Текст книги "Бобовый король"
Автор книги: Владимир Дружинин
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Брови Этьена – они сильно разрослись – перестали двигаться, он пристально, с хитринкой смотрит на меня.
Значит, Пуассо!
Забавный был парень... Самый младший у нас, сирота, сын отряда. На его рожице выделялись ноздри – два черных пятна под крыльями мясистого шмыгающего носа. Нос Пуассо издавал всевозможные звуки. Пуассо играл плясовые, зажимая то одну ноздрю, то обе. «У тебя не нос, а оркестр», – говорил Этьен. А Анетта... Она же первая издевалась над ним.
– Курьезно, а?
Да, мне трудно представить их вместе, в одной постели, – Анетту и Пуассо. Она могла бы выбрать кого-нибудь получше. Маркиз – тот, что нанялся в лесничие и дежурил на просеке, где опускались парашюты с оружием, – по Анетте с ума сходил. А сам Этьен... Э, да ведь он, помнится, не был равнодушен к своей кузине...
– Ты просто ревнуешь, Этьен.
Я сказал так, потому что осмелел. Мне помогло вино, которое мы пьем, – чуть терпкое божоле, восхитительно знакомо пахнущее бочкой. Андрэ незаметно исчез куда-то, мы с Этьеном одни.
– Ты так и не женился, Этьен?
– Нет.
Элизу, мать Андрэ, я не знал. Она ушла от Этьена еще в сорок третьем, оставив ребенка, потому что ей было страшно жить с мужем-партизаном. Ушла, загуляла с немецкими офицерами и не вернулась, сгинула где-то...
– Они приедут в воскресенье – Пуассо и Анетта. Они знают, что ты жив. Если хочешь, впрочем, можешь сам к ним... Анетта в городе, в Виллеруа. Вечером она уедет к мужу в пансион. «Приют охотника» – знаменитый пансион мсье Пуассо. Он там получил мебель из Брюсселя и... Вообще им раньше не вырваться.
Значит – пансион мсье Пуассо! Мало ли забот! Анетта и Пуассо. Он, верно, стал совсем другим, малыш Пуассо. Послезавтра, в воскресенье, я их увижу. Буду поздравлять их с успехами...
Хотя божоле и согревает меня, я все-таки чувствую какую-то прохладную пустоту вокруг нас.
Дом твоей юности после разлуки кажется обычно тесным, как бы сморщенным. Здесь напротив – стол словно стал еще шире. Плита под прокопченным козырьком поражает своей огромностью. Над ней висят ножи длиной с рапиру, крючья, вся она рассчитана на Гаргантюа, великана-обжору. Все стало крупнее – даже деревянная дощечка на стене с выжженной надписью:
В те годы, при мадам Мари, все было общее – и радость, и беда. Никто ничего не прятал. Я, по крайней мере, не подозревал ни о чем сокрытом. Мы все были одной семьей вокруг мадам Мари, нам едва хватало мест за ее столом. Итальянец Валетти, испанец Гарсия, числившиеся тут батраками... Иногда появлялся и настоящий малыш – Андрэ. Его приносила бабушка из поселка при лесопилке.
Возвращалась бабушка в поселок, унося с собой, в одеяльце Андрэ, сводку Советского Информбюро, которую Анетта, связистка наша и санитарка, принимала по радио, на чердаке.
– Гарсия у себя дома, – говорит Этьен.
Впалые щеки аскета, крепко сжатые челюсти... Испанца не слышно было за столом, – он был скуп на слова, он жаждал дела. Боевое крещение он получил еще в тридцать шестом, на Гвадарраме.
– У Валетти своя бензоколонка. Мы же и помогли ему обзавестись, мы, старые партизаны... Он женился тут, как же не помочь товарищу. У него теперь десять ребят. Бензоколонка возле Тилли, на развилке – знаешь?
Мадам Мари умела соединять людей и роднить. Вон там, в конце стола, ближе к плите, было ее место... Там и сейчас табуретка, может быть та самая, на которой она сидела тогда, подложив под себя мой злосчастный берет...
– А что с Маркизом? – спрашиваю я.
– С ним забавно, он открыл частное детективное бюро... Да, представь – Маркиз стал сыщиком!
Голенастый верзила Маркиз, пропахший потом и смолой, – он в самом деле аристократ. Один из его предков выиграл знаменитое в истории сражение, – не помню когда и где. Маркиз чтит этого маршала и не выпускает изо рта его фарфоровую трубку, едва ли не единственную фамильную ценность.
– Бертье был по уши влюблен в Анетту, – говорит Этьен. – Ты понимаешь, она могла бы стать маркизой... Наша Анетта, а? И вдруг – Пуассо!
Он разливает остаток вина. Сегодняшнее угощенье не в счет. Вот соберутся друзья, и мы выпьем как следует...
– На Анетту я не в обиде... Андрэ учился на ее деньги... Не доучился – сам виноват, дурная башка! А что касается Пуассо...
– Ты ревнуешь, Этьен, признайся!
– Ступай ты к черту! Вот заладил... Посуди сам, ревность это или... Пуассо ведь знает, я тоже вздыхал по Анетте... Она и сейчас – ого-го какая женщина, ты увидишь... А я мужчина... Или Пуассо не считает меня мужчиной? Почему он оставляет нас тут, меня и Анетту, на целые дни. И хоть бы что ему... Положим, у нас ничего нет, все-таки жена товарища, но... Какого дьявола, почему ему так безразлично?
Он стукнул об стол своим стаканом и расплескал вино.
– Догадаться, впрочем, можно... Вопрос, милый мой, денежный.
– Денежный?
– Э, ты и сейчас на троне! Все тот же Бобовый король! За здоровье вашего величества!
Мы допиваем вино. Я чуть-чуть обижен. Детская корона Бобового короля мне ни к чему.
При мадам Мари не было денежных вопросов. Или, возможно, я их не замечал. А теперь Этьен работает у Пуассо, получает от него жалованье, за вычетом квартирных. Другой бы выцарапал больше у Пуассо, но ведь Этьен – свой человек, родственник...
Исчезла, рассыпалась семья мадам Мари.
– Пуассо, видишь ли, расширяет хозяйство... Э, хватит, про наши дела ты еще наслушаешься. Ты-то как живешь?
– Погоди, Этьен, – говорю я. – Как же меня похоронили все-таки?.. Я слышал, меня кто-то опознал.
Этьен кивнул:
– Старик Капораль.
– Почтовик из Тернэ?
– Да.
Капораля мы хорошо знали, он давал приют нашим. Меня-то он видел раз или два. Неудивительно, что ошибся.
– Каротье расскажет тебе подробнее, если хочешь. Ты сходи к нему, Мишель.
– Нотариус! Да ему уже сто лет, верно!
– Ну, поменьше немного... Он все там же, в Виллеруа, возле церкви... Заодно и к Анетте сможешь зайти, в магазин.
– И магазин у них свой?
– Там четыре хозяина, Мишель. Четыре фермера объединились и открыли торговлю. У одного грузовик... Вообще дело доброе, прищемили скупщиков.
Последние слова Этьена как-то промелькнули мимо моего сознания. Что за доброе дело? Я был сердит на Анетту. И на Пуассо, конечно, тоже. Не спешат они увидеть старого товарища. Торговля важнее теперь... К нотариусу я непременно схожу, а вот к Анетте, в магазин, – не знаю...
– С чего это он так разбогател, Пуассо? – спросил я.
– Кое-что досталось от мадам Мари... А потом ему везет почему-то. Понимаешь, он не очень ловок, но выглядит все-таки наивнее, чем он есть. Конкуренты не боятся его. А он не дурак, хватает то, что плывет в рот.
Что ж, это в порядке вещей, говорю я себе. Не отказываться же им было от наследства! Какие могут быть претензии, в сущности! Я ведь не у себя дома... И все-таки, вопреки логике, я чувствую себя обманутым.
Кроме Этьена, я, верно, никому не нужен здесь.
6
Во сне я мучительно трясся в вагоне, – рельсы кончились, а поезд, к моему ужасу, пошел дальше, давя и раскидывая обломки шпал, распахивая землю. Я очнулся, во дворе что-то грохотало, звякало. Надо мной нависла полка, – нет, не вагонная, а с книгами Этьена. Кровать его пуста. Тьфу, какой стыд! Я же обещал встать вместе с ним, помочь ему...
Шум на дворе стал понятен, – там нетерпеливо колотился мотор грузовика и кто-то ставил в кузов бидоны.
– Ты не едешь, Андрэ?
– Нет.
Машина рванула с места, и все затихло. Ветер бесшумно раскачивал тополь за окном.
Я встал. Тени от тополя скользят по корешкам книг: Ленин, Торез, Тольятти, томик стихов Верхарна. Тополь время от времени почти весь выходит из квадрата окна, и тогда открывается простор серого неба, верхушки леса вдали и церковный шпиль.
Ну, разумеется. Там святой Франциск, приходская церковь.
Ничего удивительного! Пуассо ведь все переделал по-своему. Он, конечно, упразднил сеновал и устроил жилые комнаты. Под этой крышей нет больше ни скота, ни сена, и я так и не сообразил бы, где я нахожусь, если бы не колокольня...
Тополь тогда был еще маленький, он не закрывал слуховое оконце сеновала...
В то утро шпиль тонул в тумане и медный петух на острие выглядел крохотным черным узелком. Я одевался, мои руки, лишенные осязания, что-то машинально держали, натягивали, застегивали. Мой взгляд не покидал вмятину на тюфяке, подушку рядом с моей. Я нагнулся и потрогал тюфяк. Мне показалось, он был еще теплый...
Во сне это было или на самом деле? Ночью я вдруг услышал ее шепот: «Надо же нам как следует попрощаться». Она легла, придвинулась ко мне, – так, как никогда, ни одна женщина в мире...
Сам я не решился бы даже поцеловать ее в щеку. Даже шутя. О том, что возникло между нами, мы говорили только взглядами. Но ведь не до такой уж степени был робок Бобовый король! Анетта поражала меня. Она могла вдруг запеть, вдруг, без видимой причины, расплакаться.
Когда погиб Антуан, ее жених, она не уронила и слезинки. Я не мог понять, – ведь мадам Мари твердила, что они любят друг друга, Антуан и Анетта. Мало-помалу я вытянул объяснение. Их сговорили давно. Считалось, что это крепко. Что они обязаны любить друг друга.
– У вас тоже так? – спросила Анетта.
– Ну что ты! – я кипел от негодования. – Как мадам Мари могла...
– У нас такой обычай. А у вас как?
Я рассказал.
– Хорошо у вас, – вздохнула Анетта.
Я очень много думал о том, что узнал, и наконец оправдал мадам Мари. Кто угодно мог ошибиться, только не она. Мадам Мари предвидела. Любовь возникает иногда еще в детстве. Анетта, может быть, не хочет признаться, жалеет меня, боится причинить мне страдание. Бобовый король легко освобождал своих любимых от всех человеческих пороков и недостатков.
Солнце еще не коснулось медного петушка на шпиле, когда я присоединился к товарищам. То было последнее утро на ферме мадам Мари. Утро перед боевой операцией, которая закончилась разгромом и пленом.
В пути мы встретили Маркиза. Он спешил, чтобы предупредить: немцы, видимо, обнаружили нашу площадку для приема парашютов, по лесу кружат фашистские патрули. Они двигаются осторожно, явно замыслили какую-то пакость.
Нас было немного, не больше двух десятков. Созывать весь отряд не оставалось времени. К тому же одна группа с Этьеном занята, ей поручено взорвать мост. Отступить, уклониться от боя? Но тогда оружие достанется врагу. Много оружия! Уже три дня подряд с запада, из района, уже освобожденного от фашистов, нам радируют одну и ту же пословицу: «Прибей копыто, спасешь коня». Из столбца пословиц, записанных Анеттой, эта относилась к нам, слово «конь» прямо указывало на наш отряд. Вчера передача не повторилась, – значит, оружие сбросят сегодня.
Мы двинулись дальше, зная, что придется принять бой. Немцев наверняка больше. Но отступать нельзя. Союзники уже высадились в Нормандии, победа близка, и в такое время немыслимо отступать.
Анетта словно знала, что мы не увидимся.
Неизвестно почему, в памяти вдруг возник тот адвокат в красно-черном галстуке. Тонский адвокат с его ледяным любопытством. Неужели и от Анетты на меня пахнет таким же безразличием? Нет, немыслимо...
Я вздрогнул – раздался стук в дверь. Вошел Андро, румяный от утреннего холодка, в холщовой рабочей куртке.
– Папаша велел вас подвезти, – сказал он. – Вы ведь в город?
– Ничего, я пешком...
– Нет, нет! – Андрэ с мольбой всплеснул руками. – Дядя Пуассо убьет меня. Наш гость ходит пешком? Позор на всю округу! Вы, пожалуйста, не отказывайтесь. Кроме того, мне все равно ехать в ту сторону.
Признаться, я предпочел бы прошагать эти семь километров и подумать.
С чего я начну разговор с нотариусом? Утром все стало как-то сложнее. Я снова, и очень остро, почувствовал, что прошло целых двадцать лет.
Вот явлюсь я – человек с того света. Обязан ли Каротье давать мне какие-либо справки?
Я одеваюсь, а Андрэ за перегородкой включил приемник, крутит верньер. Свист, выдох музыки, скороговорка на неведомом языке... Потом ворвалась звенящая тишина, и в глубине ее гнусавый голос заговорил из Пекина по-французски.
Голос на все лады склонял слово «ревизионизм». Я не вслушивался.
Внизу меня ждал термос с кофе и сыр. Андрэ подрулил к самым воротам.
– Вам нравится Мао? – крикнул он.
– Совсем не нравится, – сказал я.
Андрэ погрозил кулаком в пространство:
– К черту их, всех фюреров, белых, желтых, любой масти. Всех, кому хочется помыкать.
– Мне одно неясно, – сказал я, – как твой бродяга рисует себе будущее людей?
– Он говорит, человеку надо стать сперва совершенно свободным. Тогда он сумеет найти какое-то решение. Пока что ему мешает засилье властей и вещей.
Андрэ уселся поудобнее за баранкой и стал громить цивилизацию.
– Что она такое, мсье Мишель? Массовый выпуск суррогатов. Неплохо сказано, а?
– Цитата? – спросил я. – Из вашего бродяги?
– Да.
– Значит, бросать книги в огонь?
– Книги – это другое, – мотнул головой Андрэ. – У нас масса лишних вещей. Вы не замечаете? Человек не рыба, он хватает любую приманку. Ха-ха-ха! Тоже цитата. Не из бродяги, из дяди Пуассо.
– О, он тоже философ?
– Я ему прямо говорю, вы – грязный буржуа, дядя Пуассо. Он обижается. Он считает, что он не хозяин, а приказчик крупных фирм. Его давят, душат несчастного. Отчасти тут есть резон. Он неплохой парень, мой дядя. Пансион у него... «Приют охотника» – видели рекламу? Нет? Суперпансион. Дядя хвастался – как только освободится хорошая комната, отдам ее Мишелю, то есть вам. Совершенно без всякой платы. Ей-богу, сегодня по телефону сказал!
– Он очень любезен, твой дядя. Но напрасно... Мне хорошо и на ферме.
Улицы Виллеруа извилистые, в вечной тени, машина идет впритирку к узенькой ленточке тротуара, и прохожие жмутся к стенке. Город старинный, планировка путаная, но знакомая мне, и я чувствую себя в этой тесноте, как в объятиях друга. Прохожих мало, это большей частью хозяйки с кошелками, идущие на рынок или с рынка. Вот сейчас улица оборвется, обрубленная клинком солнечного дня, мы выедем на площадь. Там средневековая церковь, вся разлинованная белыми полосками, фонтан в виде аиста.
Аист по-прежнему стоит на одной ноге и выпускает из клюва струйку воды. И церковь цела, – что для нее каких-то там двадцать лет! Мне приятно, что я узнал. Андрэ открывает мне дверцу, я с удовольствием схожу на рыжеватые плитки. Их я тоже узнаю – ногами.
Но тут есть и новое. Цветные зонты над россыпями яблок, груш, винограда, – через рынок идешь, как через поле, заросшее маками. И белое, похожее на шкафчик дантиста, здание универмага. На его фоне пузырятся гроздья воздушных шаров, пестрят глазастые куклы в сиянии нейлона. Крутится колесо фортуны. Надписи на бумажных лентах объясняют мне цель благотворительного базара. Она выражена очень гордо: «Виллеруа даст африканцам здоровье, снарядит госпиталь для черной Африки».
Домик Каротье – в проулке, в десяти шагах от рынка. Живет нотариус во втором этаже, а внизу у него мастерская. Я только успел вспомнить это, как увидел открытую половинку ворот и черный зев арки. Кучка ребятишек сгрудилась у порога и смотрела внутрь. Я подошел тихо и остановился. В сумраке не сразу обрисовалась фигура Каротье.
Я отлично знаю, чем он занят.
– Ну же, не урони! Прошу тебя, прижми его к себе. Вот так! Береги своего младенца. Угадай, кто это? Ты же понимаешь, что это не простое дитя, иначе оно появилось бы у тебя совсем другим способом. Самым обычным, моя милая!
Старик не обращал никакого внимания на детей. Он согнулся, стал еще более сутулым, почти горбатым. Глиняная богородица уже вытянула руки, чтобы принять младенца. Каротье лепил его проворными пальцами, подносил к деве Марии, потом отнимал, заметив недоделку, – как будто дразнил. Каротье, наверно, высох бы над своими бумагами, если бы не это его увлечение – лепка.
Сколько он смастерил богородиц, апостолов, святых угодников за свой век!
– На, держи! Он спит, твой сынок, не разбуди его! Не давай его соседкам, слышишь? Они начнут тискать ребенка и еще уронят... Они и прикасаться не должны, балаболки...
Каротье обращался со своими персонажами без церемоний. Он может и отругать деву Марию.
Вдруг где-то наверху распахнулось окно. Что крикнул оттуда женский голос, я не разобрал. Ребят словно ветром сдуло. Каротье поднял глаза.
– Мишель?
– Да, мсье Каротье, это я.
– Здравствуй, Мишель. Мне говорили, я ждал тебя. Господи, я ничего не вижу.
Солнце ослепило его, он тыкал в меня рукой, я поймал ее и пожал его пальцы, холодные и липкие от глины.
– Прости, я запачкал тебя...
Потом мы поднялись наверх, и лестница скрипела точно так же, хотя я старался ступать тихо. Глубоко въевшаяся привычка пробудилась во мне. Тогда я проклинал эту ворчливую лестницу. Под ней жила сестра Каротье, выжившая из ума; она почему-то оберегала старика, давно овдовевшего, от женщин. Она могла ворваться к нам в тот самый момент, когда я передавал нотариусу пачку листовок.
И вот я в той же комнате. Вот пейзаж Италии с веерами пиний, – от времени их зелень стала черной. Картина, за которой Каротье прятал листовки. Мы не очень боялись за него. Почтенный нотариус был всегда на хорошем счету у властей.
– Ну как, Мишель?.. Ты видел Анетту?
Вопрос смутил меня. Почему он так, сразу про Анетту? Я не переставал думать о ней. Мадонна в ателье и та напомнила мне об Анетте. Внезапно всплыло в памяти совсем забытое: Маркиз называл Анетту мадонной, чьей-то мадонной, какого-то художника...
– Познакомился с ее супругом? Он умеет добывать деньги, Пуассо!
Старик говорил как бы про себя, тем же тоном, каким беседовал со своей глиняной девой Марией.
– А ты стал красавцем мужчиной, Мишель. Ты по-прежнему пьешь парное молоко? Пей, Мишель, это полезно, я всегда говорил. Благословен бог, тебе повезло! Скажи, ты очень испугался, когда ожил среди мертвецов? Я бы, наверно, умер окончательно. Ты счастливец, Мишель.
Чья ж все-таки та мадонна, похожая на Анетту?..
– Хорошо, что ты здесь, Мишель. Тебе надо было в конце концов приехать.
Он заговорил как-то иначе. Это не просто вежливые фразы, подобающие при встрече.
– Ты долго мучил меня, Мишель, – он хрупко, прерывисто рассмеялся. – Я ведь не люблю секретов, мой мальчик. Нет, я за всю мою жизнь не подвел клиента, не разболтал... Но я ненавижу секреты. Когда-нибудь людям нечего будет вообще скрывать и прятать друг от друга... Вы ведь тоже хотите, чтобы так было? Да, да, Мишель, это поважнее, чем лишний кусок свинины... Но что делать, мой отец был нотариусом, и мне бог велел...
Понимаю, он предпочел бы лепить своих мадонн. Он никогда не любил свои бумаги, свои папки, ящички, замочки, архивную пыль. Однако не забыл ли он, о чем завел речь, – милый Каротье!
– Тут не было бы никакой особой тайны, Мишель... Но видишь ли, тут замешана честь Анетты.
Он поднялся, ушел в угол комнаты, к широкой старинной конторке, покрытой зеленым суконцем. В ней тоже побывали наши листовки.
– На, читай, Мишель! Читай, и ты увидишь, – тут голос Каротье потеплел, – какая она была замечательная женщина, мадам Мари!
Строки перед глазами ломались, прыгали... Вот уж чего я никак не ожидал!
«Мишель Максимофф, в случае если он женится на Анне Данзас, наследует...»
Должно быть, я покраснел. Кровь с усилием пробивалась к моим щекам, болезненными толчками. Двадцати лет как не бывало. Мадам Мари словно поднялась сейчас на сеновал и застала меня и Анетту. Да, мадам Мари знала...
– Мадам Мари радовалась за вас, – слышу я. – Она говорила мне: «Наконец-то, Жюль, у наших младших дело идет на лад». Она жаловалась на тебя, святая душа. Да, да, Мишель, уж ты не обижайся. Мадам Мари назвала тебя как-то русским медвежонком. Она сама свела вас, Анетте ни в чем не пришлось признаваться. Понимаешь, Мишель, она твердо решила, что ты будешь ее зятем. «Он чистый, в нем нет жадности», – вот что она говорила про тебя. Она считала, что Анетта будет счастлива с тобой. Она говорила: «Я отдам им все, а там пусть сами распоряжаются. Если он не захочет жить здесь, пусть продаст ферму и уезжает с Анеттой в Россию».
Я молчал. Я ничего не мог сказать, что-то сдавило мне горло.
– Правда, она надеялась, что ты соблазнишься... Ведь, по ее мнению, во всем мире нет места прекраснее нашего лесного края. Она была убеждена в этом, хотя дальше Виллеруа не выезжала. Святая и наивная душа!
Каротье отнял у меня бумагу, вздохнул, положил в сейф и запер.
– Пусть лежит... И для чего я хранил? Наверное, чтобы тебе показать... Документ утратил значение, можно бы сжечь... Нет, пусть лежит, на память о нашей мадам Мари.
Как вы неправы, мсье Каротье! Утратил значение, говорите вы? Как вы не понимаете, я же получил наследство от мадам Мари! Наследство, которое нельзя измерить ни деньгами, ни акрами земли.
– Раз ты не женился на ней, Мишель, в силу вступило второе завещание...
Он обстоятельно, со всеми юридическими тонкостями, разъясняет мне, – мадам Мари пришлось написать два завещания. Иначе Анетте ничего бы не досталось. Она ведь не зарегистрирована, как приемная дочь. Жюльен – покойный муж мадам Мари, не хотел оформлять Анетту официально. По второму завещанию все переходит Анетте без всяких условий.
В одном документе все нельзя было бы сказать... Ну, ты понимаешь почему Мишель.
Да, дело в репутации Анетты. Мишель исчез, Анетта вышла за другого, и прошлое, наше прошлое, стало тайной, замкнутой в конторке Каротье.
– Месье Каротье, – говорю я. – Поверьте... Я никому, ни одной живой душе...
– Я верю, мой мальчик. Спасем Анетту от злоязычных кумушек. О, она очень заметная особа в нашей округе – мадам Пуассо! А тебе, Мишель, я должен был открыть.
Потом он заговорил о том, как меня опознали... Да, Огюст Капораль из Тернэ, ныне покойный.
Яму раскопали недели через три после расстрела. Вполне можно было ошибиться.
– Я хочу тебя спросить, Мишель... Может быть, Капораль, бог ему судья, имел виды на Анетту?
– Нет, не допускаю мысли. Он не бывал на ферме...
– Тем лучше, Мишель.
Он не хочет подозревать дурное. И я тоже. Меня самого достаточно подозревали, когда я вернулся на родину из лагеря для перемещенных, из-под Антверпена.
Ненавижу я подозрения. Собрать бы все подозрения, какие есть в мире, и сжечь, чтобы не осталось и пепла.
Голубые глаза Каротье, добрые глаза, смотрят на меня, как на деву Марию с младенцем.
– Ты уходишь, Мишель? До свиданья, милый. Ты еще навестишь меня, да? Если увидишь Анетту, передай ей привет. Она тут недалеко, в магазине на Оружейной.
7
Я и без Каротье нашел бы Анетту. Я уже знал – в Виллеруа, на Оружейной улице, есть магазин, принадлежащий четырем фермерам, в том числе Пуассо. Но я не собирался отрывать Анетту от работы. Этьен сказал мне, что она будет на ферме завтра, в воскресенье. Возможно, мадам Пуассо не спешит меня увидеть? Что ж, и я не стану спешить.
Но, получив наследство от мадам Мари, я позабыл о своем решении.
Магазин я отыскал быстро. Улица короткая, почти вся в тени высоченной зубчатой Арсенальной башни, и, кроме Пуассо и компании, никто тут ничем не торгует, если не считать ларька с фритами – сухой жареной картошкой.
У порога я заколебался. Дверь вела в сумрак, и я подумал, что могу не узнать Анетту. Хозяева экономят на освещении, дьявол бы их побрал! Меня выручила покупательница. Она толкнула дверь первая, и тотчас же вспыхнули лампочки, а под ними возникли лотки и ящики с овощами, цинковый прилавок, заваленный мясом.
Потом вошла Анетта, я подумал, что она увидит меня, еще топчущегося на пороге, и быстро шагнул внутрь.
– Анетта, милочка, я пришла за цикорием... Ах, досадно, у вас уже не тот, не тот... Позавчера я у вас брала великолепный, роскошный цикорий...
Она заметила меня, не могла не заметить – я так стремительно влетел, – но клиентка привязалась к ней. Я отошел в дальний угол и стал разглядывать кочан красной капусты и спиной чувствовал, что Анетта смотрит на меня.
Я приказал себе не оборачиваться, пока не уберется болтливая, до ужаса болтливая покупательница.
– А почему бы вам, милочка, не готовить самим кровяную колбасу? Разве это сложно? Да нет же...
Она диктует Анетте рецепт. А я торчу, уставившись в одну точку, в один завиток огромного, глупого кочана. Что мешало мне подойти? Вероятно, это Каротье обрек меня на такую томительную осторожность. Чтобы сберечь репутацию мадам Пуассо...
Наконец дверь за несносной клиенткой звякнула, я обернулся, но не ступил ни шагу, – Анетта стояла передо мной.
Она не совсем прежняя Анетта. Она выросла, стала крупнее, ее волосы не пепельно-серые, а отливают бронзой, ее черты усилены косметикой, и в глазах у нее появилось что-то новое...
– Здравствуй, Анетта.
Несколько минут мы молчим, только смотрим друг на друга.
– Ты стал мужчиной, Мишель.
И тут произошло странное – все новое в ней вдруг исчезло, облетело, я увидел ее прежней Анеттой. И взгляд прежней Анетты, и вообще всё...
Я собрался заговорить, но тут опять брякнул дверной колокольчик, и я вернулся к красной капусте. Маленькая хлопотливая старушка забегала по магазину, выхватывая то морковку, то яблоко.
– Мадам Пуассо, прошу вас, дайте мне еще полкило фасоли и еще... пожалуй, двести граммов свинины... Запишите, пожалуйста. Сколько я вам должна?
– Момент, мадам... Вот ваши покупки: пятого числа вы взяли у нас телятины на восемьдесят франков, сушеных корешков на пятьдесят четыре франка, луку на...
– Разве я брала лук?
– Вы брали лук, мадам.
– Да, простите, конечно... Я же варила луковый суп, мой Робер так любит его...
– Седьмого числа вы взяли у нас...
Она только что была прежней Анеттой, совсем прежней, а сейчас за прилавком другая Анетта, неизвестная, дотошно считающая деньги.
Наконец мы снова одни.
– Ты простишь меня, – говорит Анетта. – Я не могла вырваться.
Она объясняет. Я смотрю на нее. Она упоминает мебель из Брюсселя, о которой рассказывал Андрэ. Да, Анетте везде надо поспеть. Завтра в пансион прибывают новые постояльцы, большой компанией.
– Охотники? – спрашиваю я.
– Конечно, – смеется Анетта. – Каждый за чем-нибудь охотится.
Мне нет дела до охотников. Сам не пойму, зачем я спросил. Анетта продолжает объяснять. У нее масса дел, одна нога здесь, другая там.
– Как ты меня разыскал? Ты не заблудился в городе? Положим, наш Виллеруа все тот же. Затхлое местечко, на чердаке у господа бога.
– Нет, вы все-таки идете в ногу с веком. Снаряжаете госпиталь для Африки...
– О, конечно! Я сама – член комитета. Первым долгом заставила Пуассо раскошелиться...
Нам опять помешали. Вошел мужчина в плаще, он что-то бросал на весы, Анетта крутила ручку кассы.
– Магазин еще полбеды. С тех пор как у Пуассо появился пансион, я разламываюсь на части. Я когда-нибудь устрою забастовку, клянусь! Попрыгает тогда Пуассо! Ах, добрый день, мсье Седрак!
Вот так мы и разговариваем. Мсье Седрака я возненавидел – он пришел за красной капустой и оттеснил меня. Теперь я уже не знаю, куда мне деться. Мсье Седрак выбирает долго, пальцы у него назойливые, а голос унылый, на одной высокой ноте. Таким голосом у нас требуют жалобную книгу. Поэтому странно слышать комплименты из уст мсье Седрака. Он хвалит магазин, хвалит Анетту, превозносит Пуассо.
– Голова болит от него, – охнула Анетта, когда он убрался.
– У тебя знаменитый муж, – говорю я.
– О-ля-ля! Еще бы!
– Нет, серьезно! Как ты живешь?
– Нет времени и подумать как! А ты? Женат?
– Да.
– Какая она?
Я вытащил из бумажника фотографию. Я всегда ношу их с собой – мою Лельку и девчонок.
– Двойняшки, да? Значит, ты ее сильно любишь, Мишель. Раз двойняшки – значит, любовь...
Да, я люблю свою Лельку. И мне легко признаться в этом Анетте. Обманывать ее немыслимо. Да и незачем. Анетта и Лелька – в разных моих жизнях.
Высокое узкое зеркало висит за прилавком. Случайно я бросил туда взгляд, – там касса с выдвинутым ящичком и уголками кредиток, а за ней мы. Странное зеркало будущего! Времена смешались, мы сами – это юный Мишель, юная Анетта, а в зеркале – Михаил Селиверстович, отец семейства, и мадам Пуассо.
И где-то рядом мадам Мари. И где-то за окнами – темный лес и просека, где приземляются парашюты с автоматами, с взрывчаткой, и сторожка Маркиза.
– Нечего мне было и спрашивать, Мишель. Ты ведь не мог бы иначе, без любви...
Она хочет знать, давно ли я женился.
– В пятьдесят втором? Так поздно? Меня не мог забыть, Мишель?
Она смеется. Она, кажется, поверила в свою выдумку и довольна. У нее всегда была уверенность в себе. Но может быть, это не совсем выдумка.
Анетта изучает Лельку. Строго, не упуская ни одной черты. Мне делается немного не по себе от этого взгляда Анетты, очень трезвого сейчас. Анетта оценивает Лельку – по всем статьям, доступным глазу.
А Лелька сейчас смотрит на Анетту. Лельке всегда хотелось познакомиться с ней. Вот они и встретились. Но в этом есть какое-то нарушение законов пространства и времени. Я не вмешиваюсь, жду.
– Нос почти как у меня, – говорит Анетта.
Мне смешно. По-моему, носы разные. Но ей, вероятно, надо было найти сходство. Я не возражаю. Я чувствую вдруг что-то вроде благодарности к Анетте.
– Добрый день, мадам Пуассо! – раздается сзади. – Говорят, у вас хороший сельдерей! Покажите-ка ваш сельдерей!
Я опять иду к красной капусте.
Самого главного я еще не сказал Анетте. Она не дала мне срока собраться с мыслями. Теперь пусть она послушает.
– Я был у Каротье, – начинаю я. – Он шлет тебе привет... Я все знаю, он все открыл мне, понимаешь? Если бы я мог поблагодарить мадам Мари... Я вот и пришел сюда, к тебе... Я очень, очень ценю отношение мадам Мари ко мне...
– О чем ты, Мишель?
Неужели мадам Мари не сказала ей? А я не спросил Каротье. Решил, что для нее это не могло быть тайной.
– Забавно, – сказала Анетта, выслушав меня.
– Да.
– Забавно до слез, – сказала Анетта и улыбнулась. – Мадам Мари, значит, по-настоящему готовила нам гнездышко.
– Я думал, ты знаешь...
– Да нет же, Мишель! Мадам Мари всегда говорила, что у нее ничего нет. Она говорила: коли нет у человека никаких богатств, ему никто смерти не желает. Страшно иметь деньги...
– Страшно? – воскликнул я. – Мадам Мари ничего не боялась.
– Нет, конечно. Но ей-богу, Мишель, я ничего не ждала от нее. У меня и прав-то не было... И Пуассо не ожидал... Деньги на нас свалились, как с неба.
– У мадам Мари были свои соображения, Анетта, – сказал я. – Она от всех скрывала, и от меня тоже.
– От тебя?
– Ты, может, не удержалась... Нет, и мне догадываться не следовало. А то – вдруг вмешается меркантильный интерес...
– Мишель, ты в своём рассудке! Ты же был виден насквозь! По-моему, она считала, что ты испугаешься. Целая ферма, коровы, свиньи! Боже, бедный Мишель!
– Ужасно, – сказал я. – Сколько добра!
– Вот видишь, – кивнула Анетта и, отходя к прилавку, добавила: – Ты и сейчас виден насквозь.
