Текст книги "Бобовый король"

Автор книги: Владимир Дружинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Обед прошел невесело, по крайней мере для меня. Анетта окутала себя молчанием. Этьену, Пуассо оно не мешало разговаривать, а мне все время слышалось: «Нечего Мишелю у нас делать!..» Эта фраза колотила мне в уши, отключая все прочие голоса.

Я ел пирог с яблоками, не ощущая вкуса. И даже из вежливости не смог похвалить его.

Сразу же после обеда супруги Пуассо уехали. Этьен спросил меня, какое впечатление произвела на меня Анетта. Я не знал, что ответить.

– Не в духе она сегодня, – выдавил я наконец.

– Ты, если не ошибаюсь, тоже.

Я промолчал. За окном ветер сорвал еще один желтый листок с тополя – осторожно, как садовник, который ухаживает за своими насаждениями. Нерусский ветер, аккуратный, вышколенный ветер, на службе у четы Пуассо...

– А как тебе понравился малыш?

– Он все такой же, – говорю я упрямо. – Под каблуком у своей жены. Нет, ты зря нападаешь на него, Этьен.

«Нападаешь из ревности», – добавил я мысленно.

– Вот как! – рассмеялся Этьен. – Однако куда же пропал Маркиз?

Маркиз приехал поздно вечером.

– Дювалье ранен, – выдохнул он. – Нарвался... В отеле, в Тонсе...

Мы толком и не поздоровались. Положив мне руку на плечо, он прибавил:

– Вот какие дела, Мишель! Ты не ожидал, наверно... Нацисты и теперь стреляют...

Потом оглядел меня и – надо же было что-то сказать по случаю встречи – проговорил:

– А ты здоров и молод, старина.

Губы его так и не улыбнулись. От мокрого плаща Маркиза пахло дождем, пахло серым осенним лесом, фронтовой дорогой.

– Так и должно было кончиться, – произнес Этьен глухо. – Я предупреждал его. Я виноват, конечно... Я не сумел...

Вся долговязая фигура Маркиза выражала отчаяние.

– Я понятия не имел... Он кинулся очертя голову. Чистое сумасшествие! Ворвался в отель, спросил, где живет Карнах, поднялся и постучал – представляете! Рефлекс вежливости. Воображаю, какой это был стук... Карнах открыл дверь с револьвером наготове, открыл и выстрелил. В безоружного! Значит, Карнах превысил самозащиту, допускаемую законом. Револьвер Альбера так и остался у него в портфеле. Он же собирался сначала предъявить обвинение Карнаху... Свидетельница, к сожалению, одна – горничная этажа, женщина робкая, ее нетрудно запугать... Врачи ничего хорошего не обещают. Организм слабенький. Не Геркулес, одним словом. Неизвестно, выпутается ли...

Альбер только вчера сидел здесь, стучал чашкой по столу, негодовал. Зеленый котелок висел на том роге, у дверей. Сейчас Альбер при смерти, в него стрелял фашист. Я отвык от такого за двадцать лет. А здесь это, оказывается, возможно. Нацисты еще ходят по земле. Альбер, может быть, умрет...

– Я виноват, – повторил Этьен и сжал пальцами виски. – Я должен был удержать его...

– А я тем более, старик. Э, разве его образумишь! Бедняга наивен, как... Нет, нет, старик, и ты ничего не смог бы сделать.

Этьен стащил плащ с Маркиза. От кофе тот отказался. Мы поднялись наверх, Маркиз опустился в кресло, и я увидел, что он страшно устал.

– Альбер без сознания, – сказал он. – В Виллеруа я выяснил, по какой дороге он умчался из города. Ага, прятался у Этьена! Стало быть, Этьен и растолкует, кто направил Альбера в Тонс. Кстати, и Мишель тут, наш Бобовый король...

– Направил мой Андрэ, – сказал Этьен. – Дернуло его вмешаться! Он околачивался в Виллеруа и узнал у таксистов...

– Понятно! – сказал Маркиз.

– Ему что! Развлечение! В его возрасте мы...

– Да, старик, – вздохнул Маркиз. – Послушай, Мишель, – он поднял на меня удивленный взгляд, – объясни, что нужно от тебя Карнаху?

– От меня?

– В том-то и штука, Мишель. Ты нужен Карнаху зачем-то. Это факт.

– Не представляю, – пробормотал я растерянно. – Я даже не видел никогда Карнаха.

– Он тебя тоже не видел, Мишель. Он выяснял у служащих «Золотой подковы», куда ты уехал.

– Совсем несообразно...

Я не мог не вспомнить Полетту в ореоле открыток и альбомчиков, Полетту, племянницу портье, любительницу всяческих сенсаций. И рассыльного Кики, и официанта-сицилийца... Штурмбанфюрер Карнах расспрашивает их обо мне. Зачем? Я не встречался с ним. И вообще – это начисто противоречит здравому смыслу.

– Карнах ради тебя и приехал в Тонс, – сказал Маркиз. – Он снял комнату в отеле третьего дня. Верно, прочитал в газете о твоем воскрешении и прикатил. И сразу начал наводить справки. Когда его вспугнул Альбер, он был, по всей вероятности, на пути сюда.

– Невозможно, Бернар, – сказал я. – Тут какое-то недоразумение.

– Н-да-а, – протянул Этьен, помолчав. – Мишель воскрес как раз вовремя.

– В каком смысле? – спросил я. – Может быть, вы, братцы, знаете больше, чем я?..

– Нет, Мишель, – остановил меня Маркиз. – Мы сами ломаем голову. Карнах боится, страшно боится и все-таки лезет сюда. Он и стрелял-то от страха...

Меня вдруг бросило в холод. Если Карнах приехал ради меня, то, следовательно, все случившееся как-то связано со мной. И огонь на площади в Виллеруа, и выстрел в «Золотой подкове». Если бы я не воскрес, Альбер не лежал бы в больнице...

Не все ли равно, встречал я Карнаха или нет! Не это главное. Связь между событиями – вот что важно. Определенная роль в них отведена мне, хотя пока никто не может сказать какая.

Я волен отказаться от нее. Я подданный другого государства. Да, я могу встать и уйти. Я ни при чем, меня не касается! Разбирайтесь сами! Нет, я ни за что не скажу так. Этьен прав, Бобовый король воскрес не зря, как раз вовремя.

– Слушай, Мишель, – сказал Маркиз. – Карнах распоряжался всеми пленными на участке фронта.

Да, я знаю. Карнах послал нас рыть землю. Сперва мы копали траншеи, котлованы для землянок, блиндажей, потом могилу – для себя.

– Расскажи мне, как было в тот день! Все, во всех подробностях...

Бернар смотрит на меня с несмелой мольбой. Он очень деликатен, – наш милый аристократ.

– Подожди, – говорю я неожиданно для самого себя. – Где твоя фарфоровая трубка?

Он грустно усмехается:

– Разбилась... Я ползал по полу, искал следы крови и выронил. Это было мое первое следствие.

Зачем я спросил? Начало возникать прошлое с его лицами, вещами, запахами. Была в нем и такая подробность – трубка предка-маршала.

Все время, пока я рассказывал, трубка Маркиза курилась, сверкала своей фарфоровой чистотой – над бараками концлагеря, над колючей проволокой, над тусклыми касками охранников, над вонючей трухой, слежавшейся на нарах, над пустыми мисками с их голодным, сдавленным звоном. Было бы слишком противно вспоминать все это, если бы не теплилась трубка Маркиза, трубка товарища.

Лопаты с трудом, со скрежетом входили в каменистый грунт, разламывая слои песчаника, разрубая цепкие корни, почти неодолимо твердые. Руки, ноги немели от усталости, от слабости, – казалось, весь остаток сил ушел в лопаты, выполнявшие свою, машинальную, уже не зависящую от нашей воли работу.

Всю ночь над нами то вспыхивали, то гасли прожектора – немцы боялись держать постоянный свет, так как небо было опасное, оно принадлежало нашим союзникам. Вспышки ослепляли, толкали меня, мне казалось, я чувствовал тяжесть луча, внезапно, на миг, упершегося в лицо или в грудь.

Когда луч освещал землю, срезы траншеи серебрились, плавились, а куски розоватого песчаника чернели, словно уголь. Охранник, подгоняя меня прикладом, приказал делать бруствер. Да, это была обыкновенная траншея, и от нее к другой траншее протянулся зигзагом ход сообщения. Потом я работал в котловане для штабного блиндажа, – в глубоком котловане, куда редко заглядывали лучи и где зажигался, мерцал на глинистых стенках лишь отраженный свет и мы двигались в нем, как тени, утратившие плоть.

Нет, я не помню отдельных немцев. Как знать, может быть, где-то рядом и появлялся штурмбанфюрер Карнах. Усталость, отупение, ненависть и к тому же еще темнота – все это сделало всех немцев одинаковыми. И когда где-то в глубине ночи зарычали, залязгали грузовики, доставившие новую партию пленных, на смену, а нас загнали в кузова, чтобы отвезти на расстрел, я не видел, кто командовал тогда, потому что прожектора вообще не зажигались, все делалось на ощупь, во мраке. В этом мраке тени людей как бы снова обрели свои тела, инстинктивно сбиваясь в кучки от крика или удара, так как единственное, что оставалось для нас – вместо надежды, вместо утешения, – это тепло соседа.

Не видел я и тех, которые расстреливали, так как прожектор был направлен на нас, свет бил в глаза. Но даже когда я пытался прорвать эту повязку из невыносимого света, впереди не различалось ничего, кроме кромешных черных провалов, где сама тьма взяла на изготовку карабины, вкладывала обоймы, целилась...

– Ладно, Мишель, довольно... На, выпей воды. Значит, работу кончали другие?

Маркиз совал мне стакан. Без трубки в зубах он выглядел непривычно.

– Да, другие, – сказал я и выпил воду залпом. – Им, возможно, потребовалась еще не одна смена. Мы копали часа два, не больше. И то некоторые падали...

– Понятно, – кивнул Маркиз.

Кто падал, тех добивали. Равнодушно, как бьют скотину на бойне.

– Фашисты очень спешили, – сказал я. – Американцы были где-то близко. Не уверен, что ее вообще использовали – эту линию обороны.

– Нет, – сказал Этьен. – Немного повоевали.

– Странно вот что, – снова заговорил Маркиз, – при такой спешке они все-таки потрудились с вами покончить.

– Это же боши! – воскликнул Этьен. – Партизан они не миловали. Раз партизан – к стенке!

Внизу глухо задышали, собираясь объявить время, старые часы мадам Мари.

– Одиннадцать, – сказал Этьен, – когда затих, разбежавшись во все уголки, во все щели дома, их звон. – Ты останешься ночевать, Маркиз?

– Нет, поеду... Рано утром надо быть у Лаброша... Сесиль Лаброш, помнишь его, – он в Тонсе, – пояснил он, обращаясь ко мне. – Он служит в полиции и обещал держать меня в курсе.

– Мы разбудим тебя, – сказал Этьен.

– Нет, нет, друзья, мне лучше ехать...

Он проглотил чашку кофе, влез в плащ, еще не успевший обсохнуть, и умчался.

– Нельзя ему быть сыщиком, – сказал Этьен. – С его сердцем! Нет, никоим образом нельзя.

Я понял Этьена. Маркиз – из тех людей, которые всегда живут сердцем. А сердце у него доброе. В карманах у него вечно водились игрушки для ребят, сделанные из веток, еловых шишек, из мха. Потешные лесные гномы рождались в ловких пальцах Маркиза. В шалаше Маркиза прижился еж. Пытался Маркиз приручить барсука, выставлял ему еду, придумывал всяческие приманки и с веселой грустью жаловался нам на неудачу – увы, так и не доверился человеку самолюбивый, замкнутый барсук. И вот наш лесник, наш Маркиз на бессменном посту у площадки для парашютов, Маркиз, похожий тогда на сказочного владыку тюреннских трущоб, стал сыщиком. Не слишком ли практическая профессия для романтика?

– В кошельке у него, разумеется, пусто, – усмехнулся Этьен. – Запрашивать крупные гонорары он стесняется. Берется за самые безнадежные дела, упросить его нетрудно... Словом, Маркиз все тот же.

– Дювалье – клиент не бедный, – сказал я.

– Уверяю тебя, Маркиз сейчас и не думает о плате... Ему надо разыскать фашиста, раскрыть все его дела. Кто заплатит Маркизу? Неизвестно, Мишель.

– Да, теперь неизвестно...

Я долго не засыпал, Маркиз не выходил у меня из головы. Он ведет машину по шоссе, ведет сквозь ночь, измученный, и шоссе в этот час голое, пустое, холодное. Я бы очень хотел помочь ему.

Но как?

За перегородкой Этьен разговаривал с сыном. Беседа сперва не клеилась. Долетало до меня не все. Чувствовалось, что Этьен раздражен, а Андрэ упрямится, отвечает неохотно, дуется.

– Подумай сам, – услышал я. – Чего стоит твоя дурь... твоя теория абсолютной независимости. Ты уже вмешался, ты послал Альбера под пулю, может быть на смерть.

Андре что-то пробормотал. Этьен вышел, резко захлопнув за собой дверь.

Передо мной опять помчался по голому шоссе Маркиз, затем появились супруги Пуассо – в столовой, за яблочным пирогом. Я пытался думать обо всех сразу, собрать их вместе, так, как это удавалось в те годы, у мадам Мари. Ничего не получалось. Меня мучило сознание людской разобщенности – острое и незнакомое мне, никогда не посещавшее меня на родине.

11

Как я узнал потом, супруги Пуассо первые три-четыре километра проехали молча. Это была игра в молчанку, ставшая у них обычной, – кто заговорит первый. Пуассо ерзал, вздыхал, стараясь перемолчать жену, но это ему никогда не удавалось. Он был нетерпелив.

– Какая муха тебя укусила? – начал он наконец. – Мы же решили поместить Мишеля у нас, оба решили, и комнату приготовили... А ты... Ты вдруг взрываешься, как мина, и все летит к черту...

Он волновался и пропустил объезд.

– Рули назад, – сказала Анетта.

Ворча, он дал задний ход.

– Еще, еще немного, – приказывала Анетта, глядя в заднее стекло.

– Нашли время чинить дорогу!

– А когда чинить? – отозвалась Анетта холодно. – В разгар сезона?

– Сезон – понятие устаревшее. Но ты не желаешь мне объяснить? Не надо.

Анетта разглядывала свои ногти. Пуассо едва не закричал от отчаяния. Анетта созерцала свои ногти с таким видом, словно ничего важнее на свете не существовало.

– Я не уверена, что могу объяснить тебе, – сказала Анетта быстро и втянула руки в рукава. – Да, меня действительно укусила муха.

– Отлично, – сказал Пуассо.

Он уже не мог справиться с раздражением.

– По крайней мере откровенно, а? – буркнул он.

Машина выбралась на шоссе, Пуассо дал газ. Комком пламени пронесся перед самыми фарами желто-красный фазан.

– Сшибли, кажется! – Пуассо затормозил и вылез.

Анетта ждала, глядя прямо перед собой. Она жалела фазана и, чтобы не признаться в этом, улыбалась.

– Нет, улизнул бродяга. – И Пуассо, отряхнув плащ, вернулся к баранке. – Славный был бы обед. И развелось же их... Видимо-невидимо нынче.

Он стал болтать об охоте, о дичи, пытаясь отвлечь Анетту от каких-то неведомых ему, но явно тяжелых мыслей.

– Вот и посоветуй охотникам, – сказала она. – Всем этим Шульцам и Шмидтам... Приезжают с ружьями, а на какой предмет? На что им ружья? Девчонок пугать, что ли?

– Не трогай их... Видишь ли, у современного человека, у горожанина, качества охотника исчезли. Но покрасоваться с ружьем мужчина не прочь. Любой Шульц, любой Дюбуа ждет похвал за каждую убитую утку – даже за домашнюю. Нам не жалко, Анетта! Психология!

Да, психология, психология... Сколько раз Анетта слышала это слово. Пуассо любит произносить, смаковать длинные научные термины, которые ему совсем не идут. Если верить ему, пансион «Приют охотника» привлекает клиентов лишь потому, что базируется на научных данных. Без психологии, утверждает Пуассо, немыслимо вести дела успешно.

– Кстати, Пуассо... Я не думаю, что Мишелю было бы приятно у нас.

Сейчас она нашла нужные слова, она может растолковать свое поведение на ферме.

– Вот еще! Почему же?

– Он один русский, а вокруг почти одни боши...

– Русские не шовинисты, Анетта. И меньше всего наш Мишель. И потом – ведь мы договорились.

– Все равно, – упрямо сказала Анетта. – Да, вчера я была согласна. А сегодня передумала.

– Очень мило! Она передумала! А я из-за твоего каприза не могу позвать фронтового товарища...

Верно, с Мишелем получилось неловко. Он обиделся. Надо было как-то иначе... Но Пуассо не должен разговаривать в таком тоне.

Анетта решила разгневаться.

– Стоп – сказал Пуассо. – Надутую Анетту не повезу. Рессоры не выдержат.

Он нарочно фыркал, паясничал, – точно так, как двадцать лет назад, потешая компанию за столом у мадам Мари. Сперва он пробует смягчить Анетту шуткой, а не выйдет – будет умасливать, ныть, добиваться улыбки.

Они стали у перекрестка, впереди желтел дорожный указатель, его желтые стрелки торчали во все стороны. Взлохмаченный какой-то, растерянный...

– Смотри, он похож на тебя! – засмеялась Анетта.

Пуассо нажал стартер. Анетта потрепала мужа по руке, лежавшей на баранке.

– Разве я мешаю тебе позвать Мишеля? Он обязательно приедет. Но жить у нас ему неинтересно, по-моему.

Она не досказала. Что-то тревожащее есть в этом потоке гостей из-за рубежа. Правда, Пуассо говорит: западные немцы – самые активные туристы в Европе. Он читал статистику. И всё же... Мало ли в Европе мест получше Тюреннского леса! Ну, скалы Чертовой западни стоит посмотреть, недаром местность прозвана Тюреннской Швейцарией. А заросшие окопы, осыпавшиеся землянки, старая линия обороны, которую копал Мишель, – там-то что хорошего? Боши бродят там, устраивают пикники, разбрасывают кожуру от колбасы, пустые бутылки из-под вина. У себя дома эти господа, верно, чистоплотнее! Послушать их – горят желанием охотиться. Но ружья не часто вынимаются из чехлов.

Этьен предполагает – линию обороны расчистят и приспособят для маневров войск НАТО. А в них состоят и западные немцы. Этьен говорит, многим постояльцам «Приюта охотника» не терпится снова топтать у нас посевы и ломать танками молодые деревья. А Пуассо смеется. Он ссылается на статистику. Немцев везде тьма-тьмущая. Положим, Пуассо либо посмеивается, либо жалуется, ворчит.

Да, пускай Мишель остается на ферме...

Жаль, встречи с ним такие короткие! Тогда, в магазине, Мишель очень мало успел расспросить, но глаза его спрашивали. Анетта ощутила множество невысказанных вопросов – к ней, ко всему в ее жизни, к прошлому, к сегодняшнему, к завтрашнему. Таков Мишель. Бобовый король. Он хочет все знать. И вот что любопытно: это его желание передается другим. Правда, при Мишеле стало тревожнее. Анетта вспомнила героиню одного романа, читанного давным-давно, – эта женщина вдруг утратила привычки, все увидела по-новому. Что-то похожее произошло и с ней, Анеттой. Сперва она спросила себя, думая о Мишеле: а какая я стала? Наверно, очень постарела... Прежде достаточно было посоветоваться с зеркалом.

Мишель воскрес, он явился из прошлого, он принес с собой словно свет какой-то, который отмывает краски, чернит тени...

А Пуассо ничем не проймешь. Вчера, например... Новый постоялец, тот, с трудной фамилией, едва не упал в холле. Расписался в книге приезжих, да как схватится за сердце! Жервеза почти внесла его в номер. Анетта кинулась к телефону, стала набирать номер врача. «Ерунда, – остановил ее Пуассо. – Нечего впадать в панику!» Анетта хотела сама осмотреть больного, – была же она когда-то санитаркой, училась на подпольных курсах во время войны, у сельского доктора. И мечтала о медицинском факультете, много прочла... Но Пуассо замахал руками. «Чепуха, – твердил он. – Здоров, как бык». Так часто бывает, когда ее что-нибудь беспокоит, он как назло беспечен, несносно беспечен...

– Как там наш больной? – сказала Анетта. – Этот Нойвицен... Фу, опять забыла!

Пуассо припав к баранке, насвистывал.

– Что? А, Нойвизенталер! Ни черта! Жервеза его вылечит. Она брюнетка, арийцы пялят на нее глаза. Хаха-ха! Это уж точно. Национальная психология!

Опять психология! Пуассо считает себя знатоком этого предмета. Ни шагу без психологии!

– Если бы я была этим Ной... тьфу, талером, я бы и на минуту не задержалась в пансионе.

– Почему?

– Отвратительный хозяин, вот почему... Можно умереть, он и пальцем не шевельнет.

– О-ля-ля! Язычок у тебя сегодня...

Больной постоялец вызывает не только участие, но и симпатию Анетты. Он лежит себе мирно, не рвется к траншеям и блиндажам, не сорит колбасной кожурой, не бьет бутылки о древесные стволы.

Шоссе взмыло в гору, справа в желтой осенней чаще замелькали скалы Чертовой западни, потом внизу открылась узкая долина, блеснула белая от пены река, показалась красная крыша пансиона, – как последний цветок среди облетающих веток, еще не убитый северным ветром.

Старый, толстенный дом на бугре, над речкой, будто загнанный туда длиннорукой ордой могучих, столетних буков, принадлежал когда-то мельнику. Уцелела и мельница – ветхая, покосившаяся, с замшелым остовом колеса. К ней ведет, прыгая с камня на камень, крутая тропинка. Анетта улыбнулась, – лицо Пуассо опять, как всегда, приняло уморительно-самодовольное выражение. Он безмерно гордится «Приютом охотника». Он забыл, что заброшенное угодье приглянулось прежде всего ей – Анетте.

Она посоветовала отказаться от соблазнов модерна, оставить все, как было, только крышу покрыть свежей черепицей. Это нравится клиентам. И внутри пансион обставлен по вкусу Анетты. Пуассо, глазом не моргнув, лишает ее авторства. Ну, да бог с ним! Главное – людям приятно в пансионе. Если бы можно было принимать не всех, а с разбором! Написать на фасаде: «Только для хороших людей». Смешно, конечно... Но досадно же открывать двери для всякого сброда...

В маленьком холле, где удалось все же разместить дюжину стульев, телевизор, журнальный столик, хозяев ждала Жервеза. Она нервно теребила посудное полотенце:

– О, мадам, мадам!

Жервеза грубо нарушала этикет, красуясь в холле с принадлежностью для кухни, но Анетте было сейчас не до этого.

– Больному хуже?

– О нет, мадам... Ему лучше, гораздо лучше... Он так швырнул тарелку...

– Какую тарелку?

– Простите меня, мадам, простите... Я положила чеснок. В жаркое – чеснок... Мне потом Марта сказала – господа из Германии не терпят его...

– Виновата я, Жервеза, – сказала Анетта. – Вы у нас новенькая, я сама должна была предупредить. Ношусь то в город, то сюда...

– Он понюхал, мадам, да как шмякнет об пол... Нате, кричит, возьмите ваше еврейское кушанье!

– Вот как! – голос Анетты стал жестким. – Да, очевидно, наш больной поправился.

– Я выскочила, да с обломками и налетела на господина Вальтера из шестого номера. Он спрашивает: что произошло? Я объяснила. Ладно, говорит, я его успокою. И правда, господин Вальтер его успокоил. Я быстро нажарила котлет, отнесла... Скушал все дочиста.

– Он нацистская свинья, Жервеза, – сказала Анетта. – Но он наш клиент, к сожалению.

– Я понимаю, мадам.

Анетта впервые позволила себе произнести такое вслух. К счастью, их никто не слышал. Экран телевизора мерцал перед пустыми стульями.

– Если на то пошло, – зашептала Жервеза, – то и Вальтер с того же огорода тыква. Поклясться могу перед святой девой, он из военных. Походка у него... Я-то насмотрелась на них.

Вошел Пуассо, подбрасывая на ладони ключ от гаража. Анетта сообщила ему о происшествии.

– Эврика! – фыркнул Пуассо. – Человечество ищет средство распознавать нацистов. Чеснок – на что проще!

– Тебе всё шутки...

– Если уж хочется отвести душу, что ж, давай им иногда чеснок.

– Ты серьезно?

– А почему нет? Думаешь, мне приятно, когда болтают, что Пуассо, бывший партизан, подмазывается к нацистам?

На этот раз он, кажется, не шутит.

12

Андрэ сидит теперь боком к столу, одну ногу протянул на соседний стул, другую согнул и крепко обхватил обеими руками колено. Поза, которую Этьен терпеть не может.

Этьена нет дома, он сегодня занят в пансионе, налаживает котельную, готовит «Приют охотника» к зиме. Мы с Андрэ хозяйничаем на ферме вдвоем. До обеда мы выкапывали цикорий, срезали листья и складывали корешки в груды. Впоследствии из корешков вытянутся белые, сочные отростки – диковинные отростки, случайно обнаруженные сто лет назад бельгийским огородником Витлофом. Теперь это важная статья экспорта. Цикорий Витлофа едят в тушеном и вареном виде, делают из него салаты, маринады, гарниры.

Укладка корней – работа нехитрая, и Андрэ мог бы начать разговор еще тогда, но не решался. Он спрашивал, в каком виде едят цикорий в Советском Союзе, и, не дослушав ответа, уносился мыслями к чему-то совсем другому, кусал губы, хмыкал. Похоже, на поле появлялся кто-то третий и требовал у Андрэ каких-то объяснений.

Чувствовалось, Андрэ чем-то обеспокоен или огорчен. Но за обедом он не высказался. Он усердно жевал, заметив только, что аппетит ему не изменяет, как бы ни складывалась жизнь.

– А жизнь тяжелая? – осведомился я.

Он пожал плечами.

– Не теряй аппетита, – сказал я.

Он расхохотался. Наверно, это и помогло ему решиться.

Я не торопил его. Я смотрел, как он устраивается на двух стульях, – с видом человека, бросающего вызов обществу.

– Месье... дядя Мишель, – начинает он. – Вы тоже думаете, что я виноват?

– В чем, Андрэ?

– Это же при вас... Или вас не было? Папа говорил со мной так, будто я виноват... Ну, я сказал мсье Дювалье, я направил его в Тонс. Но ведь я не знал же, что так обернется... А папа... Я же не хотел ничего плохого!

– Нет, Андрэ.

– Вы мне верите?

– Верю, – сказал я. – Но тебя задело, правда? Не странно ли, а? Ведь чистая же случайность... Ты не знал и не мог знать. Показал дорогу – и всё. И волей-неволей ввязался...

Андрэ дернул плечом:

– Вот и вы, дядя Мишель, как отец...

Губы его надломились, изображая гордое сожаление.

– Постой, постой! – сказал я. – Случайности бывают всякие. Над этой стоит подумать. Видишь ли, мы, люди на земле, стоим локоть к локтю. Попробуй-ка пошевелиться так, чтобы этого не почувствовали другие! Нет, при всем желании не получается...

– Я понял, дядя Мишель. Правильно, чертовская теснота в мире. Однажды мы, студенты, в кемпинге набились в одну палатку... Дождь зарядил на всю ночь... Один ты на другой бок не повернешься, тесно, так мы разом, все разом поворачивались. Только вот что, дядя Мишель, неужели это закон для человечества? Все разом, всегда по команде?

– Нет, не всегда, Андрэ. Ты же сам говоришь: одна палатка, дождь... Значит, так было необходимо, верно?

Он не ответил.

– Боже мой, Андрэ! – сказал я. – Меня же расстреливали. Вот здесь, недалеко... У меня-то в тысячу, в миллион раз больше основания бояться несвободы, чем у тебя.

– Да, дядя Мишель. Вы много перенесли. Я не отрицаю. Вы тоже, как папа, смотрите на нас, на молодых, как на ребятишек, сосунков...

– Нет, Андрэ. Я считаю, молодые в чем-то очень важном правы. Они часто не отдают себе отчета, в чем именно. Ты – за свободу, так ведь? Что ж, самые замечательные люди дрались за свободу, умирали за нее. Но нельзя быть свободным от всего решительно.

– Так что же? Всё по команде?

– Я солдат, Андрэ. Без команды воевать нельзя. Это уж точно.

Однако он ведь не солдат. Он не ведает и не видит фронта. Ему трудно понять меня. Не знаю, как убедить его... Достижений у меня в споре с Андрэ не больше, чем у Этьена, в конечном счете. Как и он, я твержу в разных вариантах: «Эх, вот мы, в наше время...»

– По-твоему, прятаться под мостом от мирового зла – доблесть? – спрашиваю я. – А по-моему – трусость, слабость, черт знает что!

Нет, он не трус. Он не хочет, как все, по команде... Раз командует, в конечном итоге, плохое, то подчиняться – значит служить плохому и...

– Трус, трус! – сказал я. – Значит, зря мы дрались с нацистами, я и твой отец?

– Я так не говорю...

– Да нет, если послушаться твоего Корбишо, то поднимай руки, пускай делают с тобой, что хотят, – стреляют, вяжут, голодом морят...

– Тоже скверно, – вздохнул Андрэ. – Корбишо звал и меня к себе, на волю, но я не пошел. Вот, вернулся на ферму, решил подумать.

– Вот это правильно, Андрэ. Самое страшное, когда человек перестает думать. Тогда он мертвый лист на ветру. Он жертва, автомат...

– Добрых мыслей много, дядя Мишель. И слов хороших...

– Это опять из папаши Корбишо? Слов много, а поступков достойных меньше – так он учит?

– Да. Он говорит, добрые намерения приводят к дурному. Цивилизация душит нас дымом, бензином. Придумали авиацию, чтобы бросать бомбы. Поезд – тот добрее самолета. В последнее время что ни придумают – все для войны, для уничтожения.

– Словом, под мост! Полная капитуляция! Свобода в одиночку, по примеру Корбишо! Это же не выход, Андрэ. Твоего Корбишо кто-то кормит в конце концов. Не могут же все уйти под мост и сидеть там, сложа руки. А ты подумай, ведь твой Корбишо ничуть не добрее нацистов. Много ли останется в нас человеческого, если отнять стремление к лучшему? А он хочет отнять. Нельзя же, Андрэ!

Мы долго беседовали на эту тему, и наш разговор с высот теоретических вернулся на здешний клочок земли, вернулся к Дювалье, раненному фашистской пулей, к неуловимому штурмбанфюреру Карнаху.

То, что Карнах наводил обо мне справки в отеле, оказалось для Андрэ новостью. Он тотчас забыл своего папашу Корбишо, глаза округлились от любопытства.

– Дядя Мишель, – Андрэ подался ко мне, восхищенный своей догадкой, – он старается вам отомстить! Вы здорово насолили нацистам, и они за это... Вы, например, поймали курьера. Папа рассказывал.

...Да, было дело. Штабной офицер – обер-лейтенант, ефрейтор и солдат – трое их было на мотоцикле – ехали с оружием наготове. И все-таки драться не стали, подняли руки, когда мы дали из автоматов. Офицер вез директивы насчет обороны, план линии Германа, на которой я вскоре очутился в качестве пленного, с лопатой...

– Не представляю, – сказал я. – Уж если решили мстить... Не я один вязал бошей, твой отец тоже, и Пуассо.

– Значит, за другое...

Он настаивал, ему жаль было расставаться со своей догадкой. Потом он сказал:

– Дядя Мишель. Я хотел бы, чтобы вы поговорили с Зази.

– Кто это?

– Моя знакомая, – произнес он смущенно. – В общем, моя девушка.

Больше ничего не было сказано о Зази, и я скоро забыл о ней.

Вечером Андрэ вышел из дома и ночевать не явился. Утром меня разбудил голос Этьена:

– Куда делся мальчишка? Дьявол побери! Мишель, что случилось?

– Не знаю, – пробормотал я спросонок. – У него есть какая-то Зази...

Оно само сорвалось с языка, это имя, подходящее для певички из кабаре, вдруг ожившее в памяти.

– Зази! – вскричал Этьен. – Такая же тронутая, как он. Помчался к ней?

– Не знаю, – сказал я.

Я сел на кровати, чтобы сбросить остатки сна.

– Ты звонил в больницу? – спросил я.

– Да. Ничего утешительного. У врачей мало надежды.

13

У врачей мало надежды. Так сообщили и Маркизу. Голос у сестры звучный, вышколенный, – в нем вежливые нотки скорби и участия.

Маркиз положил трубку. Что дальше? Надо делать что-то, вырваться из четырех стен комнаты, не сидеть у телефона, действовать... Но как? Преступник выскальзывает из рук. Это отвратительное состояние. В такие минуты и телефон, и полированная мебель, и толстые справочники на полках словно издеваются над хозяином. И пишущая машинка под чехлом, на отдельном столике. Когда-то Маркиз собирался посадить за нее секретаршу. Хорошенькую, умную, быструю секретаршу, – как в детективном романе. В легком платьице, сшитом по последней моде. Маркиз даже консультировался с матерью, как должна быть одета секретарша. Теперь машинка кричит ему из-под чехла: «Неудачник!»

Виноват ли он? Строго говоря, схватить Карнаха – выше сил, выше возможностей частного сыщика. Полицейский Лаброш – товарищ по Сопротивлению – сказал, что Карнаха, наверно, нет в стране, он где-то за кордоном. Шеф полиции запросил префектов в Кельне, в Бонне, в Дюссельдорфе. Захотят ли там искать?

Что нужно было Карнаху? Зачем требовался ему Мишель, Бобовый король?

Со слов Лаброша известно, что у Карнаха, в багажнике сгоревшей машины, находился какой-то прибор с циферблатом и стрелкой, по-видимому электрический. Префект запер его в своем кабинете.