Текст книги "Теология. Введение в богословские дисциплины"

Автор книги: Владимир Шохин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

Лекция 7
Христианские догматы и философский дискурс

Уникальность христианства как «догматической» религии. Отсутствие церковности как основного «формального» параметра христианских догматов во всех остальных религиях [Лекция 2.3]. Значительно меньшая консистенция сверхразумности как «материального» параметра догматов в основоположениях других религий. Ислам: обсуждение основных вероучительных проблем (вопрос о предопределении или об атрибутах Божества) и принципов (Бог справедлив, воздает праведным, наказует грешников и т. д.) в истории калама (с VIII в.), относящихся скорее к области «рациональной теологии» [см. Лекция 3.3], чем к сверхразумным истинам, подобным учению о Св. Троице [Лекция 6.2]. Буддизм: сознательное отрицание веры в Бога, которая «замещается» в махаяне философическими спекуляциями в духе панэнтеизма; рационально-умозрительный характер трех «аксиом» всех буддийских школ в виде положений о всеобщности страдания, преходящести всего сущего и отсутствии «я». Индуизм: совместимость в рамках даже традиционализма взаимоисключающих мировоззрений (от квазитеизма до «атеизма»)[121]121
  Квазитеизмом можно назвать даже такие концепции индийской философской мысли, исходящие из участия в мире демиурга-Ишвары, которые были наиболее близки европейскому теизму (ср. восемь доказательств бытия Божия у Удаяны (X в.) в «Ньяякусуманджали») по той причине, что индуизм не знал творения из ничего и Ишвара в своей деятельности в мире вынужден считаться с анонимным, безначальным и автономным законом кармы (иногда выступая в качестве его «диспетчера»). Об «атеизме», наиболее однозначно сформулированном в философии санкхьи и мимансы, отрицавших деятельность Ишвары, следует говорить «в кавычках», так как существование богов не отрицалось и в них, хотя им придавался совершенно незначительный онтологический статус.


[Закрыть] при аналогах буддийским, чисто рационально-умозрительным доктринам в некоторых философских школах[122]122
  Так, в школе санкхья, специфически близкой буддизму, была сформулирована система 60 предметов учения, отделяющих ее от других мировоззренческих систем, из которых 9 относятся к онтологическим характеристикам взаимодействия двух первоначал мира – первоматерии Пракрити и сознания Пуруши, один – к телесному существованию индивида после достижения «освободительного знания», а 50 складываются из исчисления разновидностей состояний сознания.


[Закрыть]. Стратификация в буддизме и адвайта-веданте двух уровней истины – «практической» и конечной – как антипод догматического сознания.

Возможность «законного гражданства» философской рациональности в сверхразумном царстве христианских догматов – постоянная проблема христианской рефлексии. Две экстремальных тенденции (в теории и на практике) и сбалансированные способы ее решения в истории церкви[123]123
  Подробнее в связи с дальнейшим материалом настоящей лекции: Шохин В.К. Христианские догматы и философская рациональность: конфронтация или синергия? // IX Рождественские образовательные чтения. Богословие и философия: аспекты диалога. Сборник докладов конференции (25.01.2001, Институт философии РАН). М., 2001. c. 185–223.


[Закрыть].

7.1.

Основные исторические вехи пересмотра догматов с целью «рационализации» христианства.

Первые значительные ересиархи Павел Самосатский и Савеллий (III в. по Р.Х.): попытки упростить сверхразумное основоположение всей христианской веры – учения о Св. Троице, основываясь на философических соображениях (путем «разложения» Второй Ипостаси на Логос и Иисуса-пророка у Павла и путем «снятия» самих ипостасных различий в едином Божественном Анониме, принимающем поочередно три «личины» у Савеллия). Арий (IV в.): отказ ради избавления от «бремени сверхразумности» от божественности Второй Ипостаси; его младший современник Македоний: отказ от божественности Третьей Ипостаси. Несторий (V в.): разделение ради «рационализации» Боговоплощения единой Личности Богочеловека на две (ср. Павел Самосатский). Основатели монофизитства Евтихий и Диоскор: Иисусу Христу достаточно иметь одну божественную природу (человеческая – фактически мнимая). Кир, епископ Фазисский, и Сергий, патриарх Константинопольский (VII в.): Иисусу Христу достаточно иметь одну божественную энергию и волю. Богословы императора Льва III Исавра (717–741): трактовка почитания икон как идолопоклонства. Сигер Брабантский (ок. 1240–1282), а затем падуанские аверроисты и Помпонацци: догматы (о творении мира, личном бессмертии и другие) относятся лишь к уровню образно-символической, но не философской истины (ср. стратификации истины в буддизме и адвайта-веданте – 7.0).

Ренессанс и Новое время: оформление целой концепции «естественной религии», призванной заместить традиционную религию Откровения. Критерий религиозной истины – то, что позволяет или, соответственно, не позволяет считать истинным «естественный разум». Два типа отрицания догматов: непосредственное и допущение их в качестве основоположений «религии для масс». М. Сервет (+ 1553) и другие антитринитарии: проект «восстановления христианства» через трактовку Ипостасей лишь как способов «самовозвещения» и «самосообщения» Божества (попытка вернуть «неразумное» триалогическое единобожие к более понятному «монологическому» в духе Савеллия). Ж. Боден в «Беседе семерых о сокровенных тайнах возвышенных вещей» (1593): выделение «разумного минимума веры» в виде допущения существования Бога, бессмертия души и посмертного воздаяния и «вынесения за скобки» всех прочих вероучительных положений. Г. Чербери в «Трактате об истине» (1624), первом документе деизма: отказ от догматов Боговоплощения, Искупления и Воскресения; Бог как лишь Высшее Существо, почитать которое необходимо ради утверждения нравственности (подобная «экономная вера» – начальная форма человеческой религии). Ч. Блаунт в «Кратком изложении религии деистов» (1693): отрицание сверхразумного как определяющее содержание деистической религии. Дж. Э. Коллинз в «Рассуждении о свободомыслии» (1713): та же критика догматов с позиций усредненной рассудочности как доктрина «секты свободомыслящих» (термин впервые провозглашен в трактате). Дальнейшая эволюция «естественной религии» в XVIII в.

Полиморфизм «осовременивания» христианства за счет догматического сознания в XX в. Т. де Шарден: радикальная «модернизация» догмата о творении; А. Уайтхед, Ч. Хартсхорн, Дж. Кобб: облегчение для восприятия «прогрессивно мыслящего интеллектуала» учения о Боге – как лишь динамическом корреляте мира, но не трансцендентном первоначале. Проявления «адогматического христианства» в современной западной академической теологии[124]124
  Декан теологического факультета или заведующий соответствующей кафедрой, особенно если он много публикуется и цитируется, считает вполне возможным строить на основании своих личных философских представлений собственную экклезиологию, христологию, пневматологию и даже триадологию, хорошо разбираясь во взаимоотношениях Трех Лиц (в которые, как ему представляется, он имеет доступ беспрепятственный) и создавая впечатление, что почти вся двухтысячелетняя история христианского богопознания имеет для его выкладок не более, чем «факультативное» значение.


[Закрыть]. Так называемый суперэкуменизм (движение, стремящемся к унификации не только христианских конфессий, но и мировых религий во имя так называемого диалога религий): отрицание самой значимости христианских догматов ради «расширения» религиозного мышления человека XX века. Основные претензии к догматам основных теоретиков «суперэкуменизма» или «радикального плюрализма» (Дж. Хик, Ж. Миле, Л. Ричард, П. Ниттер, Г. Каурд и другие): (1) догматы – реликт средневекового мышления, препятствующий свободе мысли; (2) догматы – выражение установки на традиционный христианский универсализм, препятствующий плюрализму как основному вектору нового религиозного сознания и «религии будущего»; (3) догматы – шторы, затеняющие единство мировых религий, которое состоит в едином мистическом и этическом опыте, и потому только разделяющие религии, препятствуя глобализации как основному вектору нового религиозного сознания и (все той же) «религии будущего».

Общие логические сложности в религиозной критике догматов у «рационалистов». Конкретные противоречия с рациональностью у «суперэкуменистов» и реальные последствия их «философии религии» для современного христианства (как актуальные предметы внимания христианской апологетики – [см. Лекция 5.2]).

7.2.

Основные вехи отвержения философской рациональности ради «чистоты догматов» начиная с первых веков христианства по настоящее время.

Период первых апологетов. Сириец Татиан (середина II в.) и его «Речь против эллинов»: критика «аристократизма» греческой философии, особенно аристотелевской. Последователь Татиана месопотамец Теофил в «Трех книгах Автолику»: греческая философия – безбожие даже у Сократа, Платона и их последователей. Концепция «благочестивого» отрицания философии у Тертуллиана (II–III вв.) в контексте критики культуры: чем душа «естественнее», тем ближе она к Богу, а чем более «образуется» в школах и библиотеках, тем меньше у нее шансов отражать истину; философия не только бесполезна для богопознания, но и вредна; философия (как и занятия ею) – мать всех ересей; христианам после Христа нет нужды в «любознательности», после Евангелия – в каких-либо исследованиях. Общий вывод: «Что общего у Афин и Иерусалима, у Академии и Церкви?!..» (О еретических возражениях 7).

«Высокое средневековье» – единичные прецеденты радикального отрицания философии в эпоху господства христианизированного аристотелизма. Петр Дамиани (1007–1072): принижение диалектики, идея о том, что Божественное всемогущество (способное отменить даже события прошлого) принципиально ограничивает возможности применения разума; Манегольд из Лаутенбаха (+ 1103): отрицание целесообразности изучения логики.

Новое время. М. Лютер: разум слеп по природе своей к вещам божественным, благодаря чему «рассуждения разума» бесполезны для богопознания, должного основываться на одной Библии. Аналогичные позиции в первом издании «Общих положений теологических предметов» (1521) первого протестантского богослова Ф. Меланхтона[125]125
  В последующих изданиях этой первой системы лютеранской теологии его позиция по отношению к разуму в богословии смягчается.


[Закрыть]. Католический богослов Янсений (XVII в.): пелагианская ересь восходит к Аристотелю, искажения истинного вероучения – к философии в целом. Британские фидеисты XVII в.: все в христианстве является «непостижимым», и потому для философии здесь места нет. Единичные протесты против постепенной «схоластизации» немецкого протестантизма. Ф. Шпенер и другие пиетисты: философия несовместима с благочестием. С. Киркегор: «христианство не дело познания», «христианство и философия не допускают сочетания»[126]126
  Kierkegaard S. Tagebücher. Bd. I. München, 1953. S. 52.


[Закрыть]. Отчасти протестантская «неоортодоксия» XX в. (К. Барт и другие): между Богом и миром «глобальный разрыв», и философская рациональность к богословию малонеприменима.

«Тертуллиановские» тенденции в русской религиозной мысли. Старец Филофей, создатель «теории» Москва – Третий Рим; иерусалимский патриарх Досифей в России (1690-е годы): «довольна бо православная вера ко спасению и не подобает верным прельщатися чрез философию и суетную прелесть»[127]127
  Цит. по: Введенский А.И., Лосев А.Ф., Радлов Э.Л, Шпет Р.Р. Очерки истории русской философии. / Сост., вступит. статья, примеч. Б.В. Емельянова, К.Н. Любутина. Свердловск, 1991. c. 235.


[Закрыть]. Востребованность «тертуллиановской» аргументации во время официального разгрома философии в 1820-е годы в российских университетах. Более тонкая борьба с разумом: И.В. Киреевский и его «догмат» о том, что положительное и живое познание возможно лишь посредством избавления от «логического ига» формальной абстрактности. Окончательное избавление от этого «ига» у о. П. Флоренского в «Столпе и утверждении истины» (1914), задуманном как «живой религиозный опыт как единственный законный способ познания догматов»[128]128
  Флоренский П.А. Сочинения. Т. 1. Столп и утверждение истины (I). М., 1990. c. 3.


[Закрыть]. Рассудок как греховный разум, который, оставив закон божественный, подчинился закону плотскому: формальный закон тождества замыкает его в конечности и статике, закон достаточного основания «размыкает» в дурной бесконечности, тогда как сама Св. Троица обеспечивает беспрепятственный «софийный» вход в бесконечность актуальную[129]129
  Там же. c. 488.


[Закрыть] (через переход от «дискурсивной интуиции» к… «интуитивной дискурсии»[130]130
  Там же. c. 43.


[Закрыть]). «Тертуллиановские» установки у Л. Шестова и евразийцев (ср. перевернуто татиановские и феофиловские у X. Яннараса[131]131
  Х. Яннарас неоднократно писал о падшем состоянии всей западной цивилизации вследствие глобального «грехопадения» мысли, совершившегося уже в богословии Августина и завершившегося в схоластике, которому он противопоставлял неповрежденность греческого духа. См., в частности: Яннарас X. Вера Церкви. Введение в православное богословие. М., 1992. c. 217, 225–228.


[Закрыть]). Распространенные современные установки: разум – источник заблуждения, сердце – единственный и безгрешный «орган истины»; ставшие общим местом разоблачения «школьного богословия» и противопоставление ему «опытного»; радикальные противопоставления западному философскому рационализму русской философии как «философии сердца», «соборного разума», «синтеза» и «преображения» (фактически приравнивается все к тому же «опытному богословию»).

Общая несостоятельность антирациональности с точки зрения христианства[132]132
  Если в самом Евангелии о самом Богооткровении сказано: Исследуйте писания (Иоанн 5:39), то, очевидно, что и догматы Церкви вряд ли могут быть вполне выведены за сферу применимости разума.


[Закрыть]. Диалектика неизменной сопряженности антирационализма с уклонением в ересь, архетип которой – аполлинаризм[133]133
  Ересь Аполлинария Лаодикийского (IV в.), согласно которой Христос в Вочеловечении не «воспринял» человеческий разум; осуждена на двух поместных соборах 381 и 382 гг.


[Закрыть] (результаты прямо противоположные предполагаемым).

7.3.

Отсутствие альтернативности догматического сознания и рациональности – из несостоятельности рассмотренных опытов их конфронтации и системного определения самих догматов [Лекция 6.1]. Философский разум как источник осознания самой сверхразумности догматов и собственных границ. Различение рационализма и рациональности как способ разрешения антиномии веры и разума.

Две архетипические модели соотношения философии и истин Откровения у Климента Александрийского: 1) «вертикальная» – изучение философии как ступень к высшему познанию (подобно тому, как изучение «обычных наук – ступень к изучению философии») – точное выражение формулы «философия – служанка богословия» (Строматы 1.15) [см. Лекции 2.2, 5.1]; 2) «горизонтальная» – сферы философия и Откровения параллельны, так как первая изучает «имена», вторая – сами «вещи» (Строматы 6.1). Свт. Василий Великий (Слово 22): приблизительное совмещение обоих подходов[134]134
  См.: Творения иже во святых отца нашего Василия Великого Архиепископа Кесарии Каппадокийския. Ч. IV. М., 1993. c. 346–347.


[Закрыть]. Гонорий Августодунский (1075/80-1156) и Гуго Сен-Викторский (ок. 1096–1141) – разработка первого подхода, Гильберт Порретанский (1075/80-1154), Гильом Овернский (1180/90-1249) – разработка второго. Альберт Великий (1193 или 1206/7-1280): философские истины и христианские догматы не могут быть в конфликте, так как опираются на различные источники знания (и уровни разума)[135]135
  Подробнее о средневековых позициях по этому вопросу: Шишков А.М. Философия как служанка теологии: удался ли схоластический эксперимент? // Рождественские чтения 2000. Христианство и философия. М., 2000. c. 59–73.


[Закрыть].

Три модуса исторически документированной синергичности догматического сознания и философского дискурса: диалектический (начиная с полемики пресвитера Малхиона с Павлом Самосатским), концептуалистический (начиная с введения термина «единосущный» и различения Природы и Лиц в эпоху первых Вселенских Соборов), метафизический (дифференциация сущности и энергий у свт. Григория Паламы). Некоторые другие перспективы философско-догматической синергийности – модусы критический и «эвристический»[136]136
  Под критическим здесь подразумеваются философские ресурсы отличения от догматов псевдодогматов, под «эвристическим» – возможности предположений относительно будущих догматических определений. Таким образом, философская рациональность может быть привлечена и к уточнению возможности «развития догматов» [Лекция 6.3].


[Закрыть].

Лекция 8
Нравственное богословие или теотетика

Возможность синергии догматики и философии [Лекция 7.3] при различии в их основной интенциональности – теоретико-исследовательские задачи философии и духовно-практические богословия. Тексты Нового Завета: цель познания истины дабы вы… соделалисъ причастниками Божеского естества (2 Петр 1:4). Альберт Великий (XIII в.): теология рассматривает вещи с точки зрения их благо-творности (res ut beatificabilis), тогда как философия изучает вещи сами по себе (res in se). В.Н. Лосский в «Мистическом богословии» (1944): «вся сложная борьба за догматы, которую в течение столетий вела Церковь, представляется нам, если посмотреть на нее с чисто духовной точки зрения, прежде всего неустанной заботой Церкви в каждой исторической эпохе обеспечить христианам возможность достижения полноты мистического соединения с Богом. И действительно, Церковь борется против гностиков для того, чтобы защитить саму идею обóжения как вселенского завершения: „Бог стал человеком для того, чтобы человек мог стать богом“. Она утверждает догмат Единосущной Троицы против ариан, ибо именно Слово, Логос открывает нам путь к единению с Божеством, и если воплотившееся Слово не той же сущности, что Отец, если Оно – не истинный Бог, то наше обóжение невозможно. Церковь осуждает учение несториан, чтобы сокрушить средостение, которым в Самом Христе хотели отделить человека от Бога. Она восстает против учения Аполлинария и монофизитов, чтобы показать: поскольку истинная природа человека во всей ее полноте была взята на Себя Словом, постольку наша природа во всей ее целостности должна войти в единение с Богом. Оно борется с монофелитами, ибо вне соединения двух воль во Христе – воли Божественной и воли человеческой, невозможно человеку достигнуть обóжения: „Бог создал человека Своей единой волею, но Он не может спасти его без содействия воли человеческой“. Церковь торжествует в борьбе за иконопочитание, утверждая возможность выражать божественные реальности в материи как символ и залог нашего обóжения. В вопросах, последовательно возникающих в дальнейшем – о Святом Духе, о благодати, о самой Церкви – догматический вопрос, поставленный нашим временем, – главной заботой Церкви и залогом ее борьбы всегда являются утверждение и указание возможности, модуса и способов единения человека с Богом»[137]137
  Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М., 1991. c. 10–11.


[Закрыть].

8.1.

Традиционное определение нравственного богословия в качестве христианской теории нравственности[138]138
  Таково, по-существу, определение и последнего по времени из учебников по данному предмету в отечественном богословии, согласно которому нравственное богословие есть «учение Церкви о нравственному сознании и нравственном поведении человека» – Архим. Платон (Игумнов). Православное нравственное богословие. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994. c. 5.


[Закрыть]. Признание в классификациях богословских дисциплин того основного факта, что нравственное богословие (christliche Ethik) есть раскрытие «прорастания» христианских догматов в христианской жизни как осуществление в ней Царства Божия [Лекция 4.2]. Конечная цель этой жизни как обóжение человека (θέωσις) как максимальное со-общение тварной человеческой природы с нетварными божественными энергиями (благодать), при которой эта природа, не переставая быть собой, приобретает то, что не принадлежит ей как таковой (ср. христологический догмат – [Лекция 6.2])[139]139
  Прот. Георгий Флоровский, пытаясь выразить то, что по-существу невыразимо, правильно указывал, что понятие обóжения «способно запутать, если мыслить в „онтологических“ категориях. Это правильно: человек попросту не может „стать“ Богом. Но святые отцы мыслили в „личностных“ категориях, и в этом месте имелась в виду тайна личной общности (с Богом). Theosis означает личную встречу. Обóжение и есть эта внутренняя встреча человека с Богом, в которой все человеческое бытие, так сказать, как в половодье наполняется Божественным присутствием». – Цит. по: Фельми К.Х. Введение в современное православное богословие. М., 1999. с. 160.


[Закрыть]. Теотетика (предлагаемое здесь образование от θέωσις) как богословская рефлексия над конечной целью христианской жизни, раскрываемой в таинстве обóжения, над ее основаниями в христианской антропологии и сотериологии, над объективными и субъективными условиями и средствами ее реализации, а также над задаваемыми ею перспективами направления всей сознательной человеческой жизнедеятельности[140]140
  Весьма характерно, что некоторые Отцы Церкви прямо отождествляли то, что называется нравственным богословием, с тем, что здесь обозначается как теотетика. См., в частности: Преп. Симеон Новый Богослов. Нравственные Слова. Кн.1, гл.6. О том, как все святые соединяются со Христом Богом и становятся одно с ним // Альфа и Омега, 1996, № 9/10. c. 97-100.


[Закрыть].

Непосредственная укоренненность нравственного богословия в христианской догматике [см. Лекция 5.3]. Догмат о творении человека по образу и подобию Божию как основание всей «христианской этики». Догмат о грехопадении как основание необходимости спасения человека и невозможности его осуществления одними человеческими усилиями. Догмат о Боговоплощении как основание «объективной» возможности спасения человеческого рода как многоипостасного целого. Догмат об Искуплении как установление «объективного» средства спасения человеческого рода. Догмат о Воскресении Христовом как установление «объективного» средства уничтожения препятствий для осуществления конечного «проекта» человеческого существования. Догмат о Таинствах Церкви как установление возможностей освящения человека для богообщения. Догмат о нетварных божественных энергиях и их воспринимаемости человеком как обоснование возможности обóжения человека в синергии факторов «объективных» (действия божественной благодати) и «субъективных» (человеческий подвиг).

Уникальная глубинная антиномичность христианской теономной духовности. Бессмысленность для человека стремления стать как Бог (человек как созданный из праха земного «мыслящий тростник» – Блез Паскаль) и реальная возможность уподобления Богу («Он стал человеком, чтобы обóжить нас в Себе Самом» – свт. Афанасий Великий). Отсутствие для человека хотя бы малейшего шанса даже положить начало своему спасению собственными силами (вследствие вселенского масштаба грехопадения и пораженности им самого «центра» человеческого существа) и невозможность его спасения без участия всех его сил (вследствие того, что человек создан «по образу и подобию Божиему» свободным, а потому не может быть спасен без свободных усилий). Призванность к поэтапному восхождения по лествице добродетелей и достижению «прогрессирующих» результатов и гарантия потери всех результатов от одной мысли об их достижении и превосходстве себя над теми, кто их не достиг. «Антиномический» как следствие этого критерий духовной истины: достижения подвижнической жизни обратно пропорциональны самооценке «подвизающегося». Отсутствие соответствий этой антиномичности в менее многомерной духовности нехристианских религий[141]141
  В качестве прямого антипода христианскому закону обратно-пропорциональной зависимости между духовными достижениями человека и его самооценкой можно представить иерархию ступеней «прогресса» бодхисаттвы, получившее нормативную трактовку в трактате «Дашабхумика-сутра» (ок. III в.) буддийской традиции йогачары. На первой ступеньке, «радостной», начинающий бодхисаттва овладевает совершенством щедрости, попечителей о всех, сострадает живым существам, которые не заботятся о своем «освобождении», и готов пожертвовать ради них женами, детьми, членами тела, здоровьем и самой жизнью, но «радостной» эта ступенька оказывается потому, что уже на ней он ликует из-за своего превосходства над «обычными людьми». Далее следует стадия «незагрязненности», на котором адепт овладевает совершенством нравственности (шила), а затем стадия «лучезарности», когда он становится способным к уразумению сокровенных умозрительных истин и овладевает совершенством терпения (кшанти), ибо денно и нощно упражняется в изучении махаянских сутр: теперь он уже должен излучать свет в небесных регионах. Постепенно он должен достичь последней, десятой ступени «облако учения» (дхармамегха): с облаком он сравнивается потому, что, подобно тому, как оно проливает дождь, так и он будет «дождить» свои милости на все живые существа и должен стать уже Майтреей, который ожидает своего часа на небе тушита, чтобы явиться на землю новым буддой. Так восхождение адепта, начавшееся с ликования по поводу превосходства над «обычными людьми», завершается полнотой самообожествления с претензией на восседание на «небесных престолах».


[Закрыть].

«Субъективный» фактор спасения и обóжения – специфическая область исследований нравственного богословия/теотетики («объективный» – сфера догматического богословия). Исполнение воли Божией – единое на потребу (Лука 10:42) средство реализации конечных целей человеческого существования. Заповеди как общие ориентиры и неисчислимое многообразие конкретных ситуаций.

Заповеди как меры исцеления больной грехом души через выполнение конкретных предписаний воли Божией. Десять заповедей (декалог) Моисеева закона (Исх. 20:1-17) как средства победы над греховными действиями: 1) Я Господь, Бог твой – …да не будет у тебя других богов пред лицем Моим; 2) Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им… 3) Не произноси имени Господа твоего напрасно… 4) Помни день субботний, чтобы святить его… 5) Почитай отца твоего и мать твою, [чтобы тебе было хорошо и] чтобы продлились дни твои на земле… 6) Не убивай; 7) Не прелюбодействуй; 8) Не кради; 9) Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего; 10) Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его], ни раба его… ничего, что у ближнего твоего. Заповеди нагорной проповеди Иисуса Христа (Матфей 5:20-7:12) – превосхождения ветхозаветной праведности, в которых раскрываются средства победы над греховными страстями (как корням и греховных действий, против которых был обращен Моисеев закон)[142]142
  Это следует уже из первой интерпретации Иисусом Христом Моисеевых заповедей в Его нагорной проповеди: Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду… (Матфей 5:21–22). В своем толковании к этим стихам свт. Иоанн Златоуст поясняет: «Кто не предается гневу, тот, без сомнения, не решится на убийство; кто обуздывает гнев свой, тот, конечно, не даст воли рукам своим. Корень убийства есть гнев. Поэтому, кто исторгает корень, тот, без сомнения, будет отсекать и ветви, или – лучше – он не даст им и возникнуть». – Иже во святых отца нашего Иоанна Златоустого, архиепископа Константинопольского избранные творения. Толкование на святого Матфея евангелиста. Т. 1. СПб., 1993. c. 177.


[Закрыть]. Невозможность разделения этики и аскетики в духовной жизни – тождественность «насаждения» положительных добродетелей «искоренению» противоположных страстей вследствие глубины человеческого грехопадения.

Заповедь о любви как единственная христианская заповедь в абсолютном смысле, объемлющая все прочие: И один из них, законник, искушая Его, спросил, говоря: Учитель! Какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всем разумением твоим [Втор 6:5]: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего своего как самого себя [Лев 19:18]; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки (Матфей 22:35–40). Триединая заповедь о любви при приоритете любви к Богу (любовь к Богу как корень истинной любви к себе и к ближнему; невозможность истинной любви к себе без любви к Богу и ближнему и к ближнему без любви к Богу и истинной любви к себе). Онтологическая укорененность заповеди о любви в самом учении о Св. Троице, по которому Бог есть любовь (1 Ин. 4:8)[143]143
  Преп. Симеон Новый Богослов, комментируя Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, и они да будут в нас едино, – да уверует мир, что Ты послал Меня (Иоанн 17:21), раскрывает смысл выраженного здесь догматического основания обóжения: «ведь Он дарует нам стать с Ним в такие отношения по положению и благодати, какие у Него от природы существуют с Отцом Его». – Преп. Симеон Новый Богослов. Нравственные Слова. Кн. 1, гл. 6. О том, как все святые соединяются со Христом Богом и становятся одно с ним. с. 98.


[Закрыть]. Некоторые выражения «невыразимой» любви к Богу во внутреннем бого-служении (благоговение, благодарение, неотступная память о Боге, боязнь лишиться милости Божией, полная преданность в волю Божию) и внешнем (участие в богослужении общественном и «частном»[144]144
  Существо христианской антропологии состоит в том, что к священнослужению как молитвенному общению с Богом (ради которого, в конечном счете, и создан был человек) и предстательству в нем не только за себя, но и за всю Церковь призван каждый христианин, а не только рукоположенный. Ср. апостольское обращение ко всем христианам: И сами, как живые камни, устрояйте из себя дом духовный, священство святое, чтобы приносить духовные жертвы, благоприятные Богу Иисусом Христом (1 Петр 2:5).


[Закрыть]). Интенции истинной любви к самому себе в последовательности: попечение о воспитании добродетелей, о своей душе и ее способностях (разум, воля, совесть и другие), о теле, о внешних благах (собственность, общественное положение, честь и достоинство)[145]145
  Приведенный евангельский текст никак не позволяет, таким образом, считать, как это иногда делается, что даны заповеди только о любви к Богу и ближнему и ясно указывает на то, что заповедь о любви к ближнему строится, в определенном смысле, по образцу заповеди об истинной любви к себе (тот, кто не желает подлинного добра себе, никак не может заботиться о других). Потому правильно поступали те авторы, которые излагали заповедь о любви к себе между двумя другими (а не после них). См., к примеру, из старых работ: Бажанов В.Б. Об обязанностях христианина. СПб., 1848. Уже согласно бл. Августину, если человек любит Бога, то он не заблуждается в любви к самому себе, а также заботится и о том, чтобы и ближний любил Бога (О Граде Божием XIX. 14).


[Закрыть]. Интенции любви к ближнему как полная «симметрия» интенциям истинной любви к себе (возлюби ближнего своего как самого себя). Любовь и долг: обязанности семейные (в отношениях супругов, родителей и детей), церковные (в отношениях пастырей и пасомых), общественные (в отношениях гражданских).

«Конечные» перспективы бесконечного духовного совершенства в обóжении в контексте триадологии [Лекция 5]. Уподобление Богу-Отцу: Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Матфей 5:48). Вос-приятие Бога-Сына: И уже не я живу, но живет во мне Христос (Гал 2:20). Стяжание Св. Духа: и общение Святаго Духа со всеми вами (2 Кор 13:13).

8.2.

Некоторые проблемы для обсуждения. Правомерно ли продолжать считать основными категориями этой дисциплины «нравственный закон» или «обязанности» и прочие привычные нормативистские понятия (учитывая проблематичность таких их применений, как «закон спасения» или «обязанность обóжения»)[146]146
  Ср. стандартное определение: «Православное нравственное богословие есть наука, систематически излагающая христианские истины и правила христианской деятельности или христианские обязанности, на основании Слова Божия и согласно учению Православной Церкви…» – Архим. Гавриил, ныне епископ Старицкий. Православное нравственное богословие, составленное применительно к программе семинарского курса. Тверь, 1891. с. 1.


[Закрыть] или эти категории правомернее отнести к области практической, «социальной» теологии? Правомерно ли, учитывая неотделимость в религиозной жизни этического от аскетического (см. выше), считать аскетику отдельным подразделением рассматриваемой богословской дисциплины (освещающей стадии особой мистико-аскетической практики) или оснований для этого нет?[147]147
  Обоснование интеграции аскетики в нравственное богословие было достаточно убедительно выражено одним из авторитетных русских «нравственных богословов» XIX–XX вв. И.Л. Янышевым, считавшим, что «первым основным требованием нравственного закона указан аскетизм, не религиозный (…монашеский) только, который состоит из упражнений в бдении, посте, молитвах и тому подобных подвигах, – а вообще аскетизм как непрестанно бодрствующая разумная власть или господство над стихийными влечениями…» Цит. по: Глубоковский Н.Н. Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем состоянии. М., 1992. c. 30.


[Закрыть] Оправданно ли говорить, как то часто делается, о некоей «естественной нравственности», которая является общечеловеческой (отраженной в значительной мере и в декалоге), по отношению к которой христианская может считаться восполнением, завершением и т. п.?[148]148
  Концепция «естественной нравственности» (сравнение текстов христианских авторов с античными) была подробно расписана, в частности, в многостраничном изыскании: Попов И.В. Естественный нравственный закон (Психологические основы нравственности). Сергиев Посад, 1897.


[Закрыть] Может ли именно данная богословская дисциплина располагать ответами на актуальные нравственно-мировоззренческие вопросы современности типа проблем биоэтики и каковы возможности ее участия в законодательстве, связанном с нравственными вопросами?

8.3.

Две основные максималистские позиции по вопросу о соотношении нравственного богословия и философской этики (ср. ситуацию с догматическим богословием и философией – Лекция 7.1,2): готовность многих немецких теологов строить нравственное богословие на фундаменте конкретных этических систем (вначале кантианской, затем феноменологической и т. д.) и позиция «полного изоляционизма». Общее между ними: рассмотрение мира человеческой нравственности и его значимости для человеческой экзистенции. Различия: 1) теоретическая автономность философской этики и теономность теэтетики; 2) нравственное как специальный предмет первой и как одна из составляющих предмета второй (см. выше); 3) умозрительный преимущественно характер первой и практическая направленность второй. Невозможность конструктивности их взаимоотношений по известной «климентовской» формуле «философия как служанка богословия» см. [Лекция 7.3]. Возможность использования нравственным богословием категориального языка этики, отдельных теологически эвристичных «прорывов» в достижениях «чистого практического разума» (от древности до настоящего времени), а также апологетического потенциала (действительного и возможного) в полемике христианского нравственного спиритуализма с многообразием натуралистических этических моделей [см. Лекция 5.2].