Текст книги "Бунт и Империя (СИ)"

Автор книги: Владимир Марков-Бабкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Я же не публике вообще почти не играл. Только дома, для семьи, для родных мне людей. Или по настроению. Но, не на потеху публике.

Несколько раз играл на благотворительных вечерах, когда нужно было потрусить элиты на какой-то сбор. На поддержку сирот или инвалидов войн, коих у нас было немало. А так, на увеселение публики – увольте. Я не паяц, их развлекать.

Мне с «поиграй» и не докучают. А то я так могу поиграть… Государь вам не читатель, пардон не исполнитель. Он, то есть я, всемирно известный поэт и композитор. Без дураков.

Чем я хуже Леопольда I и Фридриха IV Бранденбургского? Даже пьесы пишу. Инкогнито. Между делом.

Мы цари вообще – «народ работящий». У меня в Итальянском дворце до сих пор собственная дыба есть…

Вот и сейчас. Мы с Павлом едем в Москву. Зачем? Лицом поторговать. Это если кратко.

Конечно, открытие железнодорожного сообщения между столицами требовало Высочайшего присутствия и Августейшего визита. Так что фанфары и всё такое. Газеты беснуются, благо их хватает сейчас. И не только стольных градах. Шестого числа вот первый регулярный пассажирский поезд и буду встречать. Лина отправит, жена Павла приедет… Мой же Императорский поезд не в счёт. На этом составе я вообще еду только от Валдая.

Павел вдруг спросил:

– Тебе больше нравится Петербург или Москва?

Опускаю скрипку и пожимаю плечами.

– Екатеринбург.

Удивлённое:

– Почему?

– Нет столичного пафоса. Бурно развивается и промышленность, и рудники, торговля. Да, и, вообще, суровые сильные люди.

– Кстати, возвращаясь к нашему вчерашнему разговору. Многих помещиков-землевладельцев очень сильно пугает твоя политика освобождения крепостных на заводах и фабриках. На Урале и на Волге. Боятся, что это пока подготовка к всеобщей отмене крепостного права в России.

Аккуратно кладу скрипку в футляр. Очень дорогой инструмент. Страдивари на-секундочку. Хотел выкупить у одного русского купчины изумительную скрипку Гварнери, но тот отказался продавать, хотя сам не знал её настоящей цены, не умел играть, и, вообще, то ли за долги у кого-то взял, то ли в карты выиграл. Короче отказал мне наотрез. МНЕ – ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ И ЦАРЮ БАТЮШКЕ! А говорят злые языки, что в России деспотия и самодурство! Нет, не всё могу даже я.

Не могу я вслед за Королём-Солнце Людовиком Четырнадцатым воскликнуть: «Государство – это я!». Могу тяжело и упорно вести Империю за собой, могу повелевать и командовать, но как сказал кто-то (спорный вопрос – кто именно, там куча претендентов): «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». В том числе Императорских Высочайших Повелений. Всё тонет в болоте бюрократии и взаимных отписок. Может потому моя шея до сих пор свободна от гвардейского шарфа, а Павла не угостили табакеркой в висок.

Смотрю в окно, на проплывающие мимо нашего Императорского поезда пейзажи России. То леса, то реки, то озёра. Иногда деревни или небольшие города. По грунтовым дорогам едут то крестьянские подводы, то господские кареты. Кое-где вижу в полях крепостных. Разгибаются, смотрят с любопытством на металлическое пышущее паром чудо техники. Конечно, они видели паровоз, тут, около Москвы, движение уже не первый год.

Павел встает рядом и смотрит в соседнее окно.

– О чём думаешь?

– О Катерине.

Ловлю его удивлённый взгляд и поясняю:

– О баронессе Нартовой эдле фон Прозор. Как бы сложилась её жизнь, если бы не было крепостного права? Кто знает.

Паша пожимает плечами:

– Ходят слухи, что она незаконная дочь Светлейшего Князя Меншикова.

Киваю.

– Ходят такие слухи. Как и о её дедушке. Катя их подтверждала. А там поди знай. Я дал ей вольную и дворянство. В любом случае князья Прозоровские её признали роднёй, правда с условием, что полная фамилия и титул «княжна Прозоровская» Катерине не достанется. Потому эдле фон Прозор, гольштейнская дворянка.

Колёса стучали, поезд двигался к цели. Мы помолчали. Но, Павел явно неприминул слегка поддеть:

– В любом случае она не бедствовала у тебя даже крепостной.

Тема сползала в неприятную сторону ревности и прочего, так что я поспешил увести разговор.

– А что говорит твоя Катя на тему отмены крепостного права? Она умная женщина. Как и твоя мама.

– Что говорит наша мама ты знаешь и без меня. А Катерина… Говорит, что лично она, как просвещённая дворянка, всецело душой своей за отмену крепостного права, как формы рабства. Причём всеобщей отмены. Возможно, даже сразу для всех.

– Но?

– Но, лет через сто. И то не сразу. Отменить сейчас – это смерти, бунты, крепостные не умеют пользоваться свободой и не знают её. Для них свобода, точнее воля, это сбежать от своего барина куда-то на Дон или на Урал. Но, вряд ли они там будут жить крестьянским трудом. Скорее присоединяться в лихой ватаге, которая будет ходить в набеги, грабить, сжигать, уводить полон. Для крепостного крестьянина альтернатива – это быть забритым в солдаты. Дай крестьянам вольную – они просто не поймут, что с ними власти сделали и на кого бросили. Не все же такие умные, хваткие и образованные, как твоя Катерина.

Он, явно намеренно, не назвал её баронессой Нартовой. Нет. Именно «твоя Катерина». Наличие Андрея вносило легкое напряжение в душу Цесаревича. Хоть они с Андреем были во вполне хороших отношениях.

Я не стал спорить:

– Да, «моя Катерина» была умна и получила блестящее домашнее образование. Хотя куда ей до «твоей Катерины». Так что предлагает Екатерина Романовна?

– Ну, сам с ней поговори, если хочешь. У неё отношения с тобой куда лучше, чем с нашей мамой, сам знаешь.

– Ну, а в вкратце? Что жена говорит тебе за чаем?

И на ушко на подушке. Но это я не сказал вслух.

Паша потёр нос.

– Говорит, что в целом, ты, пусть осторожно и наощупь, ведешь правильную и мудрую политику. Уже тридцать лет ты открываешь училища для крепостных детей в своих поместьях и на своих заводах. Даешь им лучшее чем в церковно-приходских школах образование. Да и рукастых мужиков и баб ремеслу обучаешь. Агрономов специальных завел, врачей людских и скотских. Размер надела установил щедрый. Если больше взрослых едоков в селе чем наделов – на новые земли отселяешь. Создаешь там артели и мастерские. Внедря им в аренду паровые трактора, плуги стальные и прочие сеялки. Да и сама земля у них там в пользовании, с правом за десять лет выкупить. Тогда же дворцовым вольную у тебя обещают. Государственные и экономические и так не в крепости. Но, это капля в море в масштабах Империи. Земли ты там другим не даёшь. Да и хлопотно это всё для мелкого помещика. Разорительно. Они, да и магнаты наши не знают, что им делать если ты у них отменишь крепостных. Потому Катя и говорит про сто лет упорного труда в этом вопросе.

Павел дважды нажал кнопку на столе.

Появился его адъютант, ведь звонок был дважды. Я бы позвонил один раз. А столы адъютантов в приёмной стоят рядом.

Склонил голову предо мной:

– Государь.

Но, затем, вернулся к своему начальству:

– Слушаю вас, Павел Петрович.

– Организуй, голубчик, чаю нам. С листьями смородины.

– Сию минуту распоряжусь, Государь.

Адъютант растворился за дверью.

– Па, я не спросил, ты ж не против чаю? С смородиной?

Не спросил он. Забыл вдруг. Ага. Всё чаще за ним водится такое. Он, конечно, сын, но не забудет подчеркнуть «случайно», что он не только Наследник-Цесаревич, но и самостоятельная фигура на большой шахматной доске.

Фигура-то, он, конечно весомая и значительная. Но, за шахматной доской пока сидит не он. Пока, во всяком случае.

Усмехаюсь:

– Отчего же. Изволь. Только мы вот-вот приедем. Встреча, мероприятия, оркестры.

Усмешка.

– Лучшие люди города…

Киваю.

– Конечно. А тут мы такие, опившиеся чаем…

– А что, водопровод и канализацию в Москве уже отменили?

– Ещё не открыли.

– А мы и едем их открывать.

Усмехаюсь в ответ:

– Ну, тогда потерпишь нужду. Или сходишь в общественную уборную на Тверской.

Деланно морщится:

– Ой, я неприхотлив. На фронте хорошо если есть ведро.

Киваю. Это да. И если есть хотя бы палатка. В любом случае, я просто подкалываю. Вполне себе ватерклозет есть и в нашем поезде, и в Петровском дворце, и даже, не поверите, в Кремле. Водопровод мы строили долго. С Мытищинских ключей шла система чугунных труб. В точках водозабора были поставлены черные медно-серебряные вентили и запорные механизмы для дезинфекции. Водоразборные колодцы-колонки размещали в крытых остеклённых павильончиках, как правило при церкви. Или рядом с полицейским постом. Во избежание! Трубы обложили кирпичными галереями, стыки обматывали промасленными канатами, залив предварительно сплавом серебра и цинка. Как и метал для вентилей, готовили те сплавы на нашем со Строгановым Карельском заводе. Там не знали куда потом везут эти чушки. А рабочие в Москве и Питере думали что это медь. И градоначальники так думали. Так что недешево мне обошлось благополучие столиц. В Ростокино кинули акведук. И всё для сохранения чистоты воды. Грунтовые воды загрязнены из клоак, именуемых «реки Первопрестольной». Экономя на золотарях москвичи гадили везде. Оттого к моему царствию на весь город осталось только три пригодных для питья колодца.

Я смутно помнил о чуме. И о прошедшем в годы русско-турецкой войны от неё бунте. От того спешил. Два года назад первую очередь ввести успел. Теперь вот водопровод по специальному мосту достиг Замоскворечья и оттуда Якиманки. Спрятав три провонявших речушек в такие же трубы вопрос с бесплатной канализацией город тоже почти решил. Так что я удивлюсь если москвичи не будут меня любить. Им и петербуржцам на меня точно грех обижаться.

Чистота требует жертв. Меньших чем эпидемия, но зато от каждого. Потому водопровод, и фонтаны, и бюветы, и канализация, которая уводит нечистоты из города. И страшные наказания, за выплёскивание помоев на улицы и в канавы. Штрафы, публичная порка на площадях при стечении народу, а особо отличившиеся могли и в Сибирь поехать.

Там экология хорошая.

Или поближе – на Урал. Который чугун для этих столичных труб и лил. Англия после Пятилетней войны просела в запросах на наш металл, потому пришлось поддержать моих промышленников заказами и ассигнациями. Потому может отказаться от крепостничества я их и убедил. Не сразу. Но, убедил. Заказы только тем, кто освободит своих и будет работать по новым правилам.

Вот, как я с компаньонами. С тем же Строгановым.

Делай, как я, короче.

А мимо меня с компаньонами тоже конечно лишний рубль не проплыл. Но, об этом мало кто ведает. Кто ведает – уважает. А остальные узнают – так им тоже грех обижаться.

* * *

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ХАМОВНАЯ СЛОБОДА. 10 июля 1773 года.

Неделю мы уже в городе. В пятницу открыли сквозное сообщение между столицами. На следующий день без помпы запустили городскую канализацию. А в воскресение с салютами пустили воду в вторую очередь Мытищинско-Московского водопровода. Два дня мы с сыном от всех сопутствующих этому празднеств отходили. К Павлу с первым поездом жена приехала. Так что он с Екатериной Романовной все дни ходит по культурным мероприятиям. А меня вот московский главнокомандующий в гости везет. Думал вот к себе на Остоженку, ан нет. Камер-Коллежский вал мы проехали. Москва кончилась.

Есть у меня одна догадка! Пётр Дмитриевич, большой радетель о Москве, канал вот Отводной в Кабинете Министров пробил. «С привлечением филантропических средств». Да и «третью очередь водопровода» сверх первоначального плана проложил. В Хамовную слободу, через свою Остоженку. Личные деньги вложил, деньги полотняного нашего «барона» Ивана Тамеса привлёк… Хотя, какого Иван? Джон он, и отец его был Джон. Тамесы уже третье поколение в России. Много у нас таких Иванов Ивановичей. Я вот на ДОНБАСС двенадцать лет как Бенджамина Хантсмана завлёк. С его уникальной технологией и квакерами ненавидящими рабство. Развернулся там Вениамин Вилеммович, и угольные шахты и заводы плавильные уже запустил. Помог я ему конечно с переездом и капиталом. А то его-то завод у Шеффилда спалили бунтовщики. Зато теперь сталь Новороссии покупают и во Франции.

– Пётр Дмитриевич?

– Да, Государь.

– Куда ты меня везешь?

– Сюрприз, – отвечает Еропкин, – немного уже.

Пётр Дмитриевич Еропкин – московский главнокомандующий.

Киваю.

Думаю, на полотняные заводы он меня везет. Что в этот раз? Новые ткани? Или Семён Срубов свой автоматический ткацкий станок обновил? Самородок, конечно, тут не отнять. Обтесали только немного на вечерних курсах при университете. Тот же Тамес дарование это в своей предзаводской школе и «открыл». А всего-то стоило встряхнуть купчин в пятьдесят третьем году за «доведение вольных суконных людей до бунта». Определённые виновными поехали развивать Урал и Сибирь. По профилю: ставить там на новых условиях полотняные да прядильные фабрики. Остальные воспылали большой любовью к вольному труду и прогрессу. Ещё бы не воспылать. Я на обновление их фабрик не малые деньги под лизинг зарядил. Зато теперь у нас эта отрасль «не хуже англицкой».

Остановились.

Так. До фабрики не доехали. Хамовного двора палаты.

Небольшое строеньице.

Ба! Щепин. Никак кто из купцов новую больничку для рабочих открыл. Не на одних дворянах держава моя стоит. Но и на таких вот специалистах и купечестве. Скрепы Империи!

– Здравствуйте Ваше Императорское Величество!

– Здравствуйте и вы, Константин Иванович.

С Еропкиным головами они отсолютовались. Значит с утра виделись. Что же меня ждет за удивление…

* * *

– Посмотрите Государь, на журналы опытов.

Щепин открываете толстенный журнал. Пробегаю записи на латыни. Не зря зубрил его в Киле.

Однако.

– Все выжили?

– В экспериментальной группе все, Государь.

Радость во мне прямо бурлит. Но держусь. Сколько я уже здесь обжигался.

– Как к вы этому пришли.

– Так, Государь, я, когда во время карантина в Киеве был, – поясняет лекарь, – так заметил, что работники одной красильной фабрики не болели, и женщины, что в рыжее дешевым средством оттуда в рыжее красились.

– Каким средством?

– Да, ржевский купец Терентий Волосков пять лет, как химическую замену синильника открыл, оно, когда на ткани так прямо немецкое индиго, а на волосах рыжее значит.

Волосков, Волосков… То ли Андрей, то ли Михайло Васильевич, кто-то из них мне о нем говорил. Спрошу по приезду. Андрея. Граф Ломоносов-старший в прошлом годе нас оставил. Светлая ему память.

Я перекрестился.

Другие повторили за мной.

– Я что же там за краситель такой.

– Разный он, вот формула основы, – Щепин изобразил на листе

Анилин…

В голове что-то закрутилось. Даже всплыло. Из маминых и жениных учебников фармакологии двадцатого века. Идиот! Как же я не вспомнил этого раньше.

Антибиотики сейчас не создать. Ну если только для мазей или плесенью прямо к ранам прикладывать. Но не в кровь. С сывороткой конской от чумы и энцефалита тоже пока не заладилось.

– Покажите, – смотрю прямо в глаза Щепину, – покажите мне порошок.

Щепин наклоном головы подзывает лаборанта. Тот подает из шкафчика баночку.

Белый. Напрягаю память. Похож.

– При какой температуре плавится? – спрашиваю.

Врач и лаборант переглядываются.

– Около ста шестидесяти пяти градусов Цельсия-Штремера.

Похож. Очень похож.

– Стрептоцид, – проговариваю медленно, – на людях пробывали?

– Пока нет, Государь, – начинает Щепин.

– Для ВАС БАРОН отныне и всегда ПЁТР ФЁДОРОВИЧ!

Смотрю на вконец ошалевшего Константина Ивановича.

Похоже что он ещё минут пять не сможет говорить. Да за такое… Задушить бы его в объятьях!

– Пётр Дмитриевич, – обращаюсь я к сияющему как золотой червонец Московскому главнокомандующему.

– Да, Государь, – отзывается Еропкин.

– Подберите место в губернии, где можно, не особо чадя и не привлекая чужих глаз внимания, производство этого порошка разместить, – начальник Москвы кивает, – генерал Анучин вам в части «глаз» поможет.

– Исполню, Государь, – верный Иван знает толк в охране.

– Как получите достаточно препарата, Константин Иванович, подберите на живых животных сходной с людьми массы дозы и пошлите потом людей молдавское пограничье, да что уж там, в саму Молдавию разрешаю, тайно, – продолжаю вещать, – там природные очаги чумы, но, если где попадется холера или сибирская язва тоже пробуйте.

– Хорошо, Гос… Пётр Фёдорович.

Ожил наш спаситель человечества. И моих солдат в войне с турками обезопасил. Теперь чума – не повод дальше тянуть, как эскулапы дозы наработают да порошка этого наделают останется только повода ждать. И родственничка моего шведского можно не бояться. Не дам я ему время силы поднабрать.

– Что, то вы Константин Иванович разомлели, – говорю, беря эскулапа за плечи, – отдохните, приготовьте списки всех к этому открытию причастных, как и того, что нужно на первое время.

– Сделаю,… Пётр Фёдорович.

– И приезжайте завтра к обеду ко мне, – ободряю Щепина, – тысячу на работы сразу я вам дам, заодно тет-а-тет обсудим технологии и смету.

Первооткрыватель лечебных сульфаниламидов кивает. Прощаюсь с медиками. На обратном пути к Еропкину стараюсь от радости не разораться. Чудо. Это чудо! Господи спасибо что ты есть! Даже ради этого стило наверно в это тело вселяться!

Глава 4
Жаркая зима 1774 года

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. ПАРК. 24 декабря 1773 года.

Чужие здесь не водятся. В Царское Село не приедешь и не попадёшь просто так. Особая охраняемая территория. Пропуска. Дозволения. Согласования зон допуска. Кордон за кордоном. Секреты. Посты.

Агенты.

Приходилось мне в прежней жизни иметь дело с секретными проектами и секретными учреждениями. Воспроизвести всё я не смог, но навык не утратил.

Что хорошо в Царском? Людей тут минимум. Даже местных. А погода хорошая. Всего-то пятнадцать градусов мороза. Ерунда по нынешним временам. Оттепель. Вот и встал на лыжи. Легкие проветрить и мозги заодно.

Уж сильно мне их пудрят, что в Петербурге, что в Царском. Мозг уже задыхается.

Благо в Парке почти что и нет никого. Впрочем… Вон фигурка. И тоже на лыжах. Кто? Далеко, не видно. Стройная фигурка. Вроде женская. Мне навстречу.

Ждём. Движусь ей навстречу без спешки. Мимо тут не проехать.

Ничего себе…

– Леночка⁈ Здравствуй!

Улыбка (даже дух перехватило).

– Дядя Петя! Я как же рада вас вдруг увидеть! Приветик!

Баронесса Нартова. Никогда я для неё не был «Ваше Величество» и «Государь». Уверен, что в её жизни я был всегда, сколько она себя помнит. Сначала милая маленькая девочка радостно взбиралась ко мне на колени с криком: «Дядя Петя!!!»

Позже, я уже стал для неё Петром Фёдоровичем. Видимо родители настояли на таком обращении. Но, когда она приходила приватно советоваться, или, вообще, случалось нам быть с глазу на глаз, я был всё тем же её Дядей Петей.

Императором я был для неё во дворцах на официальных приёмах.

– Гуляешь?

Она шмыгнула носом, вытерев нос рукавицей. Перед кем тут церемонии разводить?

Усмехаюсь по-доброму. Да, я нежно любил эту девочку. Она мне как дочь. И Леночка нередко, образно говоря, каталась у меня на шее, как в детстве. В общем, умела мило улыбнуться и просительно-наивно похлопать глазками.

– А ты что же одна? Где компаньонка твоя, Варенька Энгельгардт? К родителям на Рождество поехала?

Лена вздохнула.

– Здесь она. Приболела. Простуда, наверное. Жар у неё. К родным она после Нового года, вместе с Екатериной Романовной в Москву поедет. Вот и бережется Варюша. А я вот такую погоду пропускать не стала.

Да сноха моя третьего числа в Первопрестольную собирается. Поездом теперь сутки ехать. Не заметёт если. Но, вагоны с удобствами и хорошо топятся, да и зал-ресторан на колесах к составу прилагается. Даже к обычному. А Екатерина Романовна выпросили у нас Царский. Не откажу же я невестке? Надо еще будет парочку Именных и Литерных составов сделать. Семья расширяется.

Киваю.

– Понятно. Скажи вдруг что надо.

– Скажу, Дядь Петь. Я думаю, что всё обойдётся. Но, если не дай Бог что не так, я обращусь.

– Молодец. Не боишься гулять без подружки? Парк огромен. Мало ли что?

Лукавая улыбка.

– Что, например?

Пожимаю плечами.

– Что угодно. Ногу подвернёшь, не дай Бог. И замёрзнешь без помощи. Нельзя так легкомысленно, Леночка, прошу тебя.

Кивок.

– Хорошо. Но, ведь и ВЫ одни катаетесь? А вдруг что???

Вредина. Улыбается. Кто ещё так с Императором может разговаривать, кроме его семьи?

Улыбаюсь в ответ.

– А я не один. Тут под каждым кустом у меня агент или охранник.

– А вот и неправда!

Она звонко и так знакомо рассмеялась.

Эх, Катя, Катенька. Царствие тебе Небесное!

– Напрасно смеёшься. Если ты их не видишь, это не значит, что их нет. К тому же, я всегда могу сигнал подать.

Лена задорно улыбается.

– Закричать?

– Зачем? У меня вот это есть.

Вынимаю шестизарядный револьвер. «Нарт-69К». Угадайте чьего производства и конструкции? При всей занятости хобби у Андрея есть. Сам даже мастерит. Выпускает в старой отцовской мастерской штучно или малыми сериями.

Увы, унитарных патронов мы массово производить пока не смогли. Но у Андрея снаряжают их штучно. Мало. Дорого. Кроме родных и Дворцовой полиции ни у кого нет. Стрелянные гильзы быстро вытолкать в моей модели экстрактор есть. В сравнении с штатными армейскими моделями, «Нарт» можно перезарядить «в момент». У меня всегда с собой пара снаряженных клипс для быстрой зарядки барабана. Да и шесть выстрелов лучше без перезарядки лучше чем один, верно? Стоит того что бы месяц делать один револьвер, не правда ли?

Леночка мило улыбнулась и достала свой «Нарт-72ТД». Изящный красивый трехствольный пистолет. Красота и утончённое изящество очень обманчивы, как и сама Лена Нартова. Три ствола были того же калибра, как и мой револьвер. Девять миллиметров. Стандарт. Унификация.

Пистолет в её руке лежал, как родной, привычно. Явно не в первый раз она его держит, и он ей не только для красоты. Не исключаю что Андрей под её ручку и рукоять этого экземпляра ваял. Любит он сестру. Оберегает.

Слегка провоцирую:

– И как у тебе с меткостью?

С лучезарной улыбкой звучит с вызовом:

– А проверьте!

– Ну…

Оглядываю мельком окрестность. Моя дальнозоркость свидетельствует что на выбранном направлении белок, в том числе двуногих нет.

Вскидываю руку и стреляю в дерево в шагах в двадцати от нас. Полетели щепки.

– Попадешь в это дерево?

Ироничное:

– А вдруг я промахнусь, а за деревом в кустах сидит Ваш агент, Вы меня помилуете? Не отправите в Сибирь? По этапу?

Вот же вредина.

– Нет там агентов. Даже птичек с белками.

Она тоже вскинула руку и через секунду грохнул выстрел. Щепки полетели.

Склоняю голову перед любимицей.

– Молодец. Признаю.

Молодая баронесса победно подмигнула мне.

– Принимаются извинения за сомнения.

Вот же зараза! Я ведь не извинялся!

– Ладно, Лен, поехали. А то на выстрелы действительно охрана сбежится. Да и замёрзла ты наверняка, а я даже термос с собой не взял, растяпа.

– А, пусть сбегаются. Отобьёмся в два ствола.

Я ж говорю, Лена – очень интересная барышня. Очень будет интересно жить с ней её жениху и мужу.

Упомянутая Лена, спокойно снимает с плеч свой модный рюкзачок, и, словно волшебница, вынимает оттуда термос и две чашки. Интересное кино. Две чашки. Одной. Совпадение? Ага. Зная Леночку и её покойную маму, однозначно совпадение. Просто взяла на всякий случай, с кем не бывает? Хотя, они же с Варей обычно катаются. Тогда понятно.

Любимица моя по-хозяйски уверенно разливает чай по термокружкам.

– Держите, Дядь.

– Спасибо, душа моя. Что б я без тебя делал.

Кивок.

– Выли бы на Луну и стреляли в небо, надеясь, что кто-то из охраны услышит вашу пальбу. Выстрелов шесть и их не могут не услышать. Они же наверняка уже бегут там с тулупом и рюкзаком снеди. Чай в ваших термосках им по службе положен, точно знаю.

Послышалось мерное сопение. Младшая Нартова усмехнулась язвительно, кивая в сторону:

– А вот и охрана, легка на помине. Услышали-таки. Не прошло и полгода. Их только за смертью посылать, как Вы любите выражаться.

Охрана действительно прибыла. Тоже на лыжах. Но, видя такую мирную картину, как Император и баронесса, которые просто пьют чай из термокружкам, остановились поодаль. Лишь старший прокричал:

– Всё нормально, Государь?!!

Киваю. Машу рукой, мол возвращайтесь на исходную позицию. Не портите нам тут момент своими кислыми физиономиями.

Они откатились, но даже не на полсотни метров, так, чтобы не сильно мозолить глаза, но, вдруг что…

Чай был горячим. Тепло приятно лилось в мою душу. Давно мне не было так хорошо и покойно, как в этом зимнем парке.

Лена молчит. Явно что-то хочет сказать или спросить, но не может собраться с духом.

Киваю.

– Говори. Я всегда слушаю и слышу тебя. Ты это знаешь.

– Говорят, что я очень похожа на свою маму в молодости?

Вновь киваю, и отвечаю с какой-то печалью:

– Очень, душа моя. Очень. Лицо. Стать.

Елена спросила тихо:

– Ты любил её?

– Любил. Ты же знаешь.

Столько лет прошло, а горько. Лина была выбором моей головы, а вот сердце…

Мы снова молчим.

Становится зябко.

– Пошли. Провожу тебя, красавица.

Улыбается.

Встаем на лыжню. Скользим неспешно к дому Нартова.

Остановились. Отдышались.

Охранники мои приотстали.

Смотрит на меня. Решается.

– Дядь Петь, ответь мне. Только правду. Для меня это очень важно.

– Отвечу.

– Я – твоя дочь?

Елена едва заметно дрожит. Продрогла? Вряд ли. Это нервная дрожь.

– Не знаю, понравится ли тебе мой ответ, но, нет. Ты мне не родная дочь. У нас с тобой нет ни одной капли общей крови. Ты – дочь Степана Нартова. Он – твой отец. Не сомневайся.

Лицо её вспыхивает улыбкой. Глаза загораются.

Изобразив на лыжах книксен, она неожиданно удаляется.

Уже почти у дома она поворачивается и почти кричит:

– Спасибо!

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ВЕЛИКОМОРСКАЯ ПРОВИНЦИЯ. КУНИКУЛЯРИИ. МАГДАЛЕНА. 10 (21) февраля 1774 года.

Погода с утра радовала. Ветер совсем стих. Солнце палило жарко. Как сообщили с утра по эскадре в девять часов было целых шесть градусов. Юг. Море. Тут и снег то выпал всего пару раз, но толком и не лёг. Не Рим и не Аяччо. Там снеговиков детвора успевает налепить и даже в клюш местные посостязаться могут. Заразились они этой северной игрой за десять лет что квартирует здесь русская эскадра. Местные конечно предпочитают пинач, точнее своё кальччо.

В полдень весь гарнизон базы и экипажи судов Южной эскадры, включавшей и окормляемый Осипом «Лапоминк», выстроилась на торжественное построение. Губернаторствующий на островах брат Иван произнёс речь, батюшка отслужил молебен, потом спели «Боже, Царя храни!» и прошли под марши перед собравшимися. Осип Абрамович вел экипаж своего пинка под «Варяг», имея такую привилегию, как лично в том знаменитом бою под Керчью участие принимавший. Затем дали большей части служивых отдыхать, организовав на судах и в казармах торжественный обед. Вечером планировали фейерверк. А сейчас Осипа с женой ждал на обед брат. К нему, по случаю, ещё шурин с семьёй приехал.

За прошедшие пятнадцать лет Осип Ганнибал возмужал. Окреп. Просолился морем. Вырос от юнги-марсового до капитана второго ранга. По осени женился. И сразу в поход. Балтика осенью зело бурная. Пинк его пришлось в Киле месяц латать. Но, он эскадру потом почти догнал. На неделю только «Лапоминк» в порт Магдалены позже пришел. Быстра посудина! Не зря её пираты любили.

По приезду же Осипа ждал сюрприз. На причале его уже встречала Марьюшка. Посуху успела быстрей. У брата Ивана Абрамовича те два дня и жила. Потом-то им отдельный домик выделили. Небольшой, не то что в Ярославском имении, но уютный. «Гнёздышко». А с этими «питичьими жилищами» у Осипа ещё с малолетства в егерях особо теплые отношения.

Остров Ла-Магдалена не сказать, чтобы большой. Уж точно не чета соседней Сардинии. Но бухты удобные. Еще древними римлянами освоены. Но, после них, в целом, здесь было запустение. Десять лет как оно окончилось. Государь Петр Фёдорович у генуэзцев, уже потерявших саму Корсику, эти острова купил, вместе с крепостью Бунифазиу. Крепость эту, на юге Корсики, пришлось англичанам переуступить, в аренду. А на островах Магдалены уже сами русские строиться начали.

Рельеф здесь ровный, идти недалеко. Пришлось даже круг для прохода по набережной дать. Мария Алексеевна настояла, что нужно себя показать и с другими офицерскими женами успеть при встрече раскланяться. Гордится она своим мужем-арапом. Целый капитан! И брат губернатора.

Вот и двухэтажный особняк Ивана Абрамовича. Бывший варяжский артиллерийский офицер уже контр-адмирал, гражданский начальник Великоморской провинции Российской Империи. Провинции дальней и небольшой, пока только вот эти острова, да ещё Пелагские острова включающая. Последние причём тайно. Официально тамошняя Лампедуза в частной голландской аренде.

– Оу, Маша, Осипу, здра св уйте! – радостно встретила пришедших суетившаяся на крыльце.

Она замужем за черным русским уже несколько лет. Язык выучила, но не всё ей выговорить получается. Корсиканцев здесь полно, так что полного «погружения в новый язык», как говорят на флоте, нет.

Осип приподнял треуголку.

– Бонгхьорну, Мария, – ответила его супруга. Она учила в девичьем «Благородном училище» и французский и итальянский, так что перенять корсиканский особо труда ей не составило.

Из-за спины Марии Анны выбежали два мальчика.

– Это мои племянники, Дьязеппу и Напульоне, – представила детей хозяйка и обратилась к ним, – Chì avete bisognu à dì?

– Bonghjornu, – подобравшись ответил старший.

– Здасте, – выдал меньший и засмущался.

– И вам, ragazzi, здравия, – ответил с улыбкой Осип.

Достав по привезённому из Санкт-Петербурга леденцу, он вручил радостным мальчишкам. Всё же полезно, что Государь завел колонии в Вест-Индии. Польза конечно не только в сахаре…

– Grazie, ziu! – поблагодарили оба одаренных и исчезли в доме.

– Прошу в дом, – пригласила хозяйка, – я вам брата Карлу и жену его Мари-Летецийу представлю.

Ганнибалы прошли в дом. Там их ожидали богатый «тропический» стол с запечённым в яблоках поросенком и знакомство с занимавшей высокое положение на Корсике четой Боунопарте. Правивший Корсиканской республикой генерал-капитан Паскуале де Паоли сумел породниться с Россией через своего адъютанта.

* * *

ОРЕНБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЯИЦКИЙ ГОРОДОК. 14 февраля 1774 года.

Яицкий городок гудел. От Петропавловской церкви степенно шла к Войсковому правлению процессия. Казаки, казачки, дети. Пели молитвы, несли иконы… Когда вчера обсуждали этот Крестный ход с петицией, Иван против участия детей протестовал. Но, не вняли. В толпе полно и баранчуков, и, выряженных, как на выданье, юниц.

Процессия безоружная. Но, здесь под яром Чагана стоит Иванова сотня «на случай чего». А «это чего», чует Иваново сердце, вот-вот случится. Драгуны и сам генерал Траубенберг скрыты за ломами. Но, дозоры доложили, что поперек улицы уже выставлены пушки. Явно их не для салюта выкатили немцы на прямую наводку.