Текст книги "Бобовый король"

Автор книги: Владимир Дружинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Карнах, назвавший себя в «Золотой подкове» Литцманном, коммерсантом из Страсбурга, разъезжал как представитель фирмы электроприборов. Он действительно заключал сделки на поставку пылесосов, утюгов, комнатных фенов, настольных вентиляторов и тому подобного. Естественно, он должен был возить с собой образцы.

Чего ради такие уловки? Мишель тоже в недоумении. Он поднимает правую бровь, вскидывает ее вверх, чуть ли не до самых волос. Это значит: удивлен до крайности, никаких объяснений не нахожу. Брови у него еще гуще, чем прежде. Мишель говорит, что он рыл траншеи, обыкновенные траншеи. Линия Германа – в честь Германа Геринга. Нацисты надеялись задержать там наступление союзников.

На письменном столе Маркиза – тома военных мемуаров, карты боев, план линии Германа. То, что было смутной догадкой, становится гипотезой, все более основательной. Она как будто позволяет точно определить и прибор со стрелкой, лежавший у Карнаха в багажнике...

Но сейчас не время изучать мемуары и карты. Преступник на свободе. Арестовать его при создавшихся обстоятельствах частный детектив не вправе, но искать должен. Пусть нельзя схватить, можно ведь поднять тревогу, указать след военного преступника, взбудоражить город, страну...

Очень возможно, след, ведущий за рубеж, ложный, для отвода глаз, и Карнах где-то поблизости. Пансион «Приют охотника» слишком на виду. Вряд ли Карнах кинулся туда. Но как знать...

Час с небольшим спустя Маркиз остановил свою малолитражку у подъезда пансиона. В маленькой гостиной, затененной шторами, Анетта смотрела телевизор.

Давно минуло время, когда Маркиз, возвращаясь с лесного поста на ферму, сразу забывал в присутствии Анетты и голод и холод. Анетта представлялась ему существом почти сказочным, некой феей, обитающей на ферме в облике крестьянской девушки.

– А, Бернар! – воскликнула Анетта, отрываясь от спортивной хроники.

Обычно она величает его в шутку «комиссаром Мэгре». Не раз говорила прямо, по-свойски: «Комиссар Мэгре из тебя не получился», и Маркизу сдается при этом, что она смотрит на его потертый плащик.

– Зажги, пожалуйста, свет, Анетта. Я хочу показать тебе одного господина.

Она сделала иначе – выключила телевизор, откинула штору.

– Лучше так, по-моему. – Она явно поставила ему на вид наивность в делах практических. По его мнению, это-то и мешает ему сделаться комиссаром Мэгре.

Маркиз протянул ей фотографию:

– Среди ваших охотников нет такого?

– Нет. Кто это?

Голова Карнаха, смуглые, втянутые щеки, темные усики южанина. Немец, переменивший климат. Маркиз отрезал от головы белый тропический костюм и пальму.

– Бухгалтер из Льежа, – сказал Маркиз. – Растратил около трехсот тысяч.

– Он должен быть здесь?

– Нет, я на всякий случай...

Ему неприятно врать Анетте. Иначе нельзя, поиск не закончен, разбалтывать не полагается. К тому же она мадам Пуассо. Не доверять Пуассо нет оснований, но все же...

– А я думала...

– Что?

– Я же слышала по радио. Бедный Дювалье! Что с тобой, Бернар? Отчего ты смотришь так на меня?

– Ты... другая стала вроде...

– А! Блажь пришла. Смыла косметику, вот и все. Знаешь, приехал Мишель, и поднялось все прежнее. Умоюсь, думаю, и, может, увижу, какая я была...

Ах, вот что! Приехал Мишель! Значит, она решила обернуться прежней Анеттой, не ведавшей красок и мазей.

– Ты позволишь мне...

Он не договорил, так как мимо, направляясь к выходу, просеменил увешанный фотоаппаратами толстячок в серой куртке с зеленым бархатным воротничком.

– Опереточный охотник, – сказал Маркиз. – Ты дашь мне журнал регистрации, Анетта? Меня все-таки интересуют новоприбывшие.

– У меня есть один скандальный тип, – сказала Анетта, подавая тетрадь. – Враг чеснока. Нойвизенталер, из четырнадцатой...

– А нельзя ли поглядеть на него, – сказал Маркиз, дослушав. – Он уже завтракал?

– Видишь ли, он у нас на правах больного. К общему столу он не спускается. Ему носят в комнату. Но он непохож на бухгалтера.

– Почему?

– Да так... Побудь здесь, я спрошу Жервезу...

Он поглядел ей вслед. Прежняя Анетта мелькнула и исчезла. Маркиз может спокойно, отчужденно любоваться линиями бедер, спины, плеч мадам Пуассо.

– Жервеза стучалась к нему, – сообщила Анетта. – Не ответил. Она решила, что спит.

– И не посмотрела?

– Нет. Я отругала ее. Могла бы войти. У него неладно с сердцем. Я врача вызвать предложила. Он – ни в какую. Даже пульс не дает пощупать.

– Странно.

– Истерический тип. Что делать, Бернар, сколько тут всяких... И всем надо улыбаться.

Маркиз нагнулся над конторкой, делая вид, что его привлекли открытки с замками, с храмами Тонса и Виллеруа, скалы Чертовой западни. Назойливые открытки, неестественные краски, небо на них – как в Италии.

На лестнице, одетой толстой, ворсистой дорожкой, послышались быстрые шаги Жервезы.

– Мадам, мадам, – она задыхалась. – Его нет... Никого нет, клянусь мадонной! Кровать не тронута... И чемодана нет, все забрал и...

Маркиз не дослушал, взбежал, прыгая через две ступеньки, на второй этаж. Чертыхаясь, вглядывался в цифры на дверях в полутемном коридоре, запнулся о пылесос. Дверь четырнадцатой комнаты полуоткрыта. Да, пусто! Кровать аккуратно застелена, покрывало без единой морщинки. Кровать с высокими дубовыми спинками, трехспальной ширины, будто и не знавшая жильца. На тумбочке – вчерашняя газета, «Вестник Тонса». Холодный пепел в медной пепельнице. На полочке над умывальником выжатый тюбик из-под зубной пасты. Парфюмерная фирма «Бриджитт» в Страсбурге. Опять Страсбург! Не доказательство, конечно. Но это все же бегство, очевидное бегство... Маркиз выдвигает ящики стола, шарит в платяном шкафу. Авось еще что-нибудь, мелочь, намек на след...

Ничего!

До чего быстро помещения, сдаваемые внаем, теряют тепло человека, все отпечатки его характера, его занятий и желаний. Они словно спешат вытолкнуть человека. Едва закрылась за ним дверь – комната снова нежилая.

Маркиза охватила злость. Комната, обставленная модной мебелью, с иголочки новая, с лесными пейзажами в блестящих рамочках, подражающих золоту, нагло издевалась над ним.

Анетта мягко подошла сзади. Он обернулся с неудовольствием, сознавая, что ему надо прятать боль неудачи. Но все равно она почувствует, интуиция ее не обманет, и, чего доброго, скажет: «Эх, комиссар Мэгре!»

Анетта подняла руку, нежно провела по спутавшимся волосам Маркиза.

– Ты очень расстроен? – спросила она.

14

Дювалье умер. Борьба за жизнь раненого не принесла победы – так сказало утреннее радио. Префект полиции заявил, что расследование дела форсируется. Не сегодня-завтра удастся напасть на след виновного.

– Плохо, мсье Мишель! – вздохнул Андрэ. – Мне все думается, что если бы не я...

Утешать его я не пытался. Не до того! Дювалье должны были спасти. Я берег в себе надежду. Его смерть – чудовищная несправедливость.

Мы с Андрэ заканчивали уборку цикория, а Этьен работал на скотном дворе. Я пошел к нему. Этьен поднял руку к берету. Он не снял берет, а отдал честь, по-военному, как будто берет форменный, с головой лесного кабана – нашей эмблемой.

Минуты две мы стояли молча.

Маркизу о смерти Альбера сообщила по телефону старшая сестра из больницы, – тем же хорошо модулированным голосом, тонко, вежливо передающим приличную для чужого человека степень сострадания.

Бернар заставил себя снова сесть за стол, раскрыть книгу. Но строки мемуаров гитлеровского генерала, сражавшегося в Тюреннском лесу, стали немыми, лишенными смысла. Маркиз читал, он пытался взломать эту немоту. Было бы легче, если бы он мог плакать. Заговорило радио:

– Префект полиции заявил...

Слова, слова... Префект – темная фигура. Его подозревали в связях с оккупантами. Тогда он служил в лесничестве и загадочным способом приумножил свое состояние. Одно может повлиять на префекта – близость выборов.

Голос диктора спокойный, страшно далекий от Маркиза, придавленного горем и неудачей.

Что можно предпринять? Надо было раньше, сразу после выстрела в «Золотой подкове», кинуться в пансион Пуассо. Вполне вероятно, Нойвизенталер – очередное имя Карнаха. Да, его стиль. Он мастер менять имена, облик. Действует смело. Видно, очень нужно было задержаться в пансионе, повидать кое-кого из приятелей... Незаметно уйти из пансиона легко – выходов несколько, живут постояльцы по-домашнему, ключей не сдают.

Полиция знает об исчезновении жильца из четырнадцатой комнаты. Маркиз позвонил вчера, прямо из пансиона, Лаброшу. Э, какой толк! Теперь-то Карнах наверняка за кордоном!

Маркиз встал, захлопнул книгу. Пойти, что ли, к Лаброшу? В это время он всегда в баре на углу Ратушной площади.

На бульваре ветер срывает последние листья, беспощадно продувает тонкий плащ Маркиза. Он невольно остановился возле ларька с фритами, пахнувшего теплом.

– Вам угодно, мсье?

Маркиз вспомнил, что не ел с утра, только выпил залпом три чашки кофе.

– Погорячее, пожалуйста!

Он стал быстро жевать хрусткие, солоноватые ломтики картошки.

– Вы тоже к ратуше? – спросил торговец. – Туда идут и идут сегодня. А что, как по-вашему, мы должны терпеть? Проклятый нацист, душегуб!

Ах, вот что! Маркиз смутился, Погруженный в свои заботы, он не приметил того, что творится буквально под окном.

У ратуши собралась внушительная толпа. Человек пятьсот – шестьсот, определил Маркиз на глаз. На фоне серой стены, сложенной из дикого камня, белели наспех изготовленные лозунги: «Разыскать преступника», «К ответу того, кто убил Дювалье!»

Отлично! Как раз вовремя! Власти слишком уж медлительны, слишком осторожны.

В баре на углу почти пусто. Два парня с волосами до плеч потягивают коктейли у стойки и шепчутся о чем-то, голова к голове. Пожилой господин дремлет в углу, опустив на колени газету, накрывшись ею, точно пледом. Лаброша нет. Какая нелегкая его унесла!

Чистые, стеклянные удары раздались в высоте – начали бить часы на башне ратуши. Маркиз любит этот звон. Он вырос в Тонсе, бой старинных часов, слышный по всему городу, напоминает детство, сказки, которые читала мать. Мать говорила, если удары медного дедушки Жиля, бьющего по колоколу молотком, не застанут тебя днем за делом, тогда берегись, плохо тебе будет! Дедушка терпеть не может лентяев!

Сейчас мать, верно, кроит платье, стоя за широким портняжным столом, или занята с клиенткой в примерочной, за зеленой плюшевой занавеской. Через семь минут там перерыв, но мать не пойдет с товарками пить кофе с круасаном, она бережет свою талию...

Да, так и есть, мама одна. Она трудится в суровом, безгласном обществе манекенов, – они словно с одобрением взирают на ее тонкую, еще совсем молодую фигурку.

Мать вскидывает глаза на Маркиза, синие, с хорошо запудренными тенями усталости. Она знает, сыну трудно. У сына скверно на душе, раз он явился сюда, не дотерпел до вечера.

– Ну, что у тебя, мальчик?

– Дювалье умер, мама, – сказал он.

– Бедный... А нацист исчез?

– Увы, я не комиссар Мэгре, – он слабо улыбнулся. – А полиция...

Мать заколола булавками юбку на манекене, выпрямилась, показала на табуретку:

– Сядь! Утром была мадам Кейзерс, мы шьем ей сногсшибательный бальный туалет...

– На ее объемы!

– Да. У нее есть предложение для тебя. Собственно, у ее родственников. Кондитер Эттербек, знаешь? Витрина с марципанами, на Вокзальной. Он ищет свою дочь. Убежала к битникам, ночует неизвестно где. Добропорядочное семейство в панике.

– Что же я должен делать? Схватить за шиворот, приволочь домой?

– Хотя бы отыскать ее.

В голосе матери – нотки просьбы.

– Я не хотел бы отвлекаться...

– Ну, пожалуйста, Бернар!

Мать не упускает случая завербовать клиента для детективного бюро «Аргус». Знакомства у известной закройщицы обширные. Правда, дамочкам вроде мадам Кейзерс часто только кажется, что их обокрали. Потом сами дают отбой – бриллиантовая подвеска нашлась, лежала под кроватью... Извиняются, суют деньги за беспокойство, деньги, которые Маркиз стесняется брать.

Обычно мать и не старается заинтересовать его. Она щадит самолюбие сына, бюро «Аргус» ведь не тратит время на пустяки. Разве что в виде исключения...

Дочка кондитера небось влюбилась в какого-нибудь волосатого шалопая с заплатами на всех видных местах. Заплаты не от бедности, конечно... Не сегодня-завтра сама прибежит под родительский кров.

– Ее зовут Зази. Зази Эттербек, девятнадцать лет. Битники устроили клуб на старой барже, на канале Альберта. Говорят, Зази ходит туда.

– Ты очень хочешь, мама?

– Решай сам. И... Эттербек прилично заплатит.

Нарочито-небрежный тон изменил ей. Она вздохнула и произнесла тихо:

– Мне страшно, мальчик. Лучше бы ты бросил гоняться за бошем.

Мать долго крепилась. Не в ее правилах давать советы взрослому сыну. Но ей страшно. От Карнаха можно ждать и второй пули. От него или от другого нациста, из той же шайки. Карнах не один.

– Бросить нельзя, мама, но...

Старая баржа на приколе... Маркиз бывал там. Хозяин продал ее Костасу, человеку без родины, когда-то промышлявшему контрабандой, отсидевшему срок в тюрьме. Костас открыл кабачок, предоставил трюмные отсеки для азартной игры, для ночлежников. Пути розыска неоднократно приводили Маркиза на баржу, сохранившую свое исконное имя – «Ландыш».

– Я позвоню кондитеру, – закончил Маркиз.

– Звони отсюда. Я записала номер.

Ее глаза повеселели.

– Хорошо, мама, – сказал он. – Спасибо.

Баржа стоит на окраине, там, где на трассе канала небольшое озеро. На берегах – задворки заводиков, лесные склады, ветхая, замшелая ферма, захлестнутая разросшимся городом. Когда-то «Ландыш» возил к морю товары, его видели во Франции, в Бельгии, в Голландии, в Германии, в великом герцогстве Люксембург – всюду, где простирается густая сеть каналов и рек европейского Запада. Владела «Ландышем» семья «речных цыган», не имеющих на суше ни кола ни двора, и передавался он из поколения в поколение, пока наконец последний в роде, бездетный шкипер не сбыл его с торгов.

Мотор с «Ландыша» пошел в утиль, но рубку Костас не разорил, а напротив – вычистил до блеска штурвальное колесо и развесил по стенам портреты популярных певиц кабаре и мастериц стриптиза. На «Ландыше» звезды, впрочем, не выступали, – в трюмном баре лишь иногда показывались исполнительницы второго сорта, юные «старлетты» или дивы на возрасте, на закате своей карьеры.

Низенький, жилистый, бронзоволицый, с густой пегой шевелюрой, Костас принимал посетителей, восседая у штурвала, и охотно вспоминал свои былые плавания – с запретными грузами спиртного, сигарет или наркотиков.

– Что было, то было, – говорил он Маркизу, – и больше не вернется. Безумства молодости. А нынешние, я спрашиваю вас, не сходят с ума? Тоже, каждый на свой манер...

Да, теперь Костас остепенился. Во всяком случае, не попадается. Из трюмов «Ландыша» выловили немало уголовной шушеры, но Костас всегда в стороне. Он ни при чем. «Ландыш» открыт для всех, вместе с карасями заплывает и щука...

Когда Маркиз добрался до баржи, короткий осенний день кончился. На вывеске, поднятой на двух мачтах, алеет надпись светящейся краской: «В «Ландыше» всегда весело». Из недр судна в холодную темень, пронизанную ветром, сочится музыка, слышится топот.

– Мье Маркиз!

Костас, вдруг вынырнувший из мрака, застегивает на ходу плащ.

– Извините, мсье Маркиз, я спешу. Внучка больна, вызвали врача, а дома ни франка, так что я... Стариковские заботы, мсье Маркиз. Я вам нужен? Или вы так, погреться?

Костас хитрил. Маркиз наведывался на «Ландыш» только по делу.

– Мне нужна одна девица, Костас. Зази, дочь кондитера Эттербека. Отбилась от старших. Не забрела ли она случайно к вам?

– Зази? Нет, не слыхал. Она с длинноволосыми?

– Да.

– Так разве она откликнется? Поди-ка и зовут иначе. У них же клички, у беглых. Ваша Зази теперь, поди, Венера или Клеопатра. Э, черт их разберет. Объясните мне, мсье Маркиз, почему, как только пропадет чей-нибудь блудный сын или дочка, так ко мне? Почему ко мне? Что я – заманиваю их? Обидно, по правде говоря...

– Бросьте, Костас! Не только к вам ходим... Ладно, погляжу сам.

– Пожалуйста, мсье Маркиз. Я бы с удовольствием составил вам компанию, но... Внучка, мсье Маркиз, очаровательный ребенок, вы бы видели... И так страдает... В такие минуты я сомневаюсь, мсье Маркиз, сомневаюсь, есть ли бог на небе.

Он топтался на месте, изображая спешку, но цеплялся взглядом за Маркиза, засматривая в глаза.

– Ничего, Костас, ступайте.

Кабатчик отбежал, потом нагнал Маркиза:

– Ох, месье Маркиз! Позвольте мне дать вам совет, не стоит вам туда сейчас... Ей-богу, я места себе не найду! Без меня мало ли что случится. Народ всякий, разной твари по паре, Ноев ковчег. Я вас уважаю и хочу вам добра, мсье Маркиз. Не дай бог неприятность с вами...

Ловкая шельма! Он предупредил, какие же еще могут быть к нему претензии. Внучка – она заболевает всегда кстати. Раз Костас спешит домой, значит, заглянуть в его заведение надо непременно. Костас не желает быть даже свидетелем.

На «Ландыше» есть кто-то... Разумеется, не Зази имеет в виду Костас. Из-за нее он не удрал бы, сам помог бы разыскать ее. Что ж, посмотрим. Надо пройтись по отсекам. Зази – прекрасный повод...

Маркиз прошел по сходням. Цветные лампочки, качаемые ветром, разливали по доскам потоки красок, а вода глубоко внизу оставалась черной. Толкнул дверь. Старый Жермен, затянутый в ливрейную курточку, истово, морщась от боли, согнул свою ревматическую поясницу, – он служил в домах получше и умеет отличить почетного гостя.

– Добрый вечер, мсье Маркиз. Что-то редко вы посещаете нас.

– Некогда, Жермен.

– Понимаю, понимаю, – старик бережно принял плащ Маркиза. – Да ведь и компания здесь не для вас, – прибавил он доверительно.

– Какая компания?

– Известно, мсье Маркиз... Из канавы да из помойки... Сегодня и рыжие рубашки зачем-то пожаловали.

Местные фашисты, из банды отставного полковника Брие-Пелюша, давно перестали щеголять в гимнастерках защитного цвета и военного фасона – слишком уж заметно и не всегда безопасно. Но прозвище удержалось.

– А мадемуазель Эттербек бывает у вас? – спросил Маркиз и вынул из кармана фотографию. – Знакома вам?

Жермен, прищурясь, разглядывал рослую, плечистую, еще плоскую девицу с упрямыми скулами и сонными, чуть припухшими глазами.

– Мадемуазель Зази! Ах, был бы я ее отцом... Я бы взял плетку и... Когда я видел ее? На прошлой неделе, мсье. Она приходила с длинным Антуаном.

Маркиз обернулся, ему показалось, что кто-то стоит сзади и слушает. Мелькнула, исчезла за занавеской чья-то клетчатая спина.

– Будь я ее отец, мсье...

Жермен протягивал фотографию. Маркиз взял ее и, держа перед собой, вошел в зал, отбросив выцветшую, пропитанную табачным дымом, занавеску.

Бармен Додо тоже узнал его. Жирные щеки Додо как-то растерянно дрогнули.

– Пожалуйста, мсье! Сухого мартини, вашего любимого?

– Успеется, Додо. Мне нужна мадемуазель Зази Эттербек.

– Кто? Кто нужен мсье?

У стойки вырос молодой человек, нежнолицый, напудренный, но в грубом, ворсистом клетчатом пиджаке. Пахнет от молодого человека скверным, самым дешевым одеколоном. Похоже, опростился на скорую руку, чтобы прийти сюда.

Этот вывод сложился у Маркиза в течение секунды, – клетчатый уже тянул к себе портрет Зази.

– Мадемуазель... Как вы сказали? Эттербек! Прошу прощения, здесь такой адский шум... Надо оказать содействие, не правда ли, Додо?

– Безусловно... С величайшей готовностью, – бормотал Додо, чем-то напуганный.

– Наш долг, Додо, наш гражданский долг, – продолжал клетчатый. – Месье – родственник девушки? Нет! Ах вот как – «Аргус», частное бюро розыска. Очень приятно. Все равно мы обязаны защищать мораль и прочее. Правда, Додо? Сколько лет мадемуазель? Девятнадцать! Все ясно, ребенок, несовершеннолетняя. Мсье имеет полное право забрать ее отсюда. Извольте, мсье, может быть она здесь?

Он сделал широкий жест, приглашая Маркиза оглядеть низкий зал, ребристый от шпангоутов, испестренный флажками морского кода. Не довольствуясь ими, Костас расставил на стенных полках глобусы, секстаны, повесил грузные, рогатые фонари из красной меди.

Почти все столики заняты. Хромой аккордеонист сейчас отдыхает на своей угловой эстрадке. Никто не танцует. Хорошо видны даже парни, пьющие пиво за дальним столиком, на носу. Они поют что-то маршевое, по-фламандски, постукивая кружками.

– У вас имеются еще помещения, – сказал Маркиз.

– Прошу вас, идемте, – клетчатый обрадовался, словно ждал этого. – Для вас все открыто, мсье.

Он впустил Маркиза в узкий, полутемный коридор. За дверью справа визжала, хохотала женщина, колотилась обо что-то мягкое, будто отбивалась от щекотки. Слева пели под гитару, пьяными, умирающими голосами. Клетчатый постучал в последнюю дверь. За ней тихо. Комнатка, в которую вошел Маркиз, была прежде душевой, о чем свидетельствовали плитки на стенах, остатки железок, державших некогда перегородки.

Вслед за Маркизом и клетчатым вошло еще несколько мужчин. Они молча, не торопясь, не глядя на Маркиза, расселись на табуретках, с таким видом, будто то, что сейчас предстоит, им совершенно безразлично. Маркиз взял свободную табуретку, отнес к стене и, не дожидаясь приглашения, сел. Пятеро – сосчитал он.

Одного он узнал сразу. Гиги Сальпетр, сын виноторговца, в свите полковника-фашиста самый усердный и злобный.

Начал клетчатый.

– Месье разыскивает некую мадемуазель Эттербек, – сказал он, глядя в пространство и раскачиваясь на табуретке. – Слыхали, мальчики? Нет, никто не слыхал. Швейцар сказал мсье Маркизу, что мадемуазель не приходила. Все же Маркиз настаивает...

Клетчатый картинно жестикулировал, напоминая Маркизу провинциального актера из какой-то комедии. Выпячивал грудь, поглаживал волосы, наслаждаясь собственной речью. Гиги трясся от нетерпения. Его сосед зевнул – грузный, красномордый детина, устремивший глаза на носки своих ботинок. И его узнал Маркиз. Бишо, развозчик молока Бишо, подозреваемый в скупке краденого...

– Прошу убедиться, мсье Маркиз, среди нас нет мадемуазель Эттербек. Или вы сомневаетесь? Снять штаны перед Маркизом, а?

У Гиги смех перешел в икоту.

– Красная тварь, – выдавил Гиги, задыхаясь. – Красная ищейка!

– Фу, Гиги! – воскликнул клетчатый. – Где вас воспитывали, Гиги! Перед нами маркиз, как-никак, а? Маркиз удостоил нас своим посещением, а ты...

Маркиз поморщился. Его титул был для него партизанской кличкой – и только. Для товарищей, для боевых друзей – Маркиз. Пускай для Жермена, бог с ним, смешно обижаться на доброго старика. В устах клетчатого «маркиз» – скорее оскорбление.

– Я думаю, маркизу не следует опускаться так низко. А, мальчики? Он слишком любопытен – мсье маркиз. И нам это не нравится, Тебе нравится, Гиги? Нет. А тебе, Бишо? Тебе, Петер? Нет, никому не нравится, мсье маркиз. Вы нас, к сожалению, вынуждаете принять крайние меры.

Клетчатый сунул руку в карман и вытащил небольшой, плоский пистолет.

Все было так театрально в ужимках клетчатого, в его речи, словно отрепетированной перед зеркалом, что и пистолет показался Маркизу бутафорским.

Но тут клетчатый закончил свой монолог. Пистолет на его ладони. Голова клетчатого застыла на фоне белых плиток, и в памяти Маркиза вдруг возникли такие же плитки – с пятнами крови. В квартире, где произошло убийство.

Он видел кровь на поле боя, кровь на траве, на земле, на гранитной облицовке канала или на песке прибрежных дюн. Но вот к чему он не привык до сих пор – это к пятнам крови на постели, на книге, на кухонном столе, усыпанном хлебными крошками. Особенно потрясла его почему-то кровь на плитках в ванной, на их глянцевой, чистой белизне. Она вызывала ужас и тошноту.

– Давайте покороче, – услышал Маркиз. – Предложение простое – не соваться куда вас не просят. – Клетчатый больше не паясничает.

– А вы давайте точнее, – сказал Маркиз.

– Пожалуйста! История с Дювалье вас не касается. Между прочим, он сам виноват. Он маньяк, ему почудилось невесть что... Напал на честного человека, и тот, понятно, должен был защищать свою жизнь. Словом – да или нет?

– Нет, – сказал Маркиз.

Клетчатый взвел курок.

– Очень жаль, – произнес он.

Клетчатый прицелился. Дуло прыгает. «Не посмеет, – сказал себе Маркиз. – Не посмеет». Он вспомнил демонстрантов у ратуши. Нет, не посмеет. Тем более – здесь, на «Ландыше». Не место для расправы.

Крохотная, злая пустота чернеет впереди, кружок пустоты в блестящем стальном ободке.

Маркиз безоружен. Его пистолет – дома, в ящике стола. Маркиз редко носит пистолет с собой, боится его. Вдруг попутает грех, пальнешь сгоряча. Частному детективу полагается быть осторожным до щепетильности.

«Скажу им, чтобы прекратили комедию, – подумал Маркиз. – Снаружи меня ждут товарищи, я обещал выйти к ним через пятнадцать минут. Однако будет ли убедительно?» Маркиз ничего не сказал, только машинально, обдумывая уловку, посмотрел на ручные часы.

Пистолет шатнуло: обыденный, спокойный жест Маркиза смутил клетчатого.

– Значит, отказываетесь? – спросил он громко, чтобы скрыть замешательство.

– Да.

И опять – черный кружок пустоты, гипнотизирующая, навязчивая чернота, которую лучше не видеть. Гиги злорадио ерзает, глотая слюну, Бишо свесил тяжелую бычью голову, словно задремал...

Сильные удары донеслись откуда-то. Дубасили в дверь. Маркиз не успел сообразить это, как клетчатый спрятал пистолет и вскочил.

– Помешали, – бросил он и выругался. – Ну-ка, расходитесь все... А с вами, маркиз, мы еще встретимся...

Он отпер дверь.

В коридоре пусто. За дверью взахлеб хохотала женщина. В зале разливается аккордеон, отбивают чечетку. Звуки кафе-бара «Ландыш», обыкновенного кабака. Звуки жизни, которая возвращается нестройным прибоем.

Жермен подал плащ. Маркиз вышел на сходни, покачнулся, схватил перила. Его трепал озноб. Перед главами замельтешили плитки, белые плитки, уродливые пятна крови. Наверно, для него никогда не будет плиток чистых, без крови.

А спектакль подготовлен заранее. Это один из артистов, спрятанный за кулисами, ломился в дверь, изображал чудесное спасение, явившееся в последнюю минуту.

Напугать – вот что требовалось. Взялись неумело, перестарались. Спектакль громоздкий, несовременный. Чересчур много слов. Кто он – этот клетчатый?

Маркиз сделал несколько шагов по мосткам и остановился. Постоял еще немного. Хорошо над водой, легко дышится.

Да, пугают. И следовательно... Маркиз засмеялся от радости – так обрадовала внезапно возникшая уверенность. Он на правильном пути. Дело бросать нельзя.

Доски скрипнули, кто-то соскочил на них с бетонной лестницы на берегу. Цветные лампочки – гирляндой над сходнями – тотчас окатили пришельца своими красками, он стал сперва синим, потом зеленым.

– Ой, это вы!..

Парень придержал шаг от удивления, потом ринулся к Маркизу.

– Андрэ!

Будто нарочно он тут... Судьба сработала, послала Андрэ, чтобы поддержать хитрость, которую он, Маркиз, обдумывал и так и не пустил в ход.

– Я, мсье... Вы из «Ландыша», да?

– Постой... Погоди... – Маркиз загородил ему путь. – Тебе-то зачем туда?

Андрэ отступил. Что-то необычное было в голосе Маркиза.

– Я... Я только узнать... Там, говорят, Зази, моя знакомая...

– Зази Эттербек?

– Вы откуда знаете?

Маркиз спокоен. Андрэ помог ему, прогнал остатки нервной дрожи. Но куда он рвется? Маркизу хочется товорить с Андрэ. Все равно о чем.

– Ее нет в кафе, Андрэ. Ее отец ищет, и я спрашивал. Нет ее, милый.

– О, мсье, тогда я кажется догадываюсь, где она... Если это вас интересует... – он помялся и выпалил с решимостью: – мы можем пойти вместе.

15

Зази нет на «Ладыше». Андрэ стало одиноко и холодно на сходнях, освещенных суматошными и равнодушными лампочками над черной бездной. Поэтому он и позвал с собой Маркиза. Стыдился своей слабости, но все-таки позвал.

– Сегодня все ищут Зази, – попробовал пошутить Маркиз.

Они поднялись на набережную, к остановке автобуса.

– Если ее нет в Бегинаже, – сказал Андрэ, – то, значит, выдумала что-то новое... Ох, с ней расстройство, с Зази, – прибавил он тоном старшего, угнетенного семейными невзгодами.

Маркиз улыбнулся:

– Из Бегинажа ты уж сам ее вытаскивай, Андрэ.

Женщины они тихие, скромные – бегинки. Но за ними – грозное воинство в камилавках, католическая церковь. Бывало, студентом, в день университетского праздника, Маркиз распевал с товарищами на улицах: «Сбивай камилавки, сбивай, не жалей!» Легко спеть! Попробуй сбей теперь, когда надо зарабатывать на хлеб! Попробуй только замахнуться! Живо останешься без клиентуры, особенно в таком провинциальном городе, как Тонс.

– Пускай сидит в своей келье, – сказал Маркиз. – Сообщу адрес родителю. Его чадо...

– И не надо ее никуда тащить. Кондитер колотит ее, тарелки в нее бросал. Разве так можно!

– В Бегинаже даром не кормят, – сказал Маркиз. – Она умеет что-нибудь?

– Не знаю.

Ветер рвал на них плащи, шуршал обрывком афиши, еще державшимся на будке, – «Соблазнительная Дезире Лафорж, королева стрипти...» Ну, на эстраду Зази не занесет, подумал Маркиз. Не те данные.

– Зверская стужа, – бросил Маркиз. – Чего ради тебе приспичило приехать? Пуассо, наверно, машину требует, а ты...

– Подождет, – повел плечом Андрэ. – Я хочу, чтобы мсье Мишель поговорил с Зази.

– Кто? Наш Мишель?

Такого ответа Маркиз не ждал. Андрэ – большой, взбалмошный ребенок, сдуру отказавшийся учиться, нелепый бунтующий индивид, неудачный отпрыск, оторвавшийся от здорового, боевого партизанского рода...

– Ты серьезно, Андрэ?

– Она послушает его. Мне кажется – послушает. С мсье Мишелем хорошо говорить. Иначе беда, мсье! Черные сутаны ее опутают.

– Ах, вот оно что!

– Ты любишь ее, – сказал Маркиз.

Андрэ скривил губы:

– Сложный вопрос.

Они все такие – поколение папаш. Любишь или не любишь, одно из двух. Категорически обязан выбрать. И во всем так. Отец доказывает – раз ты не за толстосумов и не намерен быть буржуа, ты должен быть со мной в партии.

Андрэ высказал бы эту жалобу вслух, в порыве откровенности, но Маркиз подтолкнул его в автобус.

Любишь или не любишь? – бередил себя Андрэ. Коли любишь – веди невесту в мэрию. Разумеется, сперва обеспечь себе твердый заработок. Тут они заодно – и отец и кондитер Эттербек. Человеческие чувства укладываются в вековую форму, как тесто, когда пекут к рождеству пряничного святого Николая. Любишь или не любишь! Говоря абсолютно честно, определить чувство, которое вызывает Зази, немыслимо. Любовь, дружба, сексуальный интерес, влечение, любовная дружба, близость интеллектов? Оттенков масса, но ни одно название полностью не годится. Может быть, связывает его с Зази то, что нет ни у кого и не было...

Странные есть пары... Длинный Антуан, например, хвастается, что он ничего не делает с Геддой, даже когда они спят вместе.

Андрэ только однажды был у Антуана, в мансарде возле Угольного рынка. Все сидели на голом полу, и Антуан проповедовал, что все зло на свете – войны, нацизм, тирания диктаторов – происходит от инстинктов. Поэтому надо их подавлять – все до одного. На Гедде был халат, она вынимала свои груди и показывала Антуану, всем сидящим, Антуан смотрел и продолжал говорить так же ровно и спокойно. Он испытывал своих последователей такими номерами. Креста в мансарде не видно, стены пустые, если не считать портрета какого-то мудреца, кажется индийца, но проповедь, как ни верти, монашеская. После лекции началась гимнастика для укрепления воли, но Андрэ не вытерпел, ушел, а Зази осталась.