Текст книги "Слезы Чёрной речки"
Автор книги: Владимир Топилин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Дурманящие запахи свежескошенной травы перемешивались с ароматом благоухающих цветов, кустарников и деревьев. Упавшая роса освежила воздух и принесла новые запахи сочных, покрытых серебристой влагой трав, теплой, прогретой за день земли и прелого сухого дерева тонких тесин, покрывающих двускатную крышу сеновала.
Воздух бездвижен. Замерли склонившиеся от собственной зрелости травы, не трепещут жизнерадостные листочки берез и осин, насторожились в преддверии скорого утра ветви терпких, смолистых пихт, елей и кедров.
Однако глубокая ночь полна звуков. Где-то в низине шумит говорливая речка. Едва слышно, принимая в себя влагу, стонет сухая земля. На конном дворе с шумом вздыхают отдыхающие лошади. За поскотиной настойчиво брякает ботало загулявшей коровы. Периодически, с точностью до минуты, квелым голосом отмеряет время петух. С легким посвистом режут воздух десятки летучих мышей, тянет свою нудную, скрипящую, противную песню дергач.
Андрей лежал на спине и ничего не видящими, полуприкрытыми глазами смотрел куда-то вдаль, на проявляющуюся границу света между небом и землей. Его руки медленно и осторожно гладили девичье тело. Голова Маши покоилась на его груди.
– Мне кажется, что все это происходит не со мной, что это только сон, снившийся мне уже много-много раз! – шептала Маша. – Как хорошо, как спокойно... Всю жизнь бы так лежала рядом с тобой и не шевелилась.
– А мы теперь и так будем всегда вот так лежать... ночами... – неторопливо ответил он.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ну, потому что я хочу взять тебя в жены... Завтра пойдем с батей к твоим, разговаривать...
– Как это пойдем? А ты у меня спросил? – вспыхнула она и, оттолкнувшись от него руками, отодвинулась в сторону.
– Ох, ты какая! Характерная! – с улыбкой проговорил он, резко приподнялся, схватил девушку за плечи и прижал к себе. – А я тебя сейчас спрашиваю: пойдешь за меня?
Наигранно обижаясь, Маша пыталась вырваться из его крепких рук, но руки Андрея – как сработавшая кулема, чем больше рвешься, тем крепче сжимают рем.
– Ты не ответила на мой вопрос, – через какое-то время напомнил он.
– Ну, какой же ты... неужели не понятно? Конечно, да!
Допел свою длинную, бесконечную ночную песню дергач. Оборвав заунывный треск, неутомимый тенор определил границу ночи и уступил место всевозможным голосам ранних утренних птах, приветствовавших рассвет веселыми, звонкими трелями.
Теплое утро прогнало мрак, затушило на небе звезды и насторожилось в ожидании скорого восхода солнца. Легкий восточный ветерок невидимой рукой зашевелил серебристую от росы траву, закачал тяжелые ветви деревьев и зашелестел легкими прутьями кустарников.
Андрей быстро шел по улице. Он со счастливой улыбкой воспринимал свежесть раннего утра, радовался ему, как ребенок, и, мечтательно вспоминая глаза Маши, негромко мурлыкал себе под нос какую-то мелодию. Стараясь выдерживать ритм, он пропел куплет и, ускоряя шаг, мысленно подхватил припев. Вдруг за его спиной, пугая и разрывая душу, заунывно и противно тонким голосом завыла собака. Андрей остановился, пораженный ощущением неприятного холодка, пробежавшего по его телу. Повернувшись, он некоторое время смотрел назад, стараясь понять, откуда исходит звук. Поселковая улица была пуста. Это значило, что вой исходил от какой-то дворовой собаки, сидящей на цепи. Через несколько секунд вой повторился. Андрей определил, откуда он доносится, и ужаснулся: собачий вой слышался из Машиного двора. Возможно, это был ее старый Соболь, который летом всегда сидел на цепи.
– Вот черт. К чему бы это? С утра пораньше... – передернул плечами Андрей, веривший в приметы. Охотничий опыт подсказывал, что собаки воют в очень редких случаях: либо от голода, либо от холода, либо к покойнику.
Вскоре собачий вой прекратился и больше не повторялся. На какое-то время замерший мир вновь ожил разноголосьем, а несколько успокоившийся Андрей зашагал дальше. Но, не доходя до своего дома, Андрей вновь остановился.
Около новой калитки его ограды, понуро опустив головы, стояли четыре оседланные лошади. Подвязанные к штакетинам уздечки подсказывали, что всадники приехали давно и застоявшиеся кони устали коротать время.
Лошади были чужие. Андрей знал всех коней в Чибижеке «в лицо». Таких вороных, с коротко подстриженными гривами и хвостами не было нигде, это точно. В поселке ни у кого не было таких крутолуких седел, да и сыромятная упряжь, по всей вероятности, была сшита на заказ – точно и аккуратно, «ход» шва был совсем иным, чем у местных кожевников. Внимательно присмотревшись, Андрей без особого труда узнал почерк ольховских мастеров. В крепких швах имелся тонкий, искусно и неповторимо затянутый узелок.
И тут он вспомнил, чьи это лошади. Он видел эту четверку в Артемовске и в Чибижеке, знал хозяев лошадей. Это была конная милиция. Андрей часто встречался с чекистами в краснозвездных фуражках, в кожаных куртках и яловых сапогах. Он не был знаком с ними, но при встречах всегда здоровался, как и с любым другим путником. Они отвечали на приветствие, но глаза милиционеров были всегда холодны и строги, как будто они смотрели не на простого человека, а на матерого убийцу. Вполне понятно, что после таких взглядов властей, после событий последних трех лет любой человек будет бояться верховых в кожане. На душе сделалось как-то неприятно. Предчувствуя недоброе, дрогнуло сердце. Какими-то чужими, ватными руками Андрей потянул дверь.
В сумрачной комнате, освещаемой слабым светом керосиновой лампы и серым, ранним рассветом, стояла настораживающая тишина. Ее нарушал ритмичный стук настенных часов, отсчитывавших последние минуты свободы Андрея. Андрей увидел перепутанные, белые лица родителей. На табурете у печки, сжавшись воробьем, сидел Леха. По обеим сторонам двери стояли два милиционера с карабинами. Когда Андрей вошел, они тут же встали за его спиной и закрыли выход на улицу. За столом, у окна сидели еще двое, в кожанах, с портупеями.
– Долго гуляешь, милок! Видно, теплая постель была? Или девка горячая? – хитро прищурившись, проговорил один, по всей вероятности, старший.
Андрей молчал. Хитрый голос милиционера привел его в замешательство. Он не знал, как следует отвечать представителю власти: начать с шутки или попытаться защитить честь своей девушки. А между тем чекист указал взглядом на стоящий у стола табурет и уже серьезно, даже угрожающе проговорил:
– Садись. Рассказывай.
– О чем рассказывать? – дрогнувшим, каким-то чтим и холодным голосом спросил Андрей.
– А обо всем рассказывай, – прищурив сверкнувшие в гневе глаза, проговорил следователь и вдруг, понизив голос до шепота, зашипел: – В Павловке был?
– Да, – посмотрев на перепуганного Леху, ответил Андрей. – На прошлой неделе. Продукты старателям завозили.
Следователь довольно улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, коротко рявкнул:
– В складе был?
– В каком складе?
– В каком складе?! В Павловке один склад. Продуктовый.
– Да, был...
– С кем был?
– С Михалычем и с Кузьмичом.
– А Михалыч говорит, что ты в склад один ходил. Было такое дело?
– Да... Заходил...
– А зачем ты туда заходил? – приблизившись лицом через стол, грозно спросил следователь.
– За ружьем... За патронами. Ружье у меня там стояло, на ночь оставлял...
– А зачем ты его туда ставил?
– Михалыч сказал, чтобы я ружье на ночь поставил. Вдруг какой случай или еще что... Так, от греха подальше.
– А почему ты за ружьем заходил один, без управляющего? Кто тебе разрешил? И где ты ключи от склада взял? И почему тебя часовой пропустил?
Андрей замолчал, понимая, что если он сейчас расскажет о гулянке на прииске, то подведет и Михалыча, и Тимоху, и всех мужиков прииска. Он не мог объяснить следователю, что отношения старателей основываются на честном слове. Это было противозаконно, даже более того – недопустимо! Как он мог сказать представителю власти о том, что Михалыч доверял ему государственную неприкосновенность под честное слово? Стараясь увести разговор, он спросил совершенно о другом:
– А что случилось?
Но следователь не ответил на его вопрос. Взорвавшись, он заревел медведем:
– Куда золото спрятал?
– Какое золото? – испугался Андрей.
– Какое золото? Которое ты взял в складе!
– Не брал я никакого золота! – едва выговаривая слова, оправдывался Андрей.
– Не брал, говоришь?! Что ж, хорошо! Не хочешь говорить здесь – поговорим в другом месте! Собирайся! Поехали!
После этой фразы Леха повалился с табурета. Его подхватили милиционеры и потащили на улицу. В углу запричитала, заголосила мать. Отец, не говоря ни слова, с побелевшим лицом присел на пол.
Андрей встал и попытался улыбнуться:
– Ну что ты, мама! Все будет хорошо, разберемся. Я же никакого золота не брал. Поедем, поговорим, а к вечеру я приеду.
– Конечно, разберемся. Если ты не виноват – приедешь домой, – холодно проговорил следователь и, взяв Андрея под руку, скомандовал: – На выход!
Повинуясь, он вышел на крыльцо. Два милиционера шли за ним, а те милиционеры, что вели Леху, уже стояли в ограде и закидывали за спины карабины.
И тут произошло самое невероятное и бесполезное событие. Перепуганный Леха, не помня себя, с резким, пронзительным визгом оттолкнул сопровождающих и, прыгнув с места, побежал к огорода. Растерявшиеся милиционеры даже не могли понять, что произошло. Но следователь, по всей вероятности, был намного опытнее своих подчиненных.
– Стой! – заорал он, но, понимая, что обезумевший Леха не подчинится его команде, рявкнул еще грознее: – Стреляй!
Опомнившиеся милиционеры спаренно клацнули затворами и привычно вскинули карабины к плечу. Андрей понял, что сейчас произойдет непоправимое. Что есть силы он оттолкнулся и прыгнул с крыльца на прицелившихся милиционеров.
Все трое повалились на землю. Сливаясь в гром, дуплетом рявкнули стволы карабинов. Вольные слепые пули со стоном ушли в небо. Как парализованный упал в картошку спасенный Леха.
На Андрея сзади сразу же навалились, заломили руки, склонили до земли. Вскочивший милиционер, коротко замахнувшись, нанес удар прикладом. Удар пришелся между лопаток, боль разорвала тело на части. Теряя сознание, он слышал возбужденный голос следователя:
– Хо-хо, милок! Попытка к бегству...
ГЛАВА 18
Если бы кто мог знать, что происходило в возмущенно-бушующей душе Татьяны после того, как она увидела на ногах Маши злосчастные туфли! Невозможно передать чувства, умело скрываемые под маской лицемерия, готовые вот-вот выплеснуться наружу, предвещая неотвратимую беда. Не описать размеры и накал дьявольской чаши, наполненной кипящим злом, которая едва сдерживала волну мести, испепеляющей все и вся на своем пути!
«Как так могло случиться? – в бешенстве рассуждала Татьяна. – Меня, красивую, привлекательную, Андрей отверг, а какую-то невзрачную, мелкую, конопатую Машку полюбил! Мой Андрей... Он должен быть моим!.. Как она могла перейти мне дорогу?.. Приворожила! Точно, приворожила! Колдовка! Охмурила, присушила... А он-то и понять ничего не может. Не видит, глупый. И еще такие дорогие подарки дарит! Да если бы не Машка, эти туфли были бы моими, он подарил бы их мне! Я не позволю, чтобы она их носила на моих глазах! Туфли мои! Мои!!!»
Недолго «подруженька» выдумывала план коварной мести. Она решила своровать туфли... Для чего? Татьяна и сама не ответила бы на этот вопрос. Носить их не могла, слишком явным был бы факт воровства. «Спрячу туфельки где-нибудь в укромном месте и буду иногда любоваться», – думала Татьяна и улыбалась пустой улыбкой.
Совершить кражу для Татьяны – не проблема, она прекрасно знала, где находятся туфли. Вопрос был в другом. Когда, в какое время совершить кражу, если в доме подруги постоянно находятся люди?
Однако жаркий июль обещал Татьяне исполнения намеченного плана. Родители Маши, как и многие жители Чибижека, держали корову и много времени проводили в полях на заготовке сена. На обыкновенный будний день и было рассчитано совершение кражи. Татьяне оставалось только обеспечить себе алиби, поэтому в намеченный день она напросилась Маше в помощницы на уборку сена, что случалось в очень редких случаях и вызвало некоторое удивление у родителей Маши.
В этот день Татьяна проснулась раньше обычного. Она была возбуждена, хотя старалась казаться спокойной, вызвалась приготовить завтрак. Из кухни Татьяна прекрасно видела дом Маши, который стоял в какой-то сотне метров.
Прошло немало времени, прежде чем Татьяна дождалась своего. Вооружившись граблями, вилами, веревками и другой утварью, необходимой на покосе, семья Маши вышла из ворот дома и направилась по пустеющей улице поселка. Стараясь избежать взгляда Маши, смотрящей на окно ее дома, Татьяна спряталась. Она знала, что Маша ждала ее. Пусть Маша думает, что она еще спит или просто не хочет участвовать в уборке сена. Недолго постояв, Маша пошла за родителями.
Татьяна облегченно вздохнула и как рысь злобно прищурила глаза. Дом Маши был пуст. Татьяна поспешила на улицу.
– Ты куда это побежала? – в удивлении воскликнула мать.
– К Маше на покос!
– Свое сено лежит, а ты людям помогаешь!
– Если лежит, то не убежит! – огрызнулась дочь.
У калитки Татьяна осмотрелась. На дороге – никого. Весь народ либо на работе, либо на покосе. Лучшего момента для своего «дела» не придумать.
До дома Маши – сто тридцать шагов. Татьяна считала их всегда, когда ходила к подруге. Это расстояние она проходила за минуту или меньше. Сейчас это расстояние показалось необычно длинным. Казалось, что из окон соседских домов на нее смотрят люди и, показывая пальцами, приговаривают: «Смотри, кто идет! Татьяна!»
Но пугливые домыслы девушки были напрасны. Сколько бы она ни косила взглядом своих бегающих глаз, так никого и не увидела. Лишь около дома Маши озиравшаяся воровка заметила, что на пригорке за огородами двое бородатых, грязных старателей крутили вороток.
Холодея всем своим – в этот момент «заячьим» – существом, девушка открыла калитку и быстро прошла к невысокому крыльцу. Как было заведено с незапамятных времен, на дверях дома, заменяя замок, на ушко запора была накинута простая щеколда – в доме никого нет.
Еще раз, осмотревшись по сторонам и убедившись в отсутствии посторонних глаз, Татьяна толкнула дверь. Щеколда легко упала с ушка. Не задерживаясь ни на секунду, Татьяна быстро прошла в спальню и, нагнувшись над Машиной кроватью, вытянула небольшой деревянный чемодан. Знакомо щелкнули металлические бляшки, и в руках воровки оказался предмет ее вожделения.
До этого момента действия Татьяны были хладнокровны, точны и расчетливы. Но как только в ее руках оказались туфли, пальцы мелко задрожали, а глаза испуганно забегали по сторонам. Однако Татьяна волновалась напрасно. Все так же ритмично тикали на стене часы, на окне роились мухи, серая кошка, единожды взглянув, зевнула белоснежными клыками и, свернувшись в калач, продолжала свой сон на кровати Маши.
Убедившись, что все идет хорошо, воровка вытащила из-под сарафана тряпку, завернула в нее туфли и затолкала под свою пышную грудь. Посмотревшись в настенное зеркало, девушка удовлетворенно хмыкнула. Хорошо иметь такие формы: и парни клюют, как ненормальные, и спрятать можно что угодно. Вот, к примеру, сейчас проходить по улице – никакой встречный-поперечный не догадается, что у нее находится под сарафаном.
Но время торопило. Татьяна пнула чемодан ногой. Тот с глухим треском залетел обратно под кровать. Фартовая воровка поспешно шагнула к двери, взялась за ручку и уже хотела переступить порог, как вдруг сзади раздался звонкий детский голосок:
– Далеко собралась?
Татьяна едва не упала. Повернувшись на неожиданный голос, с видом насмерть перепуганной, побитой собаки обмерла от ужаса. Из-за шторки с полутораметровой высоты русской печи на нее смотрело торжествующее, язвительное и хитроватое личико Наташки. Будто сплетенный кожаный бич с картечиной на конце огрел Татьяну!
– А я-то все видела! Всем расскажу, что ты туфли украла! Пусть все знают, какая ты!
Татьяна молчала. В тот момент она не могла не только что-либо ответить, но и о чем-то думать. Это был конец! Сердце битым рябчиком то замирало, то трепыхалось в груди.
А Наташка проворно спрыгнула с печки и, подбоченясь, зашлепала босой ступней по дощатому полу:
– А ну, положи туфельки на место!
Эти слова подействовали на Татьяну отрезвляюще. Воровка быстро пришла в себя. В голове заметались хаотичные мысли.
Что делать? Она была поймана на месте преступления. Но Татьяна не привыкла, чтобы ее унижали, а тем более какая-то девчонка. В душе строптивой девицы привычно вспыхнула искра злобы. С каждым мгновением она разгоралась, пока не превратилась в бушующее пламя, пожар безумной, безудержной ярости, затмевающей разум. Татьяна припомнила все шалости, проказы и оскорбления, нанесенные девочкой.
А Наташка, даже не представляя, что творится в душе Татьяны, продолжала подливать масла в огонь:
– Вот, оказывается, какая ты на самом деле! Ты не только хотела нас медведице скормить, но ты еще и воровка! Ну, теперь-то о твоем воровстве узнает вся деревня!..
Последние слова совсем лишили Татьяну разума. Уже не слушая девочку, ослепленная яростью, ничего не понимая и не контролируя себя, она бросилась в угол. Там, на беду и несчастье, стоял остро наточенный топор...
Молниеносный дугообразный удар обрушился на девочку. Пытаясь защититься, она инстинктивно подняла руку. Смертельное и холодное орудие убийства беззвучно легло на подставленную ладонь. Хрупкие пальчики горохом посыпались на пол.
Душераздирающий крик заглушил все звуки на свете. Наташка поняла, что происходит! Она не просила пощады, не говорила каких-то предсмертных слов. В последние мгновения своей жизни, цепляясь за рвущуюся ниточку, она просто пыталась хоть как-то уклониться, убежать от того, что зависло над ней черным покрывалом. Очередной удар топора навсегда разорвал ту нить, что еще связывала ребенка со счастливым, безмятежным детством, царством праздника человеческой жизни, радостью и существующим миром.
Бездыханное тело мягко упало под ноги убийцы. Татьяна, озверев от крови, тюкала и тюкала по окровавленной массе.
Осознав произошедшее и возвращаясь к действительности, убийца остановилась и холодно посмотрела на содеянное. В глазах не было раскаяния, а в черной душе не было ни страха, ни жалости, ни сострадания.
Татьяна не стремилась к тщательному уничтожению следов преступления. Недолго подумав, она открыла половницу и пинком столкнула труп в подполье, туда же бросила топор и покрытые багряным месивом половики. Затем, набрав воды из кадушки, вымыла пол. После непродолжительной «приборки» злодейка тщательно вымыла под умывальником руки, лицо, шею и влажной тряпкой стерла с одежды еще не успевшие высохнуть капельки крови.
После всего этого, довольно осмотрев себя в зеркало, Татьяна надменно улыбнулась и вышла из дома. Снова накинула на дверное ушко металлическую щеколда, осмотрелась и, поправив спрятанные от чужих глаз туфли, поспешила по пустой улице.
Погруженная в собственные думы, она не заметила, как за ее походкой наблюдали две пары внимательных глаз старателей-бородачей. Пуская густой дым табака, они заинтересованно смотрели на статную девушку.
– Хороша девка! Ладная!
– Да уж. Таких поискать надо!
– А чего это они там кричали? – указывая на дом, спросил первый. – А кто знает? Молодежь... Веселятся, играются. Делать нечего... – равнодушно ответил второй и, бросив на землю дымящийся окурок, скомандовал: – Ну что? Покурили? За работу!
Как чутко материнское сердце чувствует боль своих детей, с каким состраданием и тревогой в душе мать переживает изменения в жизни своих чад, как может знать, что беда уже близко? Почему вдруг совершенно неожиданно с гнетущим томлением начинает болеть душа родителя за свою кровинушку?
На подобные вопросы нет ответа. Никто не может растолковать суть происхождения связующей нити матери и ребенка.
В тот день болело сердце матери Наташки, ныла и волновалась душа в ожидании чего-то необъяснимого, происходившего или уже происшедшего где-то и с кем-то. На первый взгляд, для беспокойства не было никаких причин. Наташка не единожды оставалась домовничать и с наказами родителей справлялась хорошо. Однако женщина, не находя себе места, подолгу задерживая взгляд своих печальных глаз на раскинувшемся под горой поселке, тяжело вздыхала, как будто ей не хватало воздуха.
– Мама! Что с тобой? – спрашивала Маша, взволнованная состоянием матери.
– Да не знаю... – в растерянности отвечала женщина. – Знобит что-то да сердце болит...
С неожиданным появлением на покосе Татьяны тревога женщины возросла еще больше. Удивившись необычайному рвению и подозрительной словоохотливости подруги Маши, она задала девушке несколько вопросов:
– Таня, ты к нам домой заходила?
– Нет, – дрогнувшим, испуганным голосом ответила Татьяна и быстро увела свой взгляд в сторону.
– Чем там Наташка занимается? – спрашивала у девушки женщина, а сама не переставала смотреть в сторону поселка.
– А чем ей заниматься? Играет с подружками, веселится. Когда я пошла на покос, то слышала, как они хохотали у вас в ограде, – поспешно переворачивая подсыхающее сено, отвечала Татьяна.
И тут ей на ум пришла неожиданная мысль, которая могла еще больше подтвердить ее непричастность к убийству.
– А что за мужики к вам сегодня приходили? – стараясь казаться равнодушной, громко, чтобы слышали все, спросила она у Маши.
– Какие мужики? – испуганно спросила мать.
– Я не знаю. Я в окно видела, что к вам заходили какие-то бородачи... наверное, старатели...
– Сколько их было? – удивившись, спросил отец.
– Двое. А может, трое – я точно не помню, – наигранно пожав плечами, ответила Татьяна.
– А давно они заходили? – похолодевшим голосом спросила мать.
– Да нет, недавно. Я думала, что вы еще дома были, – отчаянно врала убийца. – Они зашли к вам в ограду. Их долго не было, минут тридцать. А потом они выскочили за ворота и побежали...
– Куда побежали? – побледнела лицом мать и приложила к груди свои дрожавшие руки.
– Ну, туда, по улице... В сторону Понуры... – несколько замешкавшись, торопливо, сбиваясь, продолжала Татьяна.
Но женщина уже не слышала ее последних слов. Молча, бросив грабли, она развернулась и пошла под гору. Чем ближе к дому подходила обеспокоенная мать, тем медленнее и неувереннее были ее шаги. С каждой сотней метров все острее росло беспокойство и тревога.
В ограде дома никого. Все тихо и спокойно. Дверь дома на щеколде. В доме тишина. Только едва слышно, каким-то предупреждающим набатом тикают часы. Женщина позвала дочь, заглянула в комнаты – никого. Лишь под столом, гневно сверкая зелеными глазами, принюхиваясь к полу, грозно воет кошка. В доме, на кухне, как всегда, чистота и порядок.
Мать хотела выйти на улицу, но тут неожиданно для себя отметила, что в кухне чего-то не хватает. Остановившись, какое-то время осматривалась, пока, наконец, не поняла, что в доме отсутствуют домотканые половики.
«Что же это? Что, Наташка полы вымыла? – в изумлении подумала женщина. – Но ведь Маша вчера вечером...»
Сердце екнуло, опустилось. Руки ослабли, ноги подкосились. Плохо владея слабеющим телом, она присела на табурет и в состоянии подавленности, отрешенности стала смотреть под стол, где сидела кошка. Она смотрела, но не видела кошку, потому что, находясь на грани ужаса, пытаясь оттолкнуть парализующую мысль, старалась рассмотреть то, что лежало перед оскалившейся мордочкой животного, – четыре небольших «гвоздика», как будто специально аккуратно уложенных рядом и покрывшихся несвоевременной, изъедающей ржавчиной.
Женщина смотрела на эти гвоздики очень долго. Она уже поняла, что это совсем не то, о чем она думала раньше. Мать поняла, что это маленькие, ласковые, нежные, чуткие пальчики Наташки...
Обмякшее тело матери рухнуло на пол...
ГЛАВА 19
Петропавловский прииск погрузился в объятия летнего вечера. Прозрачно-голубое, бесконечное небо опрокинулось над бездонным озером. Ярко-красное самородное солнце озолотило крутолобые горы прощальными лучами. Замерли лапы хвойных деревьев. Строгие кедры в благодарность за прожитый день распушили лохматые кудри-ветви. Предвещая хорошую погода, вытянули к зениту колкие лапы-руки ракетообразные ели. Раздухмянились смолистым запахом пышные пихты.
Где-то внизу у поворота разговаривает с камнями порожистая речка. Разгоняя комаров и прочую кровососущую нечисть, из дымокуров, разведенных коногонами, валит густой и едкий дым. Несколько вьючных лошадей, сгрудившись у дымарей, склонили понурые головы к влажной земле.
Устав от продолжительного трудового дня, примолк таежный прииск. Забросив утомительную, однообразную работу, разошлись по приземистым баракам и землянкам бородатые, угрюмые старатели. Не слышно голосов, собачьего лая, храпа лошадей и прочих звуков.
Но вот, нарушая спокойствие, в крайнем от реки бараке хлопнула дверь. На невысокое крыльцо вышел Могильников Сашка – Могила, замахал руками, разгоняя насевших комаров, и поспешил к дымокурам. Добавив в каждый из костров по небольшой охапке темно-зеленого мха, он подошел к стреноженным лошадям, проверил путы на ногах вожака и, довольно похлопав его по шее, пошел обратно в барак.
В длинном, просторном не по-таежному, низком бараке было сумеречно. Два небольших, врезанных между кедровыми накатами окна пропускали свет с улицы. В одно из них, выходившее на восток, застекленное – признак надвигающейся на тайгу цивилизации, – были хорошо видны ярко-золотистые краски вечера. В другое, выходившее на запад, сквозь мутный мочевой пузырь сохатого едва пробивался серый свет. Помещение густо заполнил едкий табачный дым, убивающий нудных комаров. На взгляд Саши, в подобных условиях не мог выжить не только комар, но и не курящий, не знающий старательского быта человек. Однако, следуя этикету таежного человека, Саша сел на свободное место на нарах и неторопливо, стараясь подражать хозяевам прииска, стал сворачивать козью ножку. В бараке висела напряженная, гнетущая тишина. Десять пар строгих глаз старателей в ожидании смотрели на Сашку, молча обдумывая страшные новости.
Неторопливо прикурив, Могила глубоко затянулся дымом и в пятый раз рассказал о случившемся в Чибижеке. Подробно, как будто он находился рядом, Сашка описал сцену ареста Андрея и Лехи. Взволнованно посматривая на блестящие глаза мужиков, он понижал голос до шепота, когда речь доходила до момента препровождения арестованных из Артемовска в Минусинск. Потом, выдержав необходимую паузу, Сашка с горечью рассказывал об убийстве девочки и о слухах, что будоражили приисковый поселок. Мужики молчали. Никто не верил, что Андрей и Леха украли со склада килограмм золота. Более того, никто даже не допускал мысли о том, что парни могли решиться на подобный поступок. Старатели знали, что ни Андрей, ни Леха не были способны на воровство. И Андрей, и Леха были людьми тайги, с простыми, открытыми характерами. Такие люди никогда не берут чужого, они сами готовы поделиться последним, что у них есть. Тем более мужикам не верили, что на краденое золото Андрей якобы купил своей девушке подарок. Этот факт был явно неправдоподобен. Человек, совершивший кражу такого масштаба, никогда не будет рассыпать крупинки благородного металла направо и налево, а спрячет украденное золото и сохранит его до лучших времен. Но были неоспоримые факты. Андрей заходил в склад. Один. После него исчезло золото. Этим все сказано.
После рассказа Сашки мужики вспомнили в мелочах события последних десяти дней. Наверное, все началось с того памятного вечера, когда Андрей и Леха привезли на прииск продукты. Это было связано с грандиозной гулянкой, а такие памятные ночи старателям запоминаются надолго. Но никто не видел, когда Андрей ходил в склад и заходил ли вообще. Сашка Могила говорит, что Андрей сам признался, что был в складе. Однако от золота отказывается. Слово Андрея – гранит! Он не врет. Если парень сказал, что не брал, значит, так и есть. Мужики верят этому, но поверят ли там, наверху? Через несколько дней после обоза из поселка пришел отряд конной милиции за золотом. Так было всегда. Старатели знали, что золото по приискам собирается один раз в две недели. Назначенный день сбора и вывоза отмытого золота из Петропавловского прииска приходился на вторник. В среду вечером совершенно неожиданно из Чибижека вновь пришел отряд конной милиции и арестовал Михалыча, Кузьмича, часовых Тимоху и Витьку. Временным управляющим прииском был назначен полномочный, а охранять склад стали два незнакомых милиционера.
Попытка выведать у часовых причину ареста Михалыча и Кузьмича не удалась. Грубым, молчаливым, скрытным оказался и новый управляющий. Выяснить ситуацию старатели попытались у милиционеров, охранявших склад, но те предупреждающе клацали затворами карабинов, не подпуская старателей к себе ближе чем на пятнадцать метров.
«Значит, дело слишком серьезно. Но что же могло произойти?» – угрюмо думали старатели, теряясь в страшных догадках. И предчувствия их не обманули. Сегодня Могила привез страшную весть, которая поразила даже самых бывалых мужиков, повидавших в своей жизни все, что только может преподнести жизнь.
Однако среди старателей находился тот, кто знал нечто большее, кто владел некоторыми фактами, считался старшим, кто имел свое веское слово, кого беспрекословно слушались и кому подчинялись все золотари, включая управляющего прииском Михалыча, кто был мудр в своих решениях и справедлив в действиях.
Семеныч сидел у входа в барак на своем излюбленном месте, на небольшой кедровой чурке, заменяющей стул. Молча вслушиваясь в переговоры мужиков, Рось неторопливо потягивал из своей берестяной кружки терпкий смородиновый чай. Иногда он внимательно смотрел на говорившего и шумно вздыхал. Когда чай закончился, Рось медленно поднялся, подошел к двери, открыл ее и выплеснул на улицу распаренные листья смородины. Затем, вернувшись, поставил кружку на стол и, с тяжелым вздохом присев обратно на чурку, испытывая терпение мужиков, полез в карман за табаком.
– Семеныч! Ну а что скажешь ты? – раздался из угла барака голос Гришки Сохатого.
– О чем говорить? – неторопливо насыпая на бумажку табак, спросил Рось.
– Как о чем?! Как ты думаешь, брали парни золото или нет?
– Брали парни золото или нет – я не ведаю. Заходили в склад или нет – не видел. А вот то, что они могли украсть золото, меня берут сомнения. Они никак не могли взять то, что они не клали.
Рось глубоко затянулся дымом, как бы настраивая старателей на разговор, посмотрел на сидящих и начал говорить:
– В то утро я встал, когда солнце уже показалось над перевалом. Наверное, выпил лишнего. Но все равно оказалось, что я проснулся первым, так как весь прииск еще спал. Вышел, значит, я на улицу из барака, стал костер заправлять, захотелось чайку испить. Хоть и голова чумная, а костер запалил, взял котелок и пошел на реку за водой. Иду, значит, случаем глянул в сторону склада, а там что-то на елке белеет. Стало, значит, мне интересно. Кликнул
