Текст книги "О русском пьянстве, лени, дорогах и дураках"
Автор книги: Владимир Мединский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)
Рождение образа вечно пьяного врага
Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих. Амброджо Контарини, венецианский посол, побывавший в России в XV в.
Их напиток похож на наш пенсовый эль, и называется квас. Что касается до разврата и пьянства, то нет в мире подобного. Ричард Ченсаор, английский моряк, повывавший Москве в XVI в.
XVI век. Россия постепенно становится объектом пристального и, как правило, недоброжелательного внимания со стороны разнообразных путешественников. Страна, во многом решившая свои внутренние проблемы «приросшими землями», воспринимается теперь Европой как потенциальный и опасный конкурент. Обычно с конкурентами и противниками затевают сначала идеологическую борьбу. Пока дело не дошло до драки, необходимо опорочить потенциального врага, лишив его уважения, человеческого достоинства, поставить на нем постыдное и унизительное клеймо. Ассоциаций никаких не вызывает?
Вот и записки европейских путешественников того времени отличаются крайне высокомерным отношением к соседям. Как правило, все неевропейцы в них представлены как дикие и грязные народы. В этом заключался идеологический, говоря современным языком, замысел.
Подчинение дикого и деморализованного противника куда как легче, чем сильного духом. Редкий путешественник обходил стороной описание винопития в России, но ни в одном описании читатель не найдет совершенно однозначного и категоричного утверждения о пьянстве в России.
В одной книге, но на разных страницах говорится и о традиции выпивать и о том, что в России существуют ограничения, связанные с пьянством. «Русским за исключением нескольких дней в году запрещено пить мед и пиво», – говорил Герберщтейн (1517-27 гг.). «В Московии же нигде нет кабаков», – утверждал Михалон Литвин (1550 г.).
Вы подумайте только – нет кабаков! Вот вам и европейские чемпионы по пьянству. И выпивать дозволяется лишь несколько раз в год. Но при этом именно Герберштейн может считаться заложившим основы – основоположником! – постоянных заблуждений о России. Трезвые люди ему в глаза почему-то не бросались (впрочем, ясно почему – они работали), обе миссии Герберштейна в Московию оказались неудачными, он немного знал по-русски, а потому считал себя выдающимся экспертом. В общем, психологический фон, на котором взращивался, этот миф, вполне очевиден. А с учетом того, что по своему дипломатическому статусу наш Сигизмунд проводил изрядное количество времени на приемах – пирах и, обладая несомненным литературным даром, писал о том, что хорошо знал, его яркие описания русского разгула врезались в память Европы.
«Подают разные напитки: мальвазию, греческое вино и разные меды». «Стараются о том, чтобы сделать послов пьяными». «Принесли водку, которую они всегда пьют в начале обеда». «На другой повозке – три сорта хорошего меда и два сорта пива» (это о снабжении посольства, взятого на довольствие русским правительством). «Пьют же таким образом...» Подобными фразами испещрена вся его «Московия».
В этом контексте как-то теряется то, о чем Герберштейн тоже честно говорит: «Все дела они заканчивают до обеда; так что если идут переговоры о серьезном деле, то они не едят зачастую целый день, а расходятся только тогда, когда зрело все обсудят и решат, и расходятся только ночью». Не то что не пьют, а даже не едят! Без всяких кофе-брейков – пока дела не сделают. Но ангажированный европейский читатель выхватывал из популярной книжки – а «Московия» была бестселлером середины XVI столетия – не эти крупицы истины, а скандальные детали.
Тогда же, с XVI века, в России стало распространяться привозимое из Европы хлебное вино (как тогда называли водку). При царе Иване III (1440-1505 гг., правил с 1462 года) право изготовлять алкогольные напитки принадлежало казне, которая организовала новые питейные учреждения – корчмы. Содержание корчмы являлось способом вознаграждения царских вельмож, назначавшихся в города в качестве воевод «в кормление с корчмами». С этого и зародилось на Руси пьянство. Получается, спаивать народ начало собственное правительство.
И оно же, словно убоясь собственных дел, стремится принимать меры для ограничения пьянства в первую очередь в столице. В частности, москвичам разрешалось пить хмельное только по праздникам.
Впрочем, в XVI веке Иван IV, будущий Грозный, вернувшись из похода на Казань, в качестве, поощрения допустил частичное нарушение монополии: отличившиеся воины и некоторые воеводы могли брать торговлю спиртным в аренду «на веру».
Позже Иван Грозный взамен древнерусской корчмы учредил для опричников на Балчуге особый питейный дом – кабак, где они могли и сами пить, и продавать водку населению. «Кабак» – слово татарское; в отличие от татарских постоялых дворов в кабаках продавались лишь крепкие алкогольные напитки. Кабаки также содержались «на вере», то есть управлялись казной или отдавались на откуп «как государевой казне прибыльнее». В основном, кабаками могли в то время владеть бояре. Были известны кабаки Макарьевского монастыря в Нижнем Новгороде, где «скоморохи, медведи, пляски и всякие бесовские игры чинились».
Распространение кабаков вначале вызывало жалобы духовенства и народа, а иногда они даже уничтожались. Так, например, известно из летописей, что сын Грозного Царь Федор Иванович (Иоаннович) (1557-98 гг.), последний (с 1584 г.) из Рюриковичей, который вопреки мифам отнюдь не был ни больным, ни слабоумным, закрыл кабак в Нижнем Новгороде (заметим, кабак некоторое время был один (!) на большой город). Но постепенно к кабакам все-таки привыкли.
Иконописный портрет Ивана IV. XVI в.
Один из самых сложных персонажей российской истории
Продажа алкогольных напитков в них поручалась выборным от населения головам и целовальникам, которые выполняли свою службу как повинность. Параллельно с этим кабаки отдавались на откуп, на срок от одного до пяти лет, а иногда и бессрочно. Головам и целовальникам приказывалось «собирати на нас (великого государя) кабацкую прибыль с великим рвением», а за сохранность и целость собиравшихся денег они, их собиратели, отвечали «животами» (жизнью). Воеводы обязаны были «смотреть накрепко, чтобы они, кабацкие головы, во всем искали бы государю прибыли». Кабацкие головы и целовальники принимали все меры для того, чтобы увеличить кабацкую «прибыль», заманивали в кабаки посетителей увеселительными мероприятиями: там были скоморохи, «непотребные женки», музыканты, etc.
Кабатчики выезжали на ярмарки, места богомолья, разносили вино по домам, отпускали в долг, получая затем «напойные деньги» с «правежом великим».
В ряде случаев воеводы докладывали царю в Москву, что «питухов не стало», что во всех кабаках пропились, обнищали и просили какой-нибудь кабак закрыть или людей от «кабацкого питья унимать». Тогда они получали такой ответ:«...вы пишите к нам не радея о нашем деле, что кабак хотите отставить... а вы делая леность своего и нехотя нам служить пишете нам не делом». После этого приказывалось, чтобы кабацкий сбор был больше прежних лет, чтобы казне была прибыль.
В дальнейшем кабаки появились и в Сибири.
Распространение пьянства в Сибири вынудило правительство издать в 1698 году указ, в котором, в частности, сказано: «...которые питухи озадорятся и напьются пьянством безобразным и учнут товары, мягкую рухлядь своего промысла в заклад или мену пропивать, так их унимать и обрав его всего в особый чулан, чтобы проспался, положить, а как проспится по вине смотря наказать его словами, или высечь батожьем, все ему отдать в целости, а взять только по правде сколько он пропил, а лишнего чего он не памятует отнюдь не имать и в государеву казну не класть и гораздо смотреть, чтобы никто через свою силу не пил, а от безмерного питья до смерти бы не опился и душу свою на веки не погубил».
Кабаки содержались «на вере» или «на откупе» почти до конца XVIII столетия, причем правительство пользовалось то одной, то другой системой, то обеими вместе.
Все же распространение пьянства в народе вынуждало иногда правительство предпринимать меры, чтобы положить ему предел.
Однако это стремление не было решительным и последовательным. Как говорилось при Михаиле Федоровиче (1596-1645 гг.), первый царь (с 1613 г.) из рода Романовых, «по грехам, в Московском государстве от войны по веем скудность... кроме таможенных пошлин и кабацких денег, государевым деньгам сбору нет». Так, народ постепенно отвыкал от пива и меда и пристрастился к водке[38].
При Алексее Михайловиче (1629-76 гг., царь с 1645 г., отец Петра I) кабаки были переименованы в кружечные дворы, и было решено снова ограничить число питейных заведений по одному на город.
Грустный вывод, а что поделаешь? Начало алкоголизму на Руси положила сознательная политика правительства.
Но и в XVII веке на Руси пили все же много меньше, чем в Европе.
Лояльное пьянство Европы
Если правительство ограничивает пьянство непоследовательно, так ведь оно и спаивает народ непоследовательно. И уж конечно, никакой пропаганды пьянства, никаких потуг связать лояльность власти и привычку пить водку. А в Британии было именно так.
В 1649 году казнили короля Карла I. К власти пришли радикальные протестанты – пуритане. Их лидер, Оливер Кромвель, попытался обуздать пьянство, и английских пьяниц стали наказывать жестокой поркой.
Злые языки говорили, что именно гонения на алкоголь привели назад к власти роялистов – сторонников короля и свободной продажи спиртного. В 1660 году был коронован Карл II, объявивший длительные возлияния патриотическим долгом каждого англичанина. Пьешь вино? Ты англиканской веры! Ты «свой»! А если не пьешь? Наверное, ты скрытый пуританин! Ты «неправильной» веры и враг короля.
В городах появились лихие банды сторонников короля, которые силой затаскивали прохожих в пабы и заставляли их покупать выпивку. Правители справедливо считали, что чем больше народ пьет, тем меньше хлопот он доставляет властям. А те, кто объявлял себя трезвенником, подлежали аресту как тайные враги монархии и нераскаявшиеся пуритане. Их подвергали жестоким избиениям. В общем, стоило человеку сказать, что у него нет настроения выпить, как его прямо в пабе могли спокойно прикончить.
На Руси никогда, ни в один период ее истории, выпивка не была признаком лояльности. На царском пиру не поднять заздравную чашу «во здравие царя и великого князя всея Руси» было бы, конечно, политически некорректно. Но какой процент населения Руси принимал участие в таких пирах? И сколько раз в год они происходили?
Британский опыт попросту не имеет никаких аналогов в жизни Руси. У нас никогда не заставляли пить. Из правила есть исключение, Петр I и его Всешутейный всепьянейший собор – мерзкая пародия на церковь и ее обряды. Но вряд ли можно считать Петра типичным русским царем, а его время – обычным периодом русской истории.
Черный миф о русском пьянстве
Из овса они делают жгучую жидкость или спирт и пьют, чтобы спастись от Озноба и холода: иначе от холода они замерзли бы.
Матвей Меховский «Трактат о двух Сарматиях », 1517 г.
Доказывая чрезмерное пристрастие русских к алкоголю, особенно часто ссылаются на воспоминания западных путешественников XVII века, и в частности на Адама Олеария[39]. Вообще, вопрос о том, что пьют русские, всегда был предметом особого интереса у иностранцев. Трудно припомнить хоть одно их произведение (отчет, донесение, путевой дневник, трактат) о России, где бы этот вопрос не затрагивался. Такой болезненный интерес к постоянному предмету своих вожделений испытывают, пожалуй, только законченные алкоголики, хотя глупо было бы думать, что на Русь ехали только представители этого несчастного сословия. Однако факт налицо.
Так вот, Олеарий утверждал, что ни один народ так не предается пьянству, как русский, и даже духовенство не составляет исключения: «духовные особы часто так напиваются, что только можно по одежде отличить их от пьяных мирян».
Впрочем, описания Олеария очень двойственные. Не успев рассказать об ужасах русского пьянства, он делится новым откровением.
У него же находим описание одного из кварталов Москвы, построенного специально для иноземцев: поляков, литовцев, немцев, которых из-за частого и слишком обильного винопития называли «налейка– ми» – от возгласа «Налей». «Это название появилось потому у что иноземцы более московитов занимались выпивками, и так как нельзя было надеяться, чтобы этот привычный и даже прирожденный порок можно было искоренить, то им дали полную свободу пить. Чтобы они, однако, дурным своим примером не заразили русских... то пьяной братии пришлось жить в одиночестве за рекой».
Таинственная слобода в двух километрах от Кремля интересовала всех иностранных наблюдателей. У Герберштейна описана она так: «Особый обнесенный стеной городок, где немного лет тому назад государь Василий выстроил своим телохранителям новый город Нали; на их языке это слово означает "налей"». По сведениям флорентийского купца Джио– ванни Тидальди, в городке под названием Наливки жили католики, которые «приезжали в этот квартал с правом продажи вина, пива и прочего; что не дозволено московитам». Вот откуда расползалась зараза!
Однако! Вот, казалось бы, справедливость и восстановлена, «всем сестрам» раздали «по серьгам». Но не тут-то было.
Установка на создание порочного образа народа очевидна. Противоречивые, исключающие предвзятость утверждения, подобные приведенным выше, не принимались во внимание. С настойчивым упорством на протяжении веков цитируются только те наблюдения иноземцев, в которых говорится о русском пьянстве.
Некоторые современники в том же XVII веке даже возмущались столь вопиющему передергивание фактов. Хорват Юрий Крижанич заявлял: «Пишут... не историю, а язвительную и шутейскую песнь. Наши пороки, несовершенства и природные недостатки преувеличивают и говорят в десять раз больше, чем есть на самом деле, а где и нет греха, там его придумывают и лгут»[40].
Итак, свершилось Запущена лживая, унизительная, политически ангажированная сплетня. Нас судят и осуждают, брезгливо морщатся и выталкивают из европейской семьи. Мы – недостойны. Любопытно, кто же эти строгие судьи, поборники нравственности, из каких городов и весей приезжают носители истинных, нам недоступных ценностей?
А судьи кто?
У кого чего болит, тот о том и говорит. Дразнилка
Судьи – горчайшие пьяницы! В XVII веке по всей Европе быстро распространялись крепкие спиртные напитки. Национальным напитком Франции стал коньяк, в Шотландии и Ирландии получило популярность виски. А в Англии, Нидерландах и Германии в ходу был джин. Он привлекал дешевизной и высоким градусом. К джину пристрастилась беднота, в том числе и женщины.
Правительство не раз выражало обеспокоенность беспробудным пьянством народа, но все попытки борьбы с пороком неизменно терпели фиаско. Король Яков I с завидным постоянством в 1603, 1607, 1610 годах издавал законы, запрещавшие кабатчикам спаивать посетителей. Но законы... «не работали».
Современники вспоминали: «В большом употреблении были следующие афиши на пабах: „Простое опьянение – пенс; мертвецкое – два пенса и солома даром“».
«В королевстве пьянство приняло размеры возмутительные – в пабах давка постоянно. Пьянство – это мода, и каждый ей честь оказывает, – непьющий не считается джентльменом». Так писал некий доктор Бартон, которому пьянство народа совершенно не нравилось[41].
В Лондоне появились целые улицы, где нельзя было встретить ни одного трезвого человека. На знаменитой гравюре Уильяма Хогарта воспроизведена одна из пьяных лондонских улиц того времени, где народ лежит вповалку.
Как в Англии пьянка стала признаком лояльного гражданина, уже говорилось. В начале XVIII века правительство несколько опомнилось и подняло налог на джин. Но такой шаг спровоцировал в 1743 году. кровавые мятежи. Беспорядки охватили крупнейшие города, и тогда власти уступили и снизили налог, чтобы обеспечить людям дешевый кайф.
Не случайно к концу XVIII столетия британцы (а вовсе не русские) считались самыми большими пьяницами. «Пьяный как англичанин» – это присловье звучало по всей Европе.
Тема пьянства явно интересовала британского офицера Джеймса Александера, посетившего Россию в 1829 году.
«В Европе англичане слывут заядлыми пьяницами. "Пьян как англичанин" – французская пословица. Однако, думаю, русские мужики в этом смысле все-таки могут бросить вызов англичанам», – пишет он. И здесь же описывает, как он ходил в русские «кабаке» и наблюдал в «кабаке» русских пьяных мужиков, которые поют песни, падают в снег и так далее. И тут же отмечает: «Пьяные мужики всегда находятся в благодушном настроении и, хотя бранятся, не затевают, в отличие от англичан, пьяных драк».
«У англичан в России часто случаются неприятности с полицией», – признает Александер. Причем он отмечает, что это исключительно из-за их всегдашней готовности ввязаться в драку. Прямо как английские болельщики в Москве на Кубке чемпионов, ничего не меняется. Напиться и побузить.
Так и хочется взять пример с цивилизованной Британии, не правда ли? В общем, «на западном фронте – без перемен». Это нисколько, впрочем, не мешает, начиная с XVI века, насаждать миф о русском пьянстве планомерно и агрессивно. У политики двойных стандартов очень глубокие корни.
А в это самое время ни о чем не подозревающий народ живет себе своей собственной жизнью, ничего не стыдясь и не догадываясь о своей мрачной репутации. Вторую монополию на «алкогольную продукцию» по настоянию известного патриарха Никона ввел в XVII веке царь Алексей Михайлович.
Николас Витсен, находившийся в голландском посольстве к Алексею Михайловичу, оставил записки «Путешествие в Московию». Он вспоминал, как ночью в крещенские морозы в комнате, где ночевало посольство, начался пожар. «Весь двор мог сгореть, но мы потушили его пивом и медом», – хвастается голландец остроумным решением. А нам становится ясно, КАКИМ КОЛИЧЕСТВОМ алкоголя запаслись дипломаты. Почти наверняка сами и подожгли – по пьянке.
Порядки, установленные Великим князем Иваном III (первая в истории России условная монополия на спиртные напитки), в Смутное время утратились. Основательно укрепившаяся династия Романовых наводит в своем доме порядок. Запрещены частные кабаки. «Царевы кабаки», то есть государственные, названы кружечными дворами (повторюсь, по одному на город!) с резким ограничением продажи водки населению – одна чарка (143,5 г) водки в руки. Особо не разгуляешься...
Самый недооцененный государь в русской истории, как явствует из источников, вообще, похоже, был поборником трезвости. Сохранился его наказ послам, отправлявшимся в Литву: «А как будете у короля за столом, чтоб между вами все гладко было и пили бы вы бережно, не до пряна, чтобы вашим небрежением нашему имени бесчестья не было».
Царь явно держал в голове те примеры безобразного поведения, которыми запомнились в Москве западные дипломаты. То литовский посол, напившись, стал докладывать о государственных делах... приставу. То венгерский посол расшибся с пьяных глаз и не мог быть на другой день выступать с королевскими речами». «Послы, приезжавшие в Москву из других государств, как видно, не получат подобных наказов», – иронизирует по этому поводу С. М. Соловьев.
Утверждение о том, что «ни один народ так не пьет, как русские», продолжает оставаться грязной иноземной выдумкой. Но тут наши «враги внешние» неожиданно получают огромную поддержку – начинается эпоха Петра I.
Царь, который пьет как плотник
Ах, этот царь – плотник, царь – пекарь, царь – механик. Первопроходец и прорубатель окон. Плохое воспитание! Не научили ходить через двери и как минимум с уважением относиться к своим дедам-прадедам.
Все-таки велика роль личности в истории, что ни говори по этому поводу. В советское время моральный облик царя-батюшки заклеймили бы выпиской из партийного протокола, «идолопоклонничество перед Западом». Причем поклонялся Петр тому, что попроще: внешнему и броскому. Очень любил человек фантики, даже не задумываясь о конфете. О такой поддержке иноземные критики России даже не смели и мечтать.
В определенной степени Петра можно даже пожалеть. Рос без отца, матери до него не было дела. В детстве испытал тяжелую психологическую травму: близких ему родственников (боярина Матвеева, Нарышкина) на глазах у мальчишки-царя буквально разорвали на части обезумевшие стрельцы. Предоставленный сам себе, он и не мог приобрести разумного отношения к окружающему. Фактически сирота...
В «прорубленное» этим высокопоставленным «сиротой» «окно в Европу» в Россию в XVIII веке хлынула очередная волна иностранцев – «немцев». «Немцами» в те времена называли всех иностранцев, ибо они «немые» – по-русски не говорят. В Немецкой слободе проживали ремесленники, торговцы, военные, лекари, переводчики. Россия стала для них второй родиной.
В Россию в поисках счастья приезжали разные люди. Приезжали и «немцы» с темным прошлым, авантюристы. Немудрено, что основным занятием многих из жителей Немецкой слободы в свободное время было неумеренное пьянство. Иностранцы, причудливо смешав разноязыкие слова, дали русской водке название, под которым она приобрела известность в Европе – hwasser.
Русские не остались в долгу и, глядя, как жители слободы энергично потребляют водку, придумали этому синоним – «квасить».
Москвичи сторонились Немецкой слободы. Молодой Петр, напротив, – заимствовал стиль жизни ее жителей, а затем перенес в свою компанию, позже – в среду российского дворянства, а следовательно, и в Россию в целом. Не понял будущий царь-преобразователь, что веселые посиделки в Немецкой слободе, частым и желанным гостем которых он был сам, не составляли смысла жизни местных обитателей, поскольку они всё-таки были «...ремесленники, торговцы, военные, лекари, переводчики» и именно этими трудами зарабатывали себе на жизнь[42].
Впрочем, понятие «заработать на жизнь» для царей вообще не знакомо.
Образ «истинно европейского» времяпрепровождения сформировался у Петра уже в юном возрасте и откликнулся России позднее «Всешутейшим Собором», пьяными ассамблеями и постоянными принудительными застольями, которые «гламурно» заканчивались под столом. Ведь требовал же, настаивал! До поросячьего визга, в «зюзю», в «хламину», чтобы себя не помнить! Не просто становиться европейским народом, ох не просто. А кто сказал, что будет легко? Вот тут-то и почувствовали на себе многочислен– ные иноземные послы всю мощь и своеобразие российского гостеприимства. Вот как описывает этот «собор» современный историк.
Всепьянейший собор
Это был «Сумасброднейший, всепьянейший всешутейший собор» – так официально и полностью называлось это учреждение.
Всепьянейший же собор был не просто пьяной компашкой. Это была многолетняя игра со своими правилами и законами.
В этом клубе Петр тоже имел скромный чин – дьякона, а главой его сделался Никита Зотов – «Всешумнейший и всещутейший отец Иоаникит, пресбургский, кокуйский и всеяузский патриарх», называемый еще «князь-папой».
Собор был своего рода «общественной организацией» и имел даже свой устав. Его написал лично Петр, и читатель не ошибется, предположив[43], что это был очень длинный и невероятно детальный документ. В уставе подробнейшим образом определены чины собора и способы избрания «князь-папы» и рукоположения всех чинов пьяной иерархии. Да, рукоположения! Собор полностью воспроизводил церковную иерархию и церковные обряды.
Главное требование устава было просто: «Быть пьяным во все дни, и не ложиться трезвым, спать никогда». Ну и требование подчиняться иерархии собора – его 12 кардиналам» епископам, архимандритам, иереям, диаконам, протодиаконам. Все они носили нецензурные матерные клички. Были и «всешутейшие матери-архиерейши и игуменьи». Облачения всех чинов, все молитвословия и песнопения, весь порядок «службы Бахусу и Ивашке Хмельницкому» и «честного обхождения с крепкими напитками» прописывались самым подробным образом;
При вступлении в Собор нового члена его спрашивали: «Пиеши ли?» – в точности как в древней церкви новичка: «Веруеши ли?»
Когда Никита Зотов, пьяный, естественно, в дупель, сидел на винной бочке с «крестом», сделанным из двух табачных трубок, в одежде монаха, но с прорезью на заднем месте, неофита подводили к «Папе », и тот «благословлял» – махал «крестом», отпихивал ногой и бил о темя «посвящаемого» сырым куриным яйцом. Налетали прочие, так сказать, рядовые участники «собора»; с мяуканьем, воплями, ржанием, топотом, визгом волокли человека упаивать до морока, до рвоты.
Низости, творимые Петром и его сподвижниками, вполне подобны всему, что выделывали члены «Союза воинствующих безбожников» в 1920-е годы. И с черепами на палках бегали, и матом орали в церкви, и блевали на алтарь, и...
Впрочем, описаниями дикостей «всепьянейшего собора» можно заполнять целые книги, только стоит ли? Вроде бы уже и так все ясно.
Трезвых, как страшных грешников, торжественно отлучали от всех кабаков в государстве. Мудрствующих еретиков-борцов с пьянством предавали анафеме.
Беда в том, что, похоже, свои молодецкие забавы сам Петр «ошибками молодости » не считал. И взрослый, на четвертом и на пятом десятке, резвился порой точно так же.
В программу празднования Ништадтского мира в 1721 году (Петру – 49лет, ему осталось жить всего 4 года) он включил непристойнейшую свадьбу нового князь-папы, старика Бутурлина, с вдовой прежнего князь-папы, помершего Никиты Зотова. В торжественно-шутовской обстановке молодых обвенчали в Троицком соборе, причем роль Евангелия играл ящик с водкой, форматом похожий на священную книгу, а шуты грубо передразнивали каждое слово и каждое движение священника.
Отвратительное пьянство Всешутейшего собора и величайшее издевательство над церковью очень нравились большевикам, и в советских учебниках всячески превозносилось. Но большинству современников Петра, его соотечественников, оно не нравилось совершенно. Такому образу жизни сопротивлялись купечество и крестьянство, служивые и военные люди.
Царь, конечно, и плотник, «и швец, и жнец, и на дуде игрец», но это в комнатном, экспериментальном, так сказать, масштабе. Весь колоссальный объем хозяйственной деятельности лежал совсем на других плечах. Народ должен был быть дееспособен и готов содержать государство.
А потому третью монополию в XVIII веке ввел сам Петр I[44]. Согласно ей все винокуренные заводы отписывались в казну – и порядка больше, и доход выше. Впрочем, вскоре сам же Петр ее и нарушил – разрешил откупа, поскольку нужны были «быстрые деньги» на затеянные им масштабные преобразования.
В общем, об итогах царствования «гражданина Романова П. А.» можно говорить разное, но в отношении российского пьянства усилия царя-преобразователя точно даром не пропали. Миф о том, что русские охочее других этносов до спиртных напитков, наконец– то получил самое высочайшее подтверждение. Так и сформировался стереотип об «извечном пьянстве русских».
В распространение этого мифа в Европе сам царь Петр Алексеевич внес неоценимый личный вклад. Это произошло во время его так называемого «великого посольства» – полуофициального монаршего круиза по Европе. Тут надобно понимать, что русские самодержцы НИКОГДА ранее сами за границу не ездили. Ну, если не считать, конечно, экскурсий некоторых киевских князей в ближнее зарубежье, обычно заканчивавшихся прибиванием щита к вратам какого-нибудь недостаточно гостеприимного города. Поэтому в Европе судили о наших нравах в основном, по редким книгам западных путешественников и дипломатов.
И вот – личный и длительный приезд самого московитского царя и высшей его знати. Отличный шанс получить впечатления о загадочном народе, так сказать «из первых рук».
Не тема нашего исследования сейчас оценивать, что Петр там, в Амстердаме, собственноручно настолярничал, но с дикими попойками царя и его окружения высший свет английско-французско-голландско-австрийско-германских княжеств и вся «образованная европейская элита» познакомилась, так сказать, face to face.
Чего стоит только один замечательный исторический документ – перечень уничтоженной мебели, заблеванных ковров, разбитых ваз и люстр, составленный хозяином гостеприимного частного голландского домика, в котором остановился погостить «Петруша» в компании своих «птенцов». В пьяном загуле топили паркетом камин, выбили стекла, крушили серванты, вытоптали садик с цветами.
У Масси описывается «послепетровский» Сэйтс-Корт в Англии: «Окна перебиты, а больше пятидесяти стульев – то есть все, сколько было в доме, – просто исчезли, возможно, в печках. Перины, простыни и пологи над кроватями изодраны так, будто их терзали дикие звери. Двадцать картин и портретов продырявлены: они, судя по всему, служили мишенями для стрельбы». (Масси Р. К. «Петр Великий», Т. 1. Смоленск., 1996).
«Русиш швайн», одним словом, «а-ля Русь, а-ля натюр» – как любил говорить мой ироничный друг, большой поклонник Лондона и Парижа и, в особенности, отелей «Ритц» и «Георг V».
По свидетельству епископа Солсбери Джилберта Бернета, Петр даже в Англии собственноручно гнал и очищал водку (английский епископ называл ее «бренди»)[45].
Впрочем, в случае с Петром I расплата за грехи молодости и, мягко скажем (все-таки Император, у Путина опять же портрет в кабинете висит), чрезмерное увлечение спиртным не замедлили сказаться на здоровье государя.
Отметим, царь был человеком очень нескладным физически, если не сказать непропорциональным. Невысоких (средний рост мужчины – 165 см) современников внешний вид Петра потрясал.
Представьте: рост 204 см (!) – он на две головы выше толпы! При этом узкие плечи – 48 размер, странно маленький размер ноги: 38 размер. Может, именно поэтому царь всегда так стремительно ходил, почти бегал – и обычно с тростью. Просто стоять ему было неудобно.
Но при всем при том огромная физическая сила – Петр реально мог узлом завязать кочергу, любил шутки ради согнуть пальцами одной руки монету и подарить ее потом приглянувшейся даме. Пусть, мол, твой кавалер щипцами разгибает!..
Питерские историки говорили мне, что кажущийся уродливым и сюрреалистическим шемякинский памятник Петру в Петропавловской крепости, на коленях которого так любят сидеть в солнечный день ребятишки, в действительности самый точный портрет взрослого Петра Романова.
Так вот, уже на пятом десятке Петр начал страдать от тяжелого расстройства печени и мочеполовой системы. Царь ездил в Карловы Вары на воды, выпивал по ведру минеральной воды, надеясь очиститься и избавиться от спорадических, жутких болей в паху, но тщетно. Организм не выдержал пыток Всепьянейшими соборами. Иммунитет рухнул.
