Любимый нож Берты? – поняла мадам Шмыга. – Где он?

– У меня в груди. Там ящичек. Я знала, что нож может пригодиться. Я его не достану, но вы сможете. Вы перережете им веревки?

Мадам Шмыга кивнула. Она потянулась к кукле. Та, ерзая, придвинулась.

– Мне нужно…

– Открыть дверку.

Мадам Шмыга осторожно прикоснулась к Сабрине. Под кружевом кукольного платья прятался крючок. Она потянула за него и открыла небольшую дверку. Внутри темнел ящичек.

– Зачем он тебе? – прошептала гадалка.

– Я не знаю, для чего он. Хозяин так мне не сказал. Я храню там все, что мне нравится.

Мадам Шмыга осторожно просунула руки в ящичек и нашарила нож. Она глянула на куклу.

Сабрина кивнула.

Глава 6. Бум… …и бум.

Манера Улыбаться спал, но отдохнуть у него особо не получалось. Во сне он забрасывал уголь на лопате в печь, жар облизывал его лицо, а кости скрипели от натуги. Руки отказывались слушаться, поясница грозила подломиться, в то время как кожа и вовсе будто бы плавилась. Наяву же он просто потел и морщился.

Возле печи, у которой шут во сне работал кочегаром, стоял деревянный ящик на тележке. Забрасывая уголь в топку, шут то и дело на него недовольно поглядывал. Содержимое этого ящика так долго ждало своего часа, и вот час почти настал. В этом ящике хранилась деталь следующего этапа его плана, следующая ступень. И она была все ближе…

– Прочь… уйди прочь… – не просыпаясь, бормотал Гуффин. – Не видишь, я занят? Работа… мне еще нужно кое-что сделать… пара лопат угля… финальный штрих…

Во сне же он говорил все это, обращаясь к странному типу, изобрести которого могло только сонное шутовское подсознание, да еще и обремененное затяжной усталостью, серьезным нервным и умственным напряжением и половиной бутылки каштановой настойки.

Фигура странного типа была тоненькой и усохшей, определенно, стариковской. Незнакомец являлся обладателем довольно причудливого костюма: коротких красных штанишек и такой же курточки, будто сшитой из бумаги, на ногах его были деревянные башмаки, перехваченные бечевкой, при этом опирался он на дорожный посох. За спиной старика висели плетеные котомки и большущий футляр, обитый вишневым бархатом. Плетеная шляпа в виде конуса закрывала верхнюю половину лица, нижняя же представляла собой складку рта, длиннющие и вислые пепельные усы и тоненькую – в несколько волосинок – бороду.

Впрочем, самым примечательным в старике были дорожные фонари, обтянутые тонкой красной бумагой и развешанные по его костюму и поклаже тут и там, отчего создавалось впечатление, будто странник горит.

«Мерзкий видок! – подумал Гуффин, лишь завидев этого типа. – Кто только не приснится…»

Незнакомец, подошедший узнать дорогу, явно понимал, что Гуффин ему сказал, но при этом все равно отчаянно прикидывался иностранцем. Он, несомненно, пытался вывести шута из себя, но шут был не промах.

Манера Улыбаться вдруг состроил удивленные глаза, испуганно раскрыл рот и ткнул куда-то за спину незнакомца. Тот обернулся, ожидая увидеть нечто страшное или как минимум удивительное, но тут же получил лопатой по затылку. Его нелепая шляпа слетела с головы, и он рухнул на кучу угля, как дохлая муха, прибитая газетой.

Гуффин схватил незнакомца за ноги и, несмотря на ужасающий жар, подтащил его к печи. Затолкав надокучливого чужестранца в топку, он уставился на то, как огонь охватывает все его тело… И тут шут неожиданно осознал, что он сам барахтается среди потоков пламени, под ним в пыль превращается уголь, в ушах стоит рев топки. А снаружи через печной проем на него глядит тот самый незнакомец, от которого он пытался избавиться. Губы, проглядывающие из-под причудливой шляпы, сложились в самодовольной улыбке.

– Мерзость! – закричал шут и сгорел, а чужестранец забросил в топку его зеленое пальто, его зонтик и сам взялся за лопату. Настал его черед работать. И тут сквозь гул пламени и рокот работающего механизма, в котором ново-обреченный кочегар был вынужден поддерживать жизнь, прорезалось что-то тоненькое, писклявое и металлическое…

Звяк-звяк! Звяк-звяк!

Откуда раздается этот звук?

Звяк-звяк! Вставай, дурак!

Что это за отвратительное неприятное такое?

Звяк-звяк! Звяк-звяк! Звяк-звяк!

– Да встаю я, – недовольно проворчал Гуффин и разлепил глаза.

На крючке, заколоченном в стенку фургончика, висели часики марки «Кноккер» со встроенным механическим устройством выводить людей из себя, невзирая на их возраст, черты характера или образ жизни, ну или просто выводить людей из сна.

Схватив часы, шут вытащил ключик. Звяканье в тот же миг стихло.

Откинув в сторону одеяло, Гуффин поднялся на ноги и, покачиваясь, направился к стулу, на котором лежало (или попросту валялось скомканное) его пальто, и на спинке которого висел зонтик. Его любимые-нелюбимые вещи, которые и делали его собой, они были здесь, а не сгорели в топке…

– Не выйдет, – пробормотал Гуффин, потирая глаза и зевая. – Я еще тут.

– Вы еще тут, – раздался низкий властный голос, и Гуффин повернулся к кровати Пустого Места, где в темноте, вальяжно закинув ногу на ногу, сидел коренастый и слегка отягощенный брюшком джентльмен в дорогом костюме и высоком цилиндре Он глядел на шута, не моргая, словно ожидал, как тот отреагирует на его присутствие.

И Гуффин отреагировал:

– Вас не спрашивали, – огрызнулся он.

– Прошу прощения, я полагал, что вы обратились ко мне.

– Не к вам. И не смейте извиняться. Вам это не к лицу. Важность! Больше важности!

Господин в цилиндре на миг задумался, после чего кивнул. Сунув пухлую руку во внутренний карман пальто, он извлек сигару и многозначительно глянул сперва на нее, потом на шута.

– Что еще? – не понял Гуффин.

– Если вы думаете, что сигара сама себя подожжет, вы ошибаетесь.

– Чуть меньше важности.

Господин в цилиндре нахмурил кустистые брови.

– Вам стоило бы проявить чуть больше вежливости и почтения. Не забывайте, с кем говорите.

В первый миг Гуффин в ярости сжал кулаки, а затем… улыбнулся.

«За-ме-чательно, – подумал он. – Просто превосходно…»

– Вы выглядите вполне бодрым, сэр, – с завистью сказал Гуффин – себя он чувствовал совершенно разбитым. – Кажется, вы готовы к великим, не побоюсь этого слова, свершениям.

– О, не сомневайтесь, – Джентльмен в цилиндре прищурился и оглядел шута с головы до ног, отмечая его взлохмаченные волосы, глубокие синяки под глазами и болезненную бледность. – Но о вас такого не скажешь.

Гуффин поджал губы.

– Да уж… великие свершения… – проворчал он. – Куда там! Я весь в работе – головы поднять некогда. Не покладая рук забрасываю уголь в топку. Вы прочитали все, что я просил?

Джентльмен в цилиндре медленно опустил руку и постучал пальцами по стопке лежавших рядом газет.

– Разумеется. Ознакомился, пока вы спали. Хотя ваш храп меня постоянно отвлекал.

– И что вы думаете?

Джентльмен в цилиндре взял верхнюю газету из стопки. Это была вчерашняя Тремпл-Толльская «Сплетня». Окинув передовицу лишенным какого бы то ни было интереса взглядом, он сказал:

– Я заинтригован.

– Заинтригованы? Это уже что-то…

Джентльмен в цилиндре сделал вид, будто не различил насмешки в голосе шута.

– Мрачные дела творятся. Над Габеном сгустились тучи.

Гуффин в первый миг даже поморщился от той театральной драматичности, с которой прозвучали слова его собеседника, а потом вспомнил, где они с ним находятся. Драматичность и театральность были вполне уместны в доме на колесах посреди уличного балагана. И все же он не смог не ответить:

– Ну конечно, тучи сгустились – сейчас ведь осень. Самая тучная пора.

– Вы хотите услышать мое мнение касательно того, что творится?

– Само собой, нет. Думаю, у вас неоднозначное мнение.

Джентльмен в цилиндре кивнул, и Гуффин спросил:

– Что вы будете делать, когда покинете балаган и Фли?

– Скажем так, меня ждет… встреча.

– Встреча, да, – усмехнулся Гуффин. – А меня ждет пьеса. Ждите здесь. Я выпровожу этих недоумков и вернусь за вами. Они не должны вас увидеть. Никто не должен вас увидеть.

– Я помню. Вы говорили об этом.

Гуффин натянул пальто, бросил угрюмый взгляд на собеседника и покинул полосатый фургончик…

…Последний стул встал с правого края последнего ряда напротив сцены. Проныра придирчиво оглядел его, чуть поправил и плюхнулся сверху.

– Мне все это не нравится, милый мистер Проныра, – прошамкал Заплата, усевшись на стул по соседству.

Проныра не ответил. Он про себя пересчитывал стулья: десять рядов по шесть стульев в каждом – итого шесть десятков стульев. Задание, которое выдал им с Заплатой Гуффин, было выполнено.

Переулок и впрямь начал напоминать театр.

Сцена была сколочена – она подходила вплотную к стене дома, в которой чернела низкая дверь, – на памяти Проныры эта дверь никогда не открывалась, и на ней висел большой ржавый замок. У тыльной части сцены, у самой стены, рулонами лежали свернутые задники с видами города, комнат и кабинетов. По бокам, образуя искусственные стены закулисья, выстроились старые шкафы, ящики и сундуки.

– Я не понимаю, – продолжил Заплата, – зачем ему все это. Я думал, раз длинноногий хмырь мертв, никакой пьесы не будет. Так зачем он заставил нас стульчики расставлять?

– Эти вопросы, Заплата, до добра не доведут, – ответил Проныра. – На твоем месте я бы не лез в планы мистера Гуффина. Будь благодарен за то, что тебя предупредили, и ты не отведал вместе с остальными чудесный завтрак мадам Бджи, иначе сейчас валялся бы, как и прочие, под кухонным навесом.

– Я благодарен! – воскликнул Заплата, бросив испуганный взгляд под указанный навес. – Но я никак в толк не возьму, что творится. Милый мистер Манера Улыбаться хочет поставить пьесу? Но как он это сделает без Брекенбока и прочих?

Проныра стянул с носа очки и принялся вытирать их об уголок жилетки. Он и сам терялся в догадках. После завтрака бывший адвокат пытался вызнать у Гуффина, что тот задумал, но шут сказал лишь: «Не твоего ума дело, Проныра! Вы с Заплатой должны расставить стулья. Не задавай вопросов, делай, что велено, и скоро ты получишь то, что я тебе обещал». На вопрос, когда это произойдет, Гуффин не ответил, лишь поморщился, сплюнул в грязь и отправился в свой фургончик.

Проныра боялся. Он выполнил поручение – отравил всех, и теперь его тревожила едкая, как растворитель для чернил, мысль: «Как бы этот злобный выродок не решил еще и от меня избавиться. Как жаль, что я так и не получил никаких гарантий!»

Между тем его нисколько не мучила совесть из-за того, что он совершил: у адвокатов в Габене совести не бывает.

Напялив на нос очки, он чихнул.

– Я-то думал, – сказал неугомонный Заплата, – что, когда мы избавимся от Брекенбока, нам не нужно будет больше участвовать в дурацких пьесках. Ненавижу пьески!

– Обожаю пьески! – раздался голос за спиной, и Проныра с Заплатой вскочили на ноги.

Гуффин подкрался совершенно беззвучно. Судя по его виду, он не особо выспался.

– Мы расставили все стулья, милый мистер Манера Улыбаться, – сообщил Заплата. – Но тут такое дело…

– Что еще за дело? – раздраженно спросил Гуффин.

– Милый мистер Проныра не понимает, зачем это все нужно.

Проныра покосился на Заплату – тот не упустил случая солгать и переложить на него возможный гнев Гуффина, – но при этом ничего не сказал: он и правда не понимал.

– Дорогой мой Заплата, – утомленно начал шут, – ваше с Пронырой недоумение мне понятно. Что ж, я отвечу – вы заслужили все узнать.

Проныра с Заплатой невесело переглянулись – оба приготовились к порции скрипящей на зубах отборнейшей лжи.

– Неужели вы думали, что, избавившись от Брекенбока, мы просто все бросим? – приподняв бровь, спросил Гуффин. – Так вот, ничего бросать мы не станем. Теперь это мой балаган, и я сделаю то, за чем балаганы и нужны. Я поставлю пьесу. Разумеется, вы даже не догадывались, что идея о том, чтобы поставить «Замечательную и Невероятную Жертву Убийства» принадлежит мне.

– Вам?! – в один голос воскликнули прихвостни.

– Мне, – самодовольно осклабился шут. – Именно я вложил в голову Брекенбока мысль ее поставить. И я ее поставлю. Так как сам ее вижу. Я избавился от различных бездарностей, вроде Марго Треппл, раздобыл нам идеальную актрису на главную роль. Внес кое-какие правки в сценарий – теперь спектакль заиграет новыми красками.

– Но ведь Брекенбок сам все придумал, – возразил Проныра. – Я был тогда под кухонным навесом и своими ушами все слышал. Мадам Шмыга увидела в своем шаре, как мы ставим эту пьесу, и Брекенбок решил воплотить предсказание в жизнь.

Гуффин молчал, слушая бывшего адвоката, и так выразительно на него глядел, что тот и сам все понял: мнимое предсказание было спланировано.

– Кажется, Брекенбок единственный, кто верит в дар мадам Шмыги, – сказал Манера Улыбаться.

– Я тоже верю, – вставил Заплата, но его слова проигнорировали.

– Допустим, – упрямо сказал Проныра. – Но зачем вам эта пьеса? В чем ваша выгода?

– О, моя выгода… Кто я, по-твоему, Проныра? Я – шут. Я должен блистать. Я хочу оваций. Я их заслуживаю. Брекенбок всегда загребал себе всю славу, и мне надоело быть на побегушках, надоело получать плетью и слушать пренебрежение и критику своей игры. Он постоянно отбрасывал на меня свою треклятую тень. Но теперь у него нет тени. С того момента, как я попал в этот балаган, я знал, что однажды он станет моим. Брекенбок плохо им руководил. Брекенбок бездарность. Это будет событие! «Балаганчик Манеры Улыбаться» покажет свой первый спектакль! И, помяните мое слово, это будет громкая премьера! Лучшая пьеса, поставленная в Габене за многие годы! Зрители умрут от восторга!

Проныра, сам опытный лжец, понял, что Гуффин лжет. Дело было не только в отсутствии признания Манеры Улыбаться или в его желании встать во главе балагана. Он уже раскрыл было рот, чтобы вслух усомниться в словах шута, но тот резко вскинул руку.

– Хватит! – оборвал любые вопросы Гуффин. – Если вы хотите получить то, что я вам обещал (личный фургончик и должность в конторе), вы всё безукоризненно исполните. Если ослушаетесь меня… – Его тон стал угрожающим. – Я вам не Брекенбок с его напускной картонной злобой, я вас плеткой бить не стану. Поверьте, если вы испортите мою пьесу, вы будете мечтать о том, чтобы с вами случилось то, что случилось со старой труппой.

– Но как мы справимся без остальных? Их роли очень важны. Нас ведь осталось… – Проныра быстро пересчитал в уме, – всего пятеро. Это с учетом мадам Шмыги, на которую лично я не стал бы полагаться, и…

– О, не переживай об этом, Проныра, все идет, как задумано, а пока нужно сделать последние приготовления. Этот гардероб… – он ткнул пальцем в шкаф, который стоял с левого края сцены, – его нужно передвинуть.

Не прибавив ни слова, Гуффин запрыгнул на сцену и жестом велел Проныре с Заплатой исполнять приказ. Те, морщась от досады, все сделали, и вскоре шкаф уже стоял на два фута левее от своего прежнего местоположения. По мнению прихвостней, разницы не было никакой, но спорить и испытывать терпение нового хозяина балагана они не решились.

– А что делать с вывеской? – спросил Проныра. – Нам ведь теперь нужна другая?

Гуффин задрал голову и, уставившись на вывеску, пожевал губами.

– Конечно, мы ее сменим. Это уродство отправится в печь мадам Бджи, а его место займет новая прекрасная вывеска, на которой будет изображен мой зонтик. Но это потом… – Он опустил взгляд. – Пока что у меня для вас есть еще одно поручение. Нужно повесить задники. Отправляйтесь на поиски веревок.

– Но где мы их найдем?

– Меня это не волнует. Где-то да отыщите. Должны же в Фли где-то плохо лежать веревки. Вперед!

Проныра с Заплатой понуро спустились со сцены и побрели к выходу из переулка.

– И пошевеливайтесь! – крикнул им вслед Гуффин. – Через час задники уже должны висеть!

Дождавшись, когда прихвостни скроются из виду, Манера Улыбаться бросил взгляд на зашторенное окошко дамского фургончика, хмыкнул и, спрыгнув со сцены, бросился к своему дому на колесах…

…Туман полз по тупику Гро, как кот, который затеял недоброе. Он забивался в щели, пролезал под фургонами, клубился под навесами и мутным белесым пологом укрывал крыши домов на колесах, а еще он лип к стеклу.

У окна стояли две женщины. Хотя правильнее будет сказать: там стояли женщина и кукла, похожая на женщину. Наблюдая за переулком в узкую щелочку между шторками, они выискивали угрозу в этом тумане, даже не догадываясь, что сам этот туман – угроза. Кто знает, что в нем может скрываться: откормленные габенские блохи, или что похуже?

Но что-то туман все же принес. Вернее, кого-то.

– Кто это такой? – шепотом спросила мадам Шмыга.

Из мглы появился Гуффин. Шут поднялся на сцену, а следом за ним, тяжело переваливаясь из стороны в сторону, по ступенькам взобрался незнакомый джентльмен в дорогом пальто с меховой оторочкой и в высоком цилиндре.

– Кто-то из подельников Гуффина? – предположила Сабрина.

Манера Улыбаться подвел своего спутника к одному из стоявших на сцене шкафов и открыл дверцу. Он ткнул пальцем в глубины гардероба, что-то сказал незнакомому джентльмену, и тот, к недоумению куклы и гадалки, вошел в шкаф, после чего Гуффин закрыл дверцу.

– Это очень странно…

Мадам Шмыга не договорила. В небе над переулком раздался рокот пропеллеров. Гуффин быстро сошел со сцены и задрал голову.

Сабрина чуть шире раздвинула шторки и даже открыла рот от неожиданности. Над тупиком Гро висела, выдыхая клубы дыма из труб, уже знакомая ей ржавая махина.

«Это же «Старуха», дирижабль Своры! Что он тут делает?!»

Несмотря на ожидания куклы, дирижабль и не подумал приземляться – да ему здесь и негде было провернуть подобное. Вместо этого, люк в днище открылся и…

Это было действительно удивительное зрелище. Всего за мгновение над тупиком Гро в воздухе повисло не меньше двух дюжин песочных воздушных шаров, к каждому из которых крепилась коробка в коричневой оберточной бумаге. Шарики медленно опускались в переулок, как странный шариковый дождь. Одна за другой посылки приземлялись, но с каждой секундой их становилось все больше. Над головой у куклы и женщины вдруг раздался негромкий стук: кажется, одна из коробок опустилась на крышу дамского фургончика.

«Очередные посылки, – с тревогой подумала Сабрина. – Что же в них?»

Со «Старухи» прозвучал гудок, и дирижабль, поднявшись выше в небо, покинул тупик Гро. Вскоре затих и рокот винтов – больше ничто не говорило о том, что дирижабль здесь был.

– Что будем делать? – испуганно спросила мадам Шмыга, когда он улетел. – Мы думали, что Манера Улыбаться проспит еще пару часов. Теперь нам отсюда незамеченными не выбраться.

– Нет. Мы выберемся именно сейчас, пока он занимается своими посылками…

Шут, и правда, был сейчас так занят, что пленницы в дамском фургоне его, казалось, совершенно не заботили. Огромными прыжками, как болотный кузнечик в Слякоти, он носился по всему переулку, отвязывая от шариков все прибывшие с неба коробки и стаскивая их на сцену.

– Я знаю, что нам нужно делать, – сказала Сабрина. – Мы должны узнать, что у него в коробках.

– Но как мы это сделаем?

– Он думает, мы связаны. А нам всего-то и нужно достать коробку, которая упала на крышу фургончика. И это предстоит сделать вам.

– Мне? – гадалка потрясенно глянула на куклу. – Но почему мне?

– Потому что я выберусь наружу и прокрадусь в фургон самого Гуффина.

Мадам Шмыга даже прикрыла рот ладонями от нахлынувшего на нее ужаса.

– Я должна узнать, что он там делает, – пояснила Сабрина и мысленно добавила: «И забрать мой Механизм. Лучшей возможности стащить его уже не представится». – Я надеюсь разыскать там ответ, как помешать ему. Может, я найду что-то, что подскажет, где он держит вашу сестру. Вы ведь хотите ее спасти?

– Да! Очень хочу, но… но если он нас поймает?

– Не поймает…

– Откуда ты знаешь?

– Нам надо быть осторожнее. И вести себя тихо-тихо. Вам нужно подняться наверх. Тот люк открывается? – Сабрина указала на квадратную дверку в крыше фургончика рядом с дымоходом. Увидев утвердительный кивок гадалки, кукла продолжила: – Залезьте наверх и стащите коробку. И ждите меня. Я вернусь, как все разведаю. И мы придумаем план.

– План?

– Наш план. Как ему помешать.

– Я боюсь… если он пронюхает…

– Это все ради Лизбет, – напомнила Сабрина и взобралась на кровать гадалки. – Я вернусь! Добудьте коробку.

Отодвинув щеколду, она осторожно приоткрыла створки, выглянула наружу и, убедившись, что Гуффин скрылся за кулисами, вылезла из фургончика, после чего закрыла окно.

Мадам Шмыга всего лишь моргнула, а куклы уже не было: туман ее полностью поглотил.

Оставшись одна, гадалка какое-то время еще глядела в окно, словно до конца не могла поверить, что Сабрина исчезла. И вдруг она дернула головой. Несмотря на страх, несмотря на скорбь и чувство вины, мадам Шмыга вдруг ощутила, как в груди будто бы загорелась искра. Надежда…

Все последние дни после исчезновения Лизбет превратились для нее в один нескончаемый кошмар, и с каждым новым таким днем всё становилось лишь хуже. Она оказалась в полной власти этого безумного человека, он сжал свои длинные бледные пальцы на ее горле, а она ничего не могла предпринять, чтобы разжать их. Дни напролет она представляла себе все те ужасы, которые, вероятно, творились с ее сестрой, а ночи и сонный порошок приносили одни лишь дурные безумные сны, в которых она бежит, следуя за голосом зовущей ее Лизбет, но стоит ей открыть очередную дверь, как обнаруживает там лишь пустоту.

И вот сейчас… когда все уже казалось окончательно и бесповоротно рухнувшим в черный колодец безысходности и отчаяния, сама судьба – не иначе! – сталкивает ее с этой куклой, которой неожиданным образом удалось ее встряхнуть. Эта Сабрина напомнила ей, что, пока Лизбет жива, ничего еще не кончено, и пока сестра томится в плену у злобного шута она, Кларисса Прингл по прозвищу «Шмыга», просто не имеет права опускать руки.

«Какая же ты гнусная, Кларисса, – укорила себя гадалка. – Ты ведь не сказала Сабрине и доброго слова, когда она появилась в балагане, ты даже не пустила ее в дамский фургончик переночевать! Тебе должно быть стыдно!»

Гадалке действительно было стыдно. И, вероятно, отчасти стыд и заставил ее пошевеливаться.

«Она выяснит, где Гуффин прячет Лизбет, а потом мы сбежим и отыщем ее. Мы освободим Лизбет. А затем отыщем Грегора, и он арестует Гуффина или пристрелит, как бешеную собаку, – неважно. А пока я должна узнать, что в коробке…»

Мадам Шмыга подволокла к камину стул и влезла на него. Скрипя зубами от натуги, она отодвинула щеколду и откинула крышку. Крышка стукнула по крыше фургончика, и гадалка вздрогнула: не услышал ли кто? Но нет – никто к фургончику, вроде бы, не бежал, криков слышно не было. Пронесло…

Спустившись на пол, мадам Шмыга взгромоздила на стул старый чемодан Берты, свой собственный серый чемодан и крошечный чемоданчик Лизбет. На верхушку этой чемоданной пирамиды она поставила шляпную коробку Марго, доверху заполненную открытками. Высота импровизированной лестницы с виду казалась достаточной, и гадалка вскарабкалась по ней, после чего высунула голову из люка. Туман поднялся уже к крышам домов и полностью затянул тупик Гро, навесы, ряды стульев и сцену. Надеясь, что ее тоже со стороны сцены не видно, мадам Шмыга вылезла на крышу фургончика. Коробка, прикрепленная к резиновому шарику, упала на водосточный желоб.

Пытаясь ползти как можно тише, мадам Шмыга добыла посылку и нырнула обратно в люк. Спустившись вниз, она уселась на кровать и осмотрела бандероль.

Коробка своим размером не превышала обувную. На обертке не было ни адреса, ни имени, ни каких-либо намеков, что под ней находится.

Мадам Шмыга отвязала шарик, и тот вылетел через открытый люк. Гадалка между тем быстро справилась с оберточной бумагой и открыла коробку.

Внутри оказался темно-красный бархатный футляр со стеклянной крышкой, в котором поблескивала тоненькая склянка, наглухо заткнутая пробкой. В склянке была всего одна молочно-белая капля, похожая на растаявший сахар. Может, мадам Шмыга и не являлась настоящей предсказательницей, но откуда-то она определенно знала: эта крошечная капля в склянке – нечто ужасное, нечто необратимое и… неостановимое. И тут, надо сказать, она была права.

– И что же ты такое? – спросила себя гадалка вслух.

– Лучше тебе не знать, – ответил голос от двери. Жутко знакомый голос…

…«И когда это ты научилась так лгать и манипулировать, хитрая кукла, достойная уважения?» – спросила себя ехидная-и-злая-Сабрина.

«Почему это лгать и манипулировать?» – не поняла наивная-и-простодушная-Сабрина.

Обойдя стол, за которым по-прежнему сидели, или вернее, вповалку лежали Брекенбок, мадам Бджи, Бенджи, Бонти и Бульдог Джим, она подкралась к краю кухонного навеса и выглянула из-под него, пытаясь разобрать происходящее на сцене. Зеленое пальто Гуффина время от времени появлялось в тумане, а затем снова растворялось в нем. Шут был занят тем, что сволакивал коробки за кулисы.

«Ты ведь не будешь возвращаться за ней, не так ли?»

«Конечно, буду…»

Дождавшись, когда Гуффин снова скроется из виду, Сабрина вынырнула из-под навеса и, обогнув Брекенбоковский фургончик, дверь которого была распахнута настежь, спряталась под сушильным навесом. Все пространство под ним занимали натянутые бельевые веревки, завешанные костюмами. Пар по трубе сюда не поступал – печь давно остыла. В глубине, под стеной, лежали два накрытые полотнищами тела: Трухлявый Сид и Пискляк.

«Обманывай кого хочешь, – продолжила злая-и-ехидная-Сабрина. – Но только не меня. То есть не себя саму. Так когда это ты стала такой… циничной и расчетливой?»

«Что?! Я не такая!»

Пробравшись между развешанными костюмами, Сабрина уперлась в стенку полосатого фургончика. Кукла прошла вдоль нее и заглянула за угол – дверь была прикрыта: действительно, кого этому злыдню опасаться? Миг – и Сабрина оказалась внутри. Дощатый пол заскрипел под зелеными туфельками…