Текст книги "Бобовый король"

Автор книги: Владимир Дружинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Целых три покупательницы. Нет, на товар они не взглянули. Это добрые знакомые Анетты, они окружили ее и затараторили. Я чувствую – их не переждешь.

– Завтра я буду на ферме, – говорит Анетта, и тетушки согласно кивают, глядя на меня, как будто они тоже собираются на ферму.

– Я бы сегодня приехала, но Пуассо... Едут иностранцы. Он без меня не может. Мебель расставить – меня ждет. Без меня он гвоздик не вобьет, Пуассо.

Я вышел, глотнул прохладного воздуха и обозлился на тетушек. Вся сцена привиделась снова. Ах, так-таки не может Пуассо без Анетты!

Только что соединились они – обе Анетты, прежняя и нынешняя, – и вот опять расходятся. Между ними лязгающая, глотающая деньги касса магазина, куски жирного мяса, восторженный покупатель – поклонник фирмы Пуассо.

Я вспоминал все и, растравляя себя, твердил, что мадам Пуассо красуется за прилавком, слишком красуется, – будто реклама капусты, мяса и прочего товара.

Словом, настроение у меня вдруг испортилось.

8

Я не спешил на ферму. Я бродил по улицам, чтобы рассеяться, заглушить свою нелепую досаду.

– Чего ты ждал от Анетты? – спрашивал я себя. Какого черта! Не воображал ли ты, что она стала доктором наук или открыла месторождение алмазов? Да, она мадам Пуассо! А почему ее судьба должна была сложиться как-нибудь необычайно? Только потому, что она когда-то, на ферме мадам Мари, дежурила у рации? Верно, и дежурила, и стирала для нас, бегала на соседние фермы с депешами, была хорошим, храбрым товарищем. И что же с того? Война кончилась, она стала мадам Пуассо. Она прекрасно устроилась, по здешним понятиям. И не суйся ты со своим уставом в чужой монастырь! Тебя не касается!

И все-таки я не мог успокоиться. Анетта за кассой в магазине, Анетта, считающая прибыль, – нет, такой Анетты я не мог себе представить. Конечно, я не имею права ничего требовать от нее. Но бессилие как раз и угнетало меня. В сущности, нет ничего тяжелее бессилия.

Думая так, я не предполагал, что еще несколько шагов, и жизнь моя здесь пойдет по-другому.

Меня не встретил запах горелого, очевидно ветер дул в другую сторону. На прохожих, обгонявших меня, я внимания не обратил.

На площади, над кучкой людей, взлетали редкие клубы рыжеватого дыма. Ветер нес их к фонтану, дым обволакивал гипсовую богиню, обломок рога изобилия в ее поднятой руке.

– Что там? – спросил я.

– Его бы самого мордой в огонь, – бросил вместо ответа детина в резиновом фартуке мясника.

В толчее показался белый шлем с желтым ободком. Полицейский что-то записывал. Толпа перед ним расступалась, редела. В просвете блеснула красная курточка, очень яркая на мертвенно-черном фоне. Я протиснулся вперед. Тот самый мальчик, который стоял с приятелями у ворот мастерской Каротье.

Ребята ближе всех подобрались к черной, конвульсивно дымящей машине. Лак на ней облупился и потускнел. Огонь догладывал обивку на сиденьях. Горело и в багажнике. Крупная и, по-видимому, дорогая машина стала уродливой и страшной. Длинноногая газель на радиаторе скорежилась, выглядела опаленным пауком.

– Бензин плеснули, – сказал мальчик в красном.

Он узнал меня. Он лихо подмигнул мне, как будто сам поливал машину бензином и гордится своей проделкой.

Разбитое окно машины, откуда вырывался дым, зияло зубастой пастью. В толпе хмуро переговаривались. Странный пожар! Никто не жалуется, никто не спасает гибнущее добро. Я словно присутствовал на ритуальной казни. Машина горит, как жертва у ног гипсовой богини...

Рядом со мной тяжело дышал от переживаний толстяк с каштановыми припомаженными волосами. Я спросил его, чья машина, где ее хозяин.

– След простыл, – ответил толстяк.

– Кто же все-таки? – повторил я.

– Нацист.

Я словно очнулся от резкого толчка. Я мог бы привыкнуть к стычке времен, к своему необычайному существованию в прошлом и в настоящем, но судьба решила иначе. Короткое слово «нацист» поразило меня свежей, незаживающей яростью.

Теперь понятно, почему никто не гасит огонь, почему умолкают при виде полицейских, почему невозможно получить спокойный, прямой ответ на вопрос.

Обивка внутри машины корчится в синих язычках пламени, в смраде, как живое тело...

– Мигом смазал пятки, – услышал я. – Стало быть, натворил немало...

Картина происшедшего составилась постепенно, по отдельным репликам. Часа два тому назад черный «оппель» остановился здесь, против кафе «Лесной ландыш». Хозяин машины вылез, поднял крышку багажника, и тут его окликнули. Один из сидевших в кафе, на открытой веранде, узнал его. Приезжий замер, потом побежал. За ним кинулось человек пять-шесть. Во главе их был молодой человек в зеленом котелке. Нацист оказался проворнее. Преследователи вернулись с пустыми руками и подожгли машину. Того, в котелке, с ними не было.

– Его, говорят, арестовали.

– Ничего подобного. Он уехал. В синей малолитражке. Вон там она стояла, в переулке!

Полицейские, как утверждали все голоса вокруг меня, не успели задержать людей, испортивших чужую собственность. Только взяли на карандаш приметы зачинщика.

– Поймают беднягу!

– За что? Он же не поджигал! Это кривой Пьер притащил канистру с бензином.

– Тише ты!..

Господина в зеленом котелке никто раньше не видал. Он не здешний. Многие слышали, как он крикнул: «Проклятый бош, гестаповец!» Негодяй прямо обомлел от страха.

Дожидаясь автобуса, я выпил чашку кофе в «Лесном ландыше», обдаваемый со всех сторон взбудораженным гулом. За соседним столиком поминали кривого Пьера.

– Он натерпелся от них.

– Да, уж у него накипело...

– А кто не зол на них, мерзавцев? Только тот, кто им прислуживал.

– Плохо, если честные парни сядут за решетку из-за сволочи...

Люди негодовали, люди уславливались не выдавать поджигателей, – провались он в преисподнюю, нацист, со всем его имуществом! На меня, одинокого незнакомца, поглядывали вопросительно, даже иной раз с опаской. Как было бы чудесно, если бы кто-нибудь встал, подошел, хлопнул меня по плечу и сказал погромче:

– Вы разве не знаете, кто это? Наш Мишель, наш Бобовый король!

Нет, никто не встал...

9

От автобусной остановки к ферме ведет проселок. Ходу всего минут двадцать, но пейзаж меняется несколько раз, оттого что дорога бежит с холма на холм и разрезает волны леса. Когда последняя волна остается за спиной, ферма мадам Мари и новый скотный двор открываются на гладком плече косогора, как на полочке.

Все это могло быть моим, подумал я и усмехнулся. Бобовому королю приготовили королевство...

Но разве положено ему иметь земли, строения? Нет, дорогие друзья, это против правил игры! Анетта права, я испугался бы. Молчание мадам Мари было мудрым. Не нарушил ли я ее волю, выболтал Анетте? Ну, ей-то можно... До сих пор знал один Каротье, теперь знают трое. И довольно!

Однако мои мысли лишь на минуту-две покидали черный «оппель», горевший на площади Кожевников.

Я унес оттуда чувство обиды. Возникло оно, пожалуй, в кафе. Достаточно было взгляда, перехваченного мной, немого вопроса, – кто ты, что здесь делаешь? Я ведь очутился, в сущности, на поле боя, а это не место для приезжего.

Также точно, как мелькали мимо меня дома и храмы на туристском маршруте, бензоколонки и старинные замки, придорожная реклама и отели, так – увы – исчезнет из поля зрения и происшествие на площади Кожевников.

Но я ошибся.

На ферме я застал гостя. Чья-то быстрая, нервная речь брызнула навстречу, как только я открыл дверь, и тотчас же умолкла. Молодой человек, сидевший за столом, – щуплый, узкогрудый, в тесном пиджачке, – вонзился в меня взглядом. На его худом лице как-то вызывающе белел крупный нос с горбинкой.

– Не беспокойтесь, – сказал ему Этьен и пододвинул мне табуретку.

Незнакомец кивнул.

– Альбер Дювалье, – назвал он себя. – Я тут рассказываю, в какую дурацкую историю я попал. Черт, надо было совершенно потерять рассудок! Чем же виновата машина!

Если бы я поглядел на вешалку, я увидел бы там, на оленьем роге, зеленый котелок. Тогда я, может быть, скорее догадался бы, кто передо мной.

– Теперь извольте прятаться! Забрался в щель, как мышь... Спасибо, у вас есть для меня щель... В глазах закона виноват я, раз затеял всю кутерьму. Проклятье! Мне, главное, некогда выяснять отношения с правосудием!

Не только пиджак – вcе на нем тесное, узкое. Его тщедушное тело вправлено в плотный серо-стальной костюм, словно в латы. Говоря, он то отталкивает от себя чашку с недопитым кофе, то возвращает ее на место.

– Идиотская ситуация, идиотская!

Он чем-то напоминает ребенка, взявшегося за дело взрослых. Не знаю почему, но герой происшествия на площади в Виллеруа казался мне не таким.

– Я почти схватил его... Теперь я должен начинать все сначала...

– Это еще не самая большая ваша беда, – произнес Этьен, до сих пор не издавший ни звука.

Дювалье вздохнул:

– А, вы о том...

– Ладно, оставим... Не стоит пережевывать одно и то же...

– Не стоит, мсье Верже.

Значит, не Этьен, не товарищ, а господин Верже... В этом, похоже, смутный намек на существо их спора, видимо давнего и бесплодного.

Я мог сколько угодно гадать – ни тому ни другому не хотелось возобновлять спор. Дювалье помешал ложечкой остывший кофе.

Этьен молчал.

– Бывают же совпадения, – сказал я, чтобы помочь им разбить молчание. – Я только что был в городе, на площади... И вот вы здесь...

– Полиция шныряет? – спросил Дювалье.

– Да. Машину уволокли.

Совпадение никого не поразило. Как я узнал потом, в появлении Дювалье не было и тени случайности. Ему некуда было деться, кроме как сюда, на ферму.

– Кстати, – сказал Этьен и выпрямился, – покажите нам вашего штурмбанфюрера.

Дювалье потянулся к подоконнику и взял кожаный портфель – лоснящееся и на вид недешевое изделие с монограммой. Извлек журнальную вырезку, расправил. Этьен поглядел и передал мне:

– Тебе не знаком случайно?

– Как будто нет...

Штурмбанфюрер снялся в белом тропическом костюме, под пальмой.

– Карнах, – сказал Дювалье. – Рихард Карнах.

Нет, я никогда не видел этого коротконогого человека с оплывшим лицом. Но имя вспомнилось. Да, именно Карнах...

– Он командовал карателями, – сказал Этьен. – Тебя тут еще не было, Мишель. Зима сорок второго года... Тогда и погиб Шарль Дювалье.

– Мой отец, – сказал Альбер.

– Замечательный наш товарищ, – произнес Этьен твердо. – Агроном Шарль Дювалье...

Мне послышалось и то, чего он не сказал: Альбер Дювалье проигрывает в сравнении со своим отцом.

– Потом у Карнаха стряслись неприятности по службе, – продолжал Этьен. – По нашей вине... Тебе, конечно, рассказывали, Мишель.

Еще бы, весь отряд гордился операцией! О ней сообщали каждому новичку, она вошла в нашу устную летопись. Отряд Карнаха был разбит. Его обвинили в беспечности. Карьера эсэсовца затормозилась. Его убрали из здешних мест. Но в последний год войны он тут опять отличался...

– Он приезжал к нам, – сказал я, припоминая свой последний плен.

– С собакой? – спросил Альбер.

– Да.

– Я все про него знаю.

Карнах возил с собой волкодава, обученного душить не волков, а людей. У нас в Сомюре он загрыз троих. Я не был при этом. Говорили, что Карнах прислан из высшего штаба, с особыми полномочиями. Ждали каких-то перемен. И верно, на другой же день лагерь раскассировали. Нас, всю группу партизан, погнали рыть линию обороны. Последнее, на что мы были нужны...

– Карнах не прикасался к своим жертвам, – сказал Альбер. – Он носил перчатки, держал своего пса на поводке. Очень красивый поводок, украшенный серебром. Собаку звали Лорд.

Альбер выкладывал все эти детали с упорной обстоятельностью.

– Вы действительно все знаете, – сказал я.

Он не ответил, – за окном запел мотор, стукнула дверца, и через секунду в передней раздался голос Андрэ:

– Дорогие господа, даже такое стоячее болото, как Виллеруа, иногда взрывается...

Андрэ начал фразу еще за дверью, а теперь опешил, увидев Альбера.

– Ах, это вы, мсье...

– Да, Андрэ. Здравствуй!

Андрэ переминался, что-то соображая. Он открыл рот и как будто собирался спросить Дювалье о чем-то, но передумал и повернулся к отцу.

– Шикарный фейерверк в Виллеруа... Дым, пламя, о ля-ля! «Опель» приказал долго жить. Переполох, полицейские вспотели, как лошади...

Хитрец парень! Говорит он только отцу, а украдкой бросает вопросительные взгляды на Альбера. Спросить Альбера прямо ему неловко. Но он явно догадывается...

– Не болтай, Андрэ.

– Да, папа, – покорно отозвался сын. – Между прочим, там видели одного господина в зеленой шляпе...

Альбер вертит ложечку и шевелит губами. Нижняя губа у него пухлая и придает сейчас лицу капризное выражение.

– Перестань, – сказал Этьен.

Но Андрэ не может перестать. Он ликует. И не желает замечать, что его залихватский тон никому не нравится.

– А фашист удрал, – заявил Андре, переведя дух. – Он умчался в Тонс.

Ложечка резко звякнула. Альбер уронил ее на блюдце.

– В Тонс? Откуда тебе известно?

– В общем, в том направлении... Все таксеры говорят... Он же в такси смылся...

– А ты успел побеседовать со всеми шоферами такси, – строго оборвал отец.

– Не со всеми, но...

Альбер встал:

– Что ж, была не была...

Я пожал его сухую, узкую руку. Через минуту мы услышали малолитражку Дювалье. Она пророкотала и затихла, съехав с косогора. Этьен провел ладонью по лбу.

Стремительный отъезд ошеломил всех нас, но радовался один Андрэ. Его распирало от восторга. Этьена же обеспокоил поворот событий.

– Скорее ветер остановишь, – сказал он хмуро. – Бедный Мишель, ты совсем потерял голову.

Он увел меня к себе и открыл мне всю историю Альбера Дювалье.

Альберу было двенадцать лет, когда погиб его отец. Карнах спустил на него собаку. Через три года, на улице, мать сжала Альберу плечо. «Смотри, – сказала она. – Смотри и запомни. Вот он – Карнах!» Штурмбанфюрера вели под конвоем американские военные. Альбера мучила досада: почему не он, другие запрут убийцу в тюрьму, накажут его? Хотелось самому...

Много лет спустя Альбер прочел в газете, что Рихард Карнах отсидел недолго, перебрался в Южную Америку и живет там припеваючи в своей усадьбе. Ненависть ожила, но как дать ей ход? Враг далеко. Альбер служил в сельской аптеке, зарабатывал мало. Все же он откладывал деньги, уверенный, что когда-нибудь ступит на борт океанского лайнера. Он не подходил к стойке бара, из экономии чуждался товарищей. Шесть лет лишений... За это время Карнах был тысячу, миллион раз застрелен, обезглавлен, четвертован. И вдруг – богатство, полная свобода действий! Умер родственник Альбера, владелец бисквитной фабрички. Разумеется, Альбер не опустил на цинковую стойку ни франка из своего капитала – все вошло в фонд мести.

Вот уже наконец заказан билет на самолет. Карнах в Гватемале. Накануне вылета Альберу сообщили: Карнах в Европе. Что-то влечет Карнаха на места своих преступлений. Отыскать его, понятно, и здесь нелегко. Квартиры у него то в Западной Германии, то в Австрии, то в Эльзасе, наезды кратки, и каждый раз у него новое имя...

Этьен рассказывал, а перед моими глазами стояла черная машина, огонь хозяйничал в кабине и в багажнике, лак мертвенно тускнел... Да, итог покамест неважный. Надо отдать справедливость Альберу, до чего же он цепок! А ведь посмотришь – в чем душа держится!

Я так и сказал Этьену.

– Расхлебывать будем мы, – бросил он. – Помяни мое слово, газеты завтра же будут честить на все корки коммунистов. Нам пришьют и хулиганство, и самодурство, и... милых выражений целый арсенал припасен. Погоди, это еще не всё. Дювалье вспугнул Карнаха, и мы опять в потемках...

Он пояснил – в Тюреннский лес наведывается не один Карнах.

– Спроси Пуассо, у него они часто гостят... Полюбовался я на одного – розовый господин, озирается кругом, сияет, притворяется, будто в первый раз у нас. По-французски первый день не говорит, а мычит. Потом ружье на плечо и пошел. Военным шагом, не спрашивая дороги. Охотник!

– Что им нужно?

– Я рад бы тебе ответить... Завтра зайдет Маркиз, послушаем его. Между прочим, это ведь он помогает Альберу в розысках. Маркиз, частный детектив!

10

Я очнулся на сеновале мадам Мари, и лишь постепенно кубы прессованного сена сползли куда-то, обнажив стены комнаты Этьена.

Он еще спал. Окно было серое, тополь за стеклом виднелся расплывчатой тенью.

Я подошел к окну. Спало и шоссе, лежащее внизу, в долине. Очень редко мелькают в просветах между сгустками леса фары автомашин.

Мы допоздна беседовали с Этьеном, и он говорил мне: «Ох, до чего много развелось одиночек! Альбер не признает никаких партий, никакой помощи не хочет, – ему надо отомстить самому. На все остальное ему наплевать. А мне трудно с одиночками. С ними терпение и терпение требуется. И слова не простые».

Чем я могу помочь Этьену?

Многое тут непривычно, странно. И я тоже не знаю, какими словами можно подействовать на Альбера, который решил прикончить врага собственными руками. Сперва объявить Карнаху свой, личный приговор, а потом застрелить. Чтобы знал, за что... Несовременно, как Тюреннский замок. Видно, Дювалье не верит, что кто-нибудь другой схватит фашиста. Какая-нибудь власть... Что ж, если так, то Альбера как-то можно понять. Но все-таки... Нет, я вряд ли сумею дать Этьену толковый совет.

«Мы слишком долго не виделись», – вот все, что я ему ответил. «Да, это правда», – сказал он и сжал мне руку.

За это время подрос Андрэ. Он почему-то слушал вместе с приятелями философа-бродягу. Эка, какие юродивые объявились – не на святой Руси, а теперь, на Западе! Бродяга учит юнцов жить. Бродяга, подпоясанный веревкой, не добивающийся земных благ.

Андрэ тоже из числа одиночек. Недаром Этьен говорит о них с такой горечью. Андрэ хочет свободы. Ради этого он и бросил университет. Он твердит: где ни учиться, везде из тебя делают слугу, подручного, сулят деньги, телевизор, всякое барахло – словом, покупают. Какой же выход? Андрэ как будто просит: «Обождите, повремените все власти, все партии, сделайте перерыв, не трогайте меня, дайте самому разобраться! Фюреров, любых фюреров, он ненавидит – это точно! Он расправился бы с ними решительно. Нет, не казнить их надо. Хуже! Пускай тираны, диктаторы, всякие гитлеры прислуживают в барах. В самых захудалых барах. Пускай им кричат клиенты: «Эй, попроворнее! Двойную виски!»

Этьен резонно сетует: «Мальчишка – дурак, он, в сущности, на побегушках у Пуассо. На что он обменял факультет прав?»

Этьен говорит мне: «Давай, Мишель, подумаем вместе. Нынче в мире вопросов гораздо больше, чем ответов. Хорошо бы спросить Тореза, спросить Тольятти. Но их нет».

Я понимаю Этьена. Люди придумали кибернетические машины, но ведь и они, в сущности, вырабатывают вопросы, все новые вопросы для человеческой головы. Океан вопросов плещет в наши окна, в наши двери...

Иной товарищ отделался бы общей фразой. Припомнил бы цитату. Такой товарищ не отказывается от встреч с друзьями за рубежом. Обменяться улыбками, рукопожатиями, приветствиями – это ему нравится.

Какое дело ему, что Этьен не может справиться с собственным сыном, не может сделать его своим наследником? Правда, товарищ, натасканный на цитатах, не полезет за словом в карман. Он скажет, что у нас нет противоречий между отцами и детьми, нет и быть не может. Абсолютно все гладко! А вот в капиталистическом обществе противоречий полно. Вот и весь сказ. Обстоятельнее беседовать некогда – час, отведенный для встречи с друзьями, истекает.

Я ловлю себя на том, что злюсь на таких. Ведь это по их вине я не могу дать Этьену дельного совета.

«Я тебя не спрашиваю, Мишель, как добывать хлеб насущный. Тут у нас есть кое-какой опыт. Сейчас конъюнктура неплохая, имеется возможность урвать у хозяев прибавку. И работа есть. Но ведь нужен еще хлеб для души, Мишель. Его-то выпекать потруднее. А требуется его все больше, и такого, чтобы и Альберу подошел, и мальчишке».

Андрэ и впрямь мальчишка. Но в его возрасте мы дрались с фашистами...

За стеной пробудилось радио. Шагов не слышно – Андрэ с постели потянулся к приемнику. Утро воскресное, парень может поваляться. Он крутит верньер, разные станции пищат, щелкают, сталкиваются, топят друг друга в потоках звуков. Если бы ему так же легко было выбирать себе жизнь! Знает ли он, что ему нужно?

Андрэ мчится, полосует страны, у него нет терпения отстроиться, послушать что-нибудь, – поймал симфонию и оборвал, подхватил джаз и оборвал. Концерт, бюллетень погоды, проповедь – всем один почет.

Люксембург передает музыку. Андорра под лихую танцевальную мелодию рекламирует бриолин для смазки волос. Маленькие страны, похоже, самые развеселые. У них меньше ответственности.

Этьен спит. Удивляюсь, как он может спать под такую какофонию. Устает Этьен сильно, хотя не признается в этом. Пуассо не даст поблажки, хотя ты и родственник. Этьен не ждет, не просит поблажек. Между тем у него больные легкие, а средств на настоящее лечение не хватает. Но об этом знают только Андрэ и я. И мне-то Этьен сказал нехотя, словно стыдясь.

Никак мне не удается придать мыслям одно направление. Сейчас мешает барабан, отбивающий дробь за стенкой. Мне видятся головы андоррцев, напомаженные бриолином. Падает дождь и отскакивает от жестких, блестящих черных волос...

– Полиция Виллеруа оказалась перед незаурядной проблемой. Плачевный инцидент на площади Кожевников, о котором мы сообщали вчера в вечернем выпуске, до сих пор не разъяснен, так как скрылись оба главных действующих лица – зачинщик волнений и потерпевший, обитающий – если судить по номеру машины – в Страсбурге. Задержанный Пьер Кенэ заявил, что до него донеслись слова: «Проклятый нацист!» Даже если этот кричавший пил, как утверждают, одно кофе, все же способность узнать кого-либо с веранды кафе представляется спорной. Чрезмерная импульсивность некоторых лиц вызывает осуждение мэра Виллеруа господина Рауля Жаклена, заявившего нашему сотруднику...

Что он заявил, мы не услышали, Андрэ лишил слова господина мэра.

Длинная фигура Этьена в простыне, под навесом книг, шевельнулась.

– Андрэ! Ну-ка, ну-ка, дай нам послушать!

Он подчинился не сразу, еще с минуту подержал парижского шансонье, певшего о некой Наташе, встреченной на пляже в Сен-Тропэзе.

– ...элементы, чуждые современному духу европейского единства. В заключение господин Жаклен заверил, что задачи экономического развития Виллеруа, его реноме, составляют сейчас главную заботу муниципалитета и всех разумных граждан. На предстоящих выборах они скажут решительное «нет» крайним левым элементам, которые пускаются на авантюры, чтобы завоевать голоса.

Этьен вскочил с постели:

– Видишь, я говорил тебе... Мигом вытащили свои козыри... Европейское единство! Звучит неплохо, правда? Новые нацисты тоже страх как любят это словечко.

Одеваясь, он продолжал:

– Я был уверен, Мишель, что у нас будет мэр – коммунист... Да, как в Сомюре. Школы там, ты бы поглядел!.. А детские сады. Свободные, без попов...

В окно ударил клекот машины, берущей подъем.

– Дядя Пуассо! – крикнул Андрэ.

Мы оправляли постели, когда вошла Анетта.

– Доброе утро, мальчики! – сказала она. – Вставать надо пораньше. Разжиреете.

– Где твой муж? – спросил Этьен.

– Возится там... Что-то с зажиганием. Андрэ! – она постучала в стенку. – Иди-ка, помоги дяде! Господи, вот сонное царство!

От ее легкого пальто, от сапожек, от высокой прически веяло прохладным осенним воскресеньем. Праздником, который встречают у себя дома, за молодым вином, за пирогом с яблоками.

– Пуассо безнадежен, – рассказывает Анетта. – Доверить ему машину немыслимо. Он вечно забывает, на что надо нажимать, в какую сторону поворачивать, Он говорит, что у него нет памяти в пальцах. Это ужасно!

– Управляйся сама, – говорит Этьен. – У тебя это получается. Во всех отношениях...

Его иронический тон кажется мне немного наигранным. Этьен изображает старшего.

– Он не дает мне руль, – ответила Анетта, пропустив намек Этьена мимо ушей. – Он сердится. Ему хочется показать мне, что он умеет.

У Анетты прекрасное настроение. Она ходит по комнате, по-хозяйски постукивая каблучками своих модных сапожек. Они очень идут к ее крепким ногам. Она ходит по комнате, где когда-то был сеновал мадам Мари, наш сеновал...

– Мальчики! Знаете, что я решила? Я сделаю вам сегодня пирог с яблоками!

– Браво! – вскричал Этьен. – Вообрази, что мы твои клиенты из-за границы...

– Оставь, Этьен!

– Ты не забыла, как делала пирог мадам Мари? – вставил я. – Она вымачивала яблоки в вине.

– Да, да, Мишель...

Скажи, Анетта, скажи вот сейчас, что ты вообще ничего не забыла. Яблоки – бог с ними! За окном – наш тополь, и ты не могла не увидеть его.

Тополь сильно вырос за двадцать лет. Ветер перебирает листву, неторопливо обрывает пожелтевшие листья и уносит прочь. Но их еще много. Тополь почти весь зеленый. Посмотри же!

Конечно, я ни за что не сказал бы это вслух, даже если бы мы были одни. И все-таки я упрямо жду чего-то от Анетты – слова или хотя бы взгляда.

Наверно, это глупость, сентиментальность, простительная для Бобового короля, но никак не для Михаила Селиверстовича.

Мы спустились в столовую-кухню. Анетта сняла пальто, осталась в вязаной кофточке с короткими рукавами. Налитые руки Анетты, красивые, но незнакомые, действовали ловко, быстро, все с той же властной хозяйской уверенностью. Через несколько минут запахло кофе. Вошел Андрэ и кинулся к умывальнику, а затем в комнату шагнул, высоко и неуклюже задрав над порогом ногу, коротышка Пуассо.

Я узнал бы его и на улице. Он только располнел, да и то не очень. Анетта рядом с ним выглядит старше. Я ожидал увидеть толстого, самодовольнбго дельца. Ничего похожего. Вошел малыш Пуассо, наш самый младший в отряде. Правда, были парни и моложе его годами, но Пуассо почему-то не называли иначе, как малышом. Он находился у нас на положении воспитанника, сына полка.

Он подошел ко мне, шмыгая носом, с робостью младшего. Когда я притянул его к себе, он прильнул ко мне, ткнувшись подбородком в грудь.

Мы все сели за стол, я смотрел на Пуассо и думал: вот забавно, мы все сделались взрослыми, а для Пуассо время словно остановилось. Он и сейчас малыш, и непонятно, откуда у него современная нейлоновая курточка, с молниями и кармашками, которые столь ценятся мальчуганами. Неужели он и есть ловкач Пуассо, ворочающий большими деньгами, поставщик сыра, бекона, салатного цикория, владелец пансиона!

И тотчас возникла, болезненно кольнула мысль: а может, не Пуассо всему голова, а его жена, Анетта, мадам Пуассо!..

Ну, разумеется! Я вспомнил Анетту в магазине, за кассой. Малыш Пуассо только напутал бы, обсчитал бы либо покупателя, либо себя. Из него не получился даже грамотный водитель. Где же ему самостоятельно вести коммерческие дела! Всем, всем управляет жена, а слава достается ему, – обычная история в здешних местах.

Так я убеждал себя, упрямо убеждал и опять рассердился на Анетту. Она отдалилась от меня. Прежняя Анетта исчезла, за столом оказались лишь два одногодка – я и малыш Пуассо.

Андрэ залпом опорожнил кружку.

– Знаете, что говорят? – возгласил он. – Говорят, тот бош, в Виллеруа, уже бывал здесь.

– Мало ли что болтают, – сказал Пуассо. – Человека не разглядели, а машину запомнили.

– Верно, – сказал я.

Мне было приятно согласиться с Пуассо, поддержать его перед всеми, в особенности перед его женой.

Еще недавно я готов был пожалеть Анетту, обрекшую себя на служение деньгам, а теперь я сочувствую малышу Пуассо. Конечно же, он ее невольник. Это у нее, а не у дяди состоит на побегушках Андрэ. Один вывод следовал за другим, и я с лихорадочным упорством громоздил их, воздвигал стену между собой и Анеттой. В меня словно вселилась какая-то чужая, жестокая воля.

– Мишель, – сказал Пуассо, – почему бы тебе не погостить у нас, в «Убежище охотника»? Мы дадим тебе хорошую комнату. Кругом лес, сумасшедшая красота. Да, перебирайся к нам!

– Право, не знаю...

Я не собирался так скоро расставаться с Этьеном. И не хочется покидать ферму.

– Мишелю будет скучно у тебя, – произнес Этьен. – Вы целыми днями пропадаете... С какой стати он будет торчать один, в вашем лесу!

– Ну, не один... Анетта переходит в пансион, там ей веселее. Правда, Анетта? Им найдется, о чем поговорить, они ведь всегда дружили. Правда, Мишель?

Да, дружили когда-то. С другой Анеттой. Милый Пуассо, ты же ничего не знаешь...

– Нечего Мишелю у нас делать, – сказала мадам Пуассо сухо. – Он умрет с тоски. А я... Со мной веселья мало, я вечно занята. Пансион новый, горы хлопот.

Пуассо растерянно заморгал:

– Что с тобой, Анетта? Ты прости, Мишель, она просто не в духе...

Все значение этой сцены откроется мне позднее. Я не смотрю на Анетту, глядя в кружку, я говорю себе, что мадам Пуассо высказалась с предельной ясностью. Она, понятно, подсчитала в уме, во сколько обойдется бесплатный постоялец в пансионе. Не беспокойтесь, мадам Пуассо! Я не напрашиваюсь. Пансион новый, затраты надо поскорее вернуть, и с прибылью к тому же...

– Спасибо, – сказал я Пуассо, – но мне очень хорошо здесь с Этьеном. Совсем незачем тратиться ради меня.

– Пустяки, Мишель.

– Нет, вовсе не пустяки.

«Для твоей жены, например, отнюдь не пустяки», – прибавил я про себя.

– Ну, если так, – протянул малыш Пуассо несколько обиженно, – живи тут, конечно... Но ты должен приехать к нам, обязательно должен. Мы погуляем с тобой, Мишель. Увидишь памятные места.

– С удовольствием, – ответил я.

– Места, воспетые Виктором Гюго. Что, для тебя это новость, Мишель?

И Пуассо, в такт постукивая ложечкой, начал декламировать. Он шмыгал при этом носом, сбивался, как ученик, плохо приготовивший урок. Андрэ ухмылялся, прикрыв лицо ладонью, Анетта смотрела на мужа холодно, без выражения, а у меня комок подступил к горлу.

Малыш Пуассо читал стихи точно так же, как тогда, двадцать лет назад. Читал неумело, смешил нас, вместо того чтобы растрогать.

После кофе Анетта ушла в кладовую, отбирать яблоки для пирога, а я бродил по скотному двору, по угодьям, следом за Пуассо и Этьеном. Этьен предлагал новую систему севооборота, многое мне было непонятно.

– За границей пока что покупают наш салатный цикорий, – объяснил мне Этьен. – Стало быть, надо давать его побольше. А корнеплоды сократить. Бекон не берут, с датским беконом нашему не тягаться.

– Вообще фермерам худо, – сказал Пуассо. – Общий рынок выгоден кому? Фабрикантам стали – так ведь, Этьен? Сколько в Западной Европе лишних фермеров? Восемь миллионов – так ведь, Этьен? Вот как мы затоварились!

Пуассо начал жаловаться. Люди считают его предпринимателем. Куда там! Свобода частной инициативы – фикция, одни слова! Маленького человека опутывают, душат крупные фирмы.

– Все говорят: о, Пуассо открыл свой пансион! Обман зрения, Мишель! Разве я владелец? Я агент, только и всего. Командует фирма с международным капиталом, главные заправилы сидят в Амстердаме, в Гамбурге, бог его ведает, где еще...