Текст книги "Последний атаман Ермака"
Автор книги: Владимир Буртовой
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
– Да к тому, что ежели посланцы великого князя убедились, что Соломония действительно ждет ребенка, а он уже обвенчался с Еленой Глинской, то Глинские найдут способ погубить и Соломонию, и ее ребенка, который по праву старшинства должен стать наследником трона, окажись, что он мальчик!
– Верно ты подметил, князь Андрей! В Суздале Соломония была в большей безопасности. И что же? Есть какие верные доказательства, что Соломония родила?
– Прямых доказательств, писанных в княжеских бумагах, и быть не могло! Ведь тогда великому князю Василию надо было и Елену Глинскую заточить в монастырь, а Соломонию вернуть на трон пообок с собой! Но вот ежели родился бы сын – его можно было бы признать законным наследником! Великий князь Василий ждал сына от Елены, а она не могла никак зачать! И тогда, через год после возможного, как я думаю, рождения ребенка у Соломонии, великий князь Василий заложил двадцать третьего апреля двадцать седьмого года – ровно через год после возможного рождения ребенка у Соломонии – в Кремле каменный монастырь в честь его святого, покровителя Георгия. Монастырь и поныне стоит у Фроловской башни. Ведомо всем, что подобные монастыри ставятся через год после рождения наследника!
Князь Иван нахмурил брови, стиснул бородку в кулаке, задумался, потом поднял взгляд строгих синих глаз на собеседника, соглашаясь с его словами, добавил от себя:
– Твоя правда, князь Андрей! Ведь тако же через год после рождения княжича Ивана великий князь Василий поставил монастырь у подмосковного дворцового села Ваганьково!
– Вот именно! – живо подхватил князь Андрей, взъерошив пышные каштановые волосы. – Но княжичу Ивану поставили монастырь не в Кремле, не в Москве даже, а у государева села! И не каменный, а деревянный! Это говорит о том, что великий князь Василий признавал за сыном Соломонии первенство в престолонаследии, вот что для нас главное! А рождение княжича Ивана было уже не государственное, а чисто семейное событие!
– Вона как дело оборачивается! – тихо присвистнул князь Иван и словно извиняясь за это, перекрестился на дорого украшенный иконостас. – Прости меня, господи! Стало быть, царь Иван Васильевич влез на трон не по закону родства? Так?
– Да, князь Иван, именно так! И выходит, что правил страной не законный, а подменный царь, самозванец!
– Как же вышло, что об княжиче Георгии нет никаких вестей? Кто тому виной?
– Вести есть! Ежели предположить, что княжич Георгий родился двадцать второго апреля двадцать шестого года, то уже седьмого мая великий князь Василий Иванович жалует Покровский монастырь богатым селом Павловским в Суздальском уезде! Хорош подарок, когда окружению князя было ведомо, насколько он был скуп на подобные подарки! Более того, мне удалось добыть список с жалованной грамоты великого князя от девятнадцатого сентября того же года. Зачесть ее тебе, князь Иван? Прелюбопытная грамота!
– Чти, князь Андрей! Надобно знать все, что касаемо царствования прежестокого царя Ивана Васильевича, а ныне его слабоумного сына Федора! В свой час может сгодиться, когда встанет вопрос на очередном Соборе выбирать нового царя Руси!
– Хорошо, слушай, князь Иван. – Князь Андрей достал с полки резного шкафа красного дерева шкатулку, вынул лист плотной бумаги, развернул лицевой стороной у окна, чтобы лучше было видно, начал медленно, выразительно читать: «Се князь великий Василий Иванович всеа Русии пожаловал есми старицу Софью в Суздале своим селом Вышеславским с деревнями и с починками, со всем тем, и что бы к тому селу и к деревням и к починкам исстари потягало, до ее живота; а после ее живота, ино то село Вышеславское в дом Пречистые Покрову святой Богородице игуменье Ульяне и всем сестрам, или по ней иная игуменья будет в том монастыре, впрок им. Писан на Москве лета 7035, сентября 19 дня». – Князь Андрей опустил бумагу на стол, сам сел напротив князя Ивана, прихлопнул грамоту ладонью. – Такие поистине царские подарки великие князья дарили своим супружницам только при рождении наследников! А Соломонии в одном полугодии два таких щедрых дара! Это о чем-то говорит?
– О многом, князь Андрей! Стало быть, великий князь Василий Иванович поистине знал о рождении сына у Соломонии и дарил на его безбедное кормление такие земли с селами и деревнями! Но откуда у тебя, князь Андрей, сия грамота?
– От родителя Ивана Андреевича, а он получил ее от своего родителя Андрея Михайловича, убитого царскими псарями по указу Ивана Васильевича в сорок втором году. Я так думаю, что дед мой о многом был сведущ по делу Соломонии, собирал бумаги и устные рассказы знатоков, за что и был убит во имя сохранения тайны.
– Что же успел выяснить князь Андрей Михайлович о княжиче Георгии? Где затерялся след, коль и до сего дня никаких слухов о нем нет?
– Тайна это была залита морем крови, князь Иван! В тридцать третьем году великий князь Василий Иванович скончался, перед этим объявив княжича Ивана своим наследником, и прошел слух, что Георгий умер и похоронен в Покровском монастыре. Там же в сорок втором году была похоронена и Соломония. У меня даже связываются эти две смерти, Соломонии и деда Андрея Михайловича. Может статься, что дед кому-то что-то сказал о сыне Соломонии, а может, и знал, где и у кого он укрывается от длинных рук Глинских!
– Как так укрывается? – поразился князь Иван, резко привстал с лавки, но потом так же быстро опустился. – Ты же только что сказывал, что княжич Георгий похоронен в Суздале, а рядом с ним похоронили и саму Соломонию!
– Ты, князь Иван, может, слышал о боярском бунте в пятьдесят третьем году? – спросил князь Андрей, сворачивая дарственную грамоту и пряча ее в шкатулку. – Шум был немалый!
– Это когда царь Иван Васильевич сильно занемог и уже поговаривали о его возможной смерти? – уточнил князь Иван, напрягая память, чтобы припомнить события, бывшие тридцать с лишним лет тому назад. – Вспоминаю, иных тогда царь крепко наказал, а за что – мне доподлинно неизвестно.
– Да, это было в те давние времена. Бояре в большей части отказались присягать царевичу Дмитрию, который в ту пору ножками еще дрыгал в колыбельке. Они не пожелали идти под руку родственникам царицы Анастасии Романовны Захарьевой-Юрьевой. Снова, как сказывал мне родитель Иван Андреевич, поползли слухи да намеки о сыне Соломонии. Но царь Иван Васильевич оправился от болезни, многие из тех, кто не желал присягать царевичу Дмитрию, поплатились, особенно князья Лобановы-Ростовские, а князь Семен попал в темницу. Зато события шестьдесят четвертого года, уже памятные и тебе, князь Иван, сказываются на всем дальнейшем поведении царя Ивана Васильевича, ежели смотреть на них под углом тех нестихающих потайных слухов, что княжич Георгий жив и прячется где-то среди надежных сторонников.
– Неужели создание царем опричного войска? – поразился своей догадке князь Иван. – Боже, вот где собака оказалась зарытой!..
– Да, князь Иван, именно в этой мусорной яме! – оживился князь Андрей и сделал несколько больших глотков хмельного меда. – Родитель мой Иван Андреевич сопровождал царя Ивана Васильевича, который в октябре шестьдесят четвертого года с семьей неспроста поехал гостить именно в суздальский Покровский монастырь. Туда, где была похоронена бывшая царица Соломония и якобы похоронен ее сын Георгий. Что он там делал? Кого искал? А искал он в гробнице тело малолетнего княжича Георгия!
– Ну, и-и? – князь Иван даже телом подался вперед, устремив на хозяина хором пристальный испытующий взгляд, а на скулах невольно вздулись желваки от напряжения. – Что же?
– Вот тут-то и открылось царю Ивану Васильевичу, что в гробнице княжича Георгия нет, но лежит тряпичная кукла!
Князь Иван перекрестился трижды, скосив расширенные от удивления глаза на иконостас с позолоченной зажженной лампадкой.
– Матерь божья! – только и смог выговорить старший из собеседников. – Что же потом? Меня в ту пору в Москве не было, я стоял на южных рубежах, аккурат во время татарского набега, который мы весьма успешно отбили с большим уроном для крымцев.
Князь Андрей пригладил длинные волнистые волосы, еще тише проговорил, так же подавшись телом вперед:
– Что тела княжича в гробнице нет, мой родитель, за большую мзду, узнал от самой игуменьи Ульяны, которая хорошо помнила старицу Софью Сабурову и была в ту пору уже в довольно преклонном возрасте и взяла с него страшную клятву перед иконой Святой Богородицы ни единым словом о том не обмолвиться, иначе царь Иван всех стариц предаст лютой смерти! Оттого родитель мой Иван Андреевич и молчал до дня отъезда в поход на Пайду, словно знал, что жив оттуда не воротится. Еще неизвестно, от чьей пули погиб князь Иван Андреевич, – со вздохом проговорил хозяин хором и трижды перекрестился.
– Твой родитель в том походе был воеводой передового полка, а я был воеводой сторожевого полка. Пайду мы взяли, я видел, что пуля вошла князю Ивану Андреевичу в правый висок, а чья она – как узнать? Может статься, что царь Иван Васильевич о чем-то догадывался после поездки в Суздаль?
– Помнишь, князь Иван, что из Суздаля царь не поспешил в Москву узнать о сражении с татарами, а метнулся в Александровскую слободу, которую любил и укреплял еще великий князь Василий Иванович? И сидел, затворившись, сорок дней, никого не допуская к себе, кроме самых доверенных – Афанасия Вяземского, Алексея Басманова да Малюту Скуратова! О чем они говорили? Какие думы думали? Москва это узнала из послания царя Боярской думе и к москвичам.
– Когда я в числе прочих бояр и воевод увидел царя Ивана, я поразился его видом и не узнал даже! У него был все тот же высокий рост, но тело из довольно толстого, превратилось в худое, с непрочной походкой, он почти напрочь облысел и стал брить голову, большие глаза бегали с одного лица на другое, словно он ждал от каждого подлого удара ножом. В рыжей бороде наряду с оттенком черноты появилась ранняя седина, а когда кричал на нас, то изо рта вылетала пена. Обзывал всех изменниками, которые едва ли не со дня его рождения говорят поносные слова и непригожие речи о царской семье. Он имел в виду речи о том, что он родился не от великого князя Василия Ивановича, от которого у Елены Глинской не было детей четыре года, а от князя Ивана Федоровича Телепнева-Оболенского, который был ее любовником, а после смерти великого князя тут же был поставлен первейшим боярином, получив чин конюшего.
– Воистину так, князь Иван! Родитель мой сказывал, что в роду Оболенских весьма дурная кровь. Не зря все его родичи имели гадкие прозвища Немой, Лопата, Глупый, Медведица. Когда родной дядя царицы Елены стал упрекать ее в открытом разврате, то был брошен в темницу, закован в железа и умер голодной смертью.
Князь Иван не сдержался, в гневе пристукнул кулаком о стол, укрытый зеленым бархатом, с раздражением процедил сквозь крупные редкие зубы:
– Этот князь Оболенский, похоже, пустил гнилую кровь в царский род! Сам царь Иван Васильевич был лютым зверем, убивая не только бояр и детей боярских, которые могли, как ему мерещилось, убить его, а детей лишить трона, но и потомство свое породил беспутное! Первенец его Дмитрий погиб в малолетстве, слабоумный Георгий-Юрий, которого я видел не единожды, точь-в-точь словно див лесной, без ума и без памяти, прожил лет тридцать. Сын Иван – подстать родителю, кровожаден и бешеный, своей рукой бояр на площади пикой убивал! Федор Иванович, ныне царствующий, мало что лучше братца Юрия. И у меньшого царевича Дмитрия от царицы Марии Нагой, сказывают, случаются приступы падучей! А про самого царя Ивана Васильевича и сказывать слов нет, коль собственного сына, накинувшись, словно зверь, дубиной размозжил голову, ударив в висок и в затылок, всего-то каких-то четыре года назад!
– В роду Рюриковичей таких лютых до большой крови не было. Случалось, вставал брат на брата, но чтобы так, как царь Иван Васильевич, вырезать целыми городами – Тверь, Торжок, Медынь, Великий Волочок, Великий Новгород! В Новгороде царь с опричниками стоял пять недель, весь январь семидесятого года, убивал ежедневно тысячу, а то и полторы тысячи человек! Перед этим в Твери пять дней избивал, топил в Волге церковников, монахов, горожан, не жалея женок и детей. Опричники растерзали пленников немцев, полочан, а Малюта Скуратов своими руками задушил митрополита Филиппа Колычева, который посмел требовать от царя убрать опричников, унять разбой в своей же стране! Великий Новгород и поныне будто после татарского взятия, наполовину пуст и порушен. – Князь Андрей умолк, стиснув зубы. Сидел молча не долго, вздохнул. – И еще одно дело не идет у меня из головы. Ежели царь вознамерился извести боярскую измену под корень, то почему пообок с опричным двором жила и работала Боярская дума? Да потому, что опричный двор занимался только тайным сыском, а не делами государства! И почему окромя бояр тысячами гибли купцы, служители церкви, ратные люди, посадские и даже пленные поляки и немцы? Не потому ли, что могли составить княжичу Георгию сильную рать? Есть о чем поразмыслить… Сказывал мне родитель Иван Андреевич, что прежде сотворения опричного двора для тайного якобы сыска врагов, царь Иван списывался с королевой Елизаветой, говоря, что хочет в Англии сыскать от врагов своих убежище себе и семье. Но после погрома Твери, Великого Новгорода, после лютых тысячных казней словно упился человеческой кровью, угомонился малость. И мне думается, князь Иван, что его псам удалось-таки найти княжича Георгия и убить его. Не потому ли всякий, кто попадал на спрос в опричный двор в Москве на речке Неглинной или в иных городах, после того спроса ни един человек не остался в живых. Да чтобы не прознал народ и Боярская дума, кого именно ищет царь Иван по всей Руси: человека, которому по родству было править на троне, а не ему, подменному царю!
– Неужто убили-таки княжича Георгия? – с сожалением в голосе спросил князь Иван и головой покачал. – И не будет на русском троне достойного правителя! Что-нибудь тебе удалось проведать? Ведь теперь княжичу Георгию было бы шестьдесят лет, мог бы жить да жить.
– Пока на троне сидел царь Иван Васильевич, опасался я опричных доглядчиков вести какие-то розыски, но по смерти его кое-что удалось найти.
– Что же, князь Андрей? Неужто отыскался какой след Георгия? А может, кто из его семьи остался жив? Может, сыновья?
– В живых царь Иван Васильевич не оставил никого, тем паче, что убив княжича Георгия, он вскоре перебил почти всех в своем монашеском ордене «кромешников», или «псов царских», как их величали в народе. Всех, кто знал, кого именно искал в тысячах убитых царь Иван! Последним был убит Малюта Скуратов, перед этим уничтожив и Вяземского, и Басманова, и его брата Федора, и Грязнова, братьев Гвоздевых… да всех не перечислить. А кого он искал, того сам и назвал!
Князь Иван Петрович вскинулся, едва не вскочил на ноги, быстро оглянулся на дубовую закрытую дверь, зашептал:
– Неужто как проговорился царь Иван? При людях? И не всех опосля показнил? Говори, князь Андрей, говори!
– Ведомо же, что после побития опричников, царь Иван сделал большие вклады по монастырям на помин душ усопших. Игумены велели те вклады писать во вкладные книги, где помечено месяц и число, когда «давать корму нищей братии на помине души такого-то раба божьего».
– Неужто? – спросил, напряженно стиснув пальцы, князь Иван.
– Я отправил доверенного человека, дворянина Федора Старого по монастырям якобы для того, чтобы прознать, в каком месте поминают его родителя и старшего брата, погибших при разгроме Твери. И вот, возвратясь, Федор Старой привез мне выпись из поминальной книги ростовского Борисоглебского монастыря о поминании в ноябре месяце князя Юрия, слабоумного брата царя Ивана Васильевича, и другая запись. Вот она, все в той же шкатулке, – князь Андрей достал короткий лист бумаги и прочитал: – «А по князе Юрье Васильевиче на его память апреля в 22-й день панихиду петь и обедни служить собором, докуда монастырь стоит». И писано это в синодике опальных для поминовения избиенных царем Иваном Васильевичем в не самом главном монастыре. Должно, царь надеялся, что никто не обратит на эту запись особого внимания. А иного князя Юрия-Георгия Васильевича, рожденного в апреле, кроме сына Соломонии, не было!
– Браво, князь Андрей, браво! Ты славно провел время после смерти этого нелюдя, подменного царя Ивана! Теперь надобно вкупе с князьями Мстиславскими, Воротынскими, Татевыми, Урусовыми и иными, кто мыслит с нами заедино, добиться развода царя Федора Ивановича с бесплодной царицей Ириной, сестрицей Бориски Годунова. Устранив Бориса, можно будет оспорить право царя Ивана и его детей на русский трон, а там, глядишь, и о праве рода Шуйских быть царями можно заявить! Наш род древнейший, мы идем от князя Андрея Ярославича, родного брата Александра Ярославича, прозванного Невским! Но правитель Борис так просто власть не уступит! Об этом можно судить по насильственной смерти бывшего царского казначея Петра Головина. Теперь Бориска просит английскую королеву прислать к его сестре Ирине доктора лечить ее от бесплодия. Против Годунова и митрополит Дионисий, он тако же пытается убедить царя Федора Ивановича развестись с неплодной женой, дабы иметь прямого наследника.
– Нам надобно искать больше единомышленников среди бояр и служилых людей, потому как Бориска будет держаться за царя Федора до последней крайности.
– Твоя правда, князь Андрей. Борис Годунов наверно знает, что у Соломонии был сын Георгий, что царь Иван не истинный, а подменный, а стало быть, и царь Федор не по праву сидит на престоле! Крах царя Федора – ссылка всего семейства Годуновых! – Князь Иван Петрович потер пальцами виски, словно пытался удержать в голове какую-то нежданно пришедшую мысль, внимательно посмотрел на собеседника и высказал страшную догадку: – Ежели царица Ирина не родит наследника, на царский трон должен взойти царевич Дмитрий, ныне малолетний удельный угличский князь от Елены Глинской! Но даст ли Бориска ему таковую возможность? Не мыслит ли он сам, через сестру, взойти на московский трон? Как ты об этом думаешь, князь Андрей? Не худой для Бориски расклад получается, а? Из худородного дворянина да под шапку Мономаха!
У князя Андрея темные брови взметнулись вверх, серые глаза округлились, он взъерошил волосы, тряхнул с удивлением головой, как бы выказывая сомнение в предположениях, которые только что высказал старший из рода Шуйских.
– Неужто на ребенка поднимет злодейскую руку? У него и без такого преступления вся власть! Разве что умыслит дать начало новому царскому роду? Были Рюриковичи, пойдут Годуновичи! Тем паче, что сын Федор у него уже в довольном возрасте, чтобы царствовать. Но стерпит ли русская земля наследного детоубийцу?
– Земля стерпит, ежели стерпят Боярская дума и московский люд. Вот и надобно остановить Бориску на первой же ступеньке к трону! И ты прав, князь Андрей, что нужна большая сила, в том числе и ратная, чтобы повалить правителя и удалить его подальше от Москвы.
– Вот-вот, князь Иван, – оживился хозяин хоромов, – для этого я и пригласил ныне к себе одного человека, через которого мы можем иметь сильную ратную поддержку в нужный день!
Иван Петрович с большим интересом посмотрел на князя Андрея, похлопал ладонями по бархатной скатерти, как бы поторапливая хозяина поделиться своими соображениями, о ком он только что говорил.
– Я пригласил к себе одного из атаманов сибирского покорителя Ермака Тимофеевича, который тебе, князь Иван, памятен еще по сражениям на западных рубежах!
– Как же! – обрадовался князь Иван Петрович и от нетерпения завозился на просторной лавке. – Да я же ему и своего родителя князя Петра Ивановича ратную бронь посылал в Сибирь с воеводой Семеном Болховским! Думаю, князь Семен передал мой подарок атаману. Но уведомился я, что атаман Ермак погиб на сибирской реке Иртыше. Кто же теперь верховодит казаками?
– Оставшихся в живу около ста казаков вывел из Сибири последний из ермаковских атаманов Матвей Мещеряк. Он-то и был ныне представлен пред очи царя Федора, да ты, князь Иван, сам видел, сколь сурово обошелся с атаманом правитель Борис! Не дал царю и слова вымолвить в похвалу атаману, что спас от гибели казаков и стрельцов, которые в столь ничтожном числе остались без ратной помощи в Сибири! От себя молвил, что царь на них не ополчился! Хотел бы я видеть правителя в той стране, окажись он на месте атамана Матвея!
– Твоя истина, князь Андрей! Бориска и в прежние времена норовил от ратных походов уклониться, все время в Москве на хозяйственных делах оставался. Даже не мыслю увидеть его верхом на коне да с саблей в руках в первом ряду конной атаки! Зато по части всякого хитросплетения лисья натура у Бориски, потому он и уцелел после избиения главных опричников! Даже когда родитель его жены Малюта, он же Григорий Лукьяныч Скуратов-Бельский, первейший палач подменного царя Ивана, поплатился жизнью, был убит своими же осенью семьдесят второго года во время осады крепости лайды, где и мы с твоим родителем князем Иваном были. А он, Бориска, увернулся-таки от петли альбо от топора московского ката! Так где атаман Матвей?
Андрей Иванович встал из-за стола, неслышно ступая по толстым коврам прошел к двери и, словно проверяя, нет ли подслухов у порога, резко толкнул дверь – коридор был пуст. Князь прошел в конец коридора, у лестницы остановился и крикнул вниз стоявшему там дворовому отроку:
– Федотка, пришел ли Тихон с гостем?
– Пришел, батюшка князь Андрей Иванович! Велишь позвать наверх?
– Позови, да подай нам свежего хмельного меду!
Внизу послышались негромкие голоса нескольких человек, а через минуту наверх по лестнице поднялся Матвей Мещеряк. В короткополом голубом кафтане, без опояски – саблю пришлось оставить в прихожей вместе с длинной шубой: княжий посланец Тихон упредил, чтобы атаман оделся так, будто он истинно московский житель, а не ратный человек, идущий на подворье князя Шуйского, хотя имя своего хозяина Тихон так и не назвал.
– Проходи, атаман Матвей. Тихон, не приметил ли ты чьих любопытных глаз, идучи домой? – поинтересовался князь Андрей. На это Тихон сказал, что по дороге к княжескому подворью никто из доглядчиков Годунова им не попадался.
– Я почти всю челядь Годунова, кроме стряпух, вестимо, в лицо знаю, таких нам не встретилось, – пояснил расторопный Тихон, одергивая на себе несколько просторный, князем подаренный красный кафтан. – Какова воля твоя будет, князь Андрей Иванович?
– Покудова ожидай зова внизу. После нашей беседы отведешь атамана к месту житья ради бережения по вечернему времени. Входи, Матвей, гостем желанным будешь. Должно, голова вспухла не знаючи, к кому именно в гости тебя пригласили, так? Или болтливый Тихон сказывал, у кого из московских князей для покорителя Сибири приготовлена кружка хмельного меду, не то что у правителя Бориса Федоровича не нашлось ласкового слова тебе сказать, ладно на плаху головушку твою не приказал положить за уход из Кашлыка!
Матвей, приходя во все большее удивление от таинственности, которая начала сгущаться вокруг него, ответил, успокаивая хозяина подворья:
– Ваш Тихон и словом не обмолвился, к какому хозяину он ведет меня на кружку меда, ежели таковая действительно будет поставлена перед моими глазами; не хвалю мед разливши, а хвалю распивши. Но что к большому боярину меня приглашают – о том упредил. – С этими словами он вошел в горницу, где из-за стола навстречу ему поднялся боярин – высокий, плечистый, с седеющими волосами до плеч, с явно укоренившейся осанкой ратного человека.
– Знакомься, атаман Матвей. – это мой гость и родственник князь Иван Петрович Шуйский, воевода на государевой службе. А меня зовут Андреем Ивановичем, тако же князь Шуйский, хозяин подворья.
– А-а! – только и вырвалось у пораженного Матвея, потом он, извиняясь, с поклоном обратился к старшему из князей: – Как же! Всем казакам атамана Ермака Тимофеевича при осаде нашими войсками Могилева и в сражении под Псковом хорошо ведомо имя воеводы Ивана Петровича Шуйского, который оборонял Псков от армии Стефана Батория!
Князь Иван с улыбкой указал рукой место за столом. Матвей снял головной убор и перекрестился на богатый иконостас, сел на лавку. Рядом сел и хозяин подворья. Отрок Федотка принес три кружки хмельного меда, поставил на стол расписную миску с мочеными яблоками, ломти белого хлеба, отварное мясо, очищенные луковицы, забрал две пустые кружки и ушел.
– Шутят у нас на кружале, что пил бы на полтину, да нет и алтына, без соли да без хлеба – худая беседа. Угощайся, атаман, с мороза мед в самую пору!
– Благодарствую за доброе слово, князь Андрей Иванович, – откликнулся на приглашение атаман Матвей, беря тяжелую объемистую кружку. Он сделал три больших глотка, похвалил мед и, глядя в лицо старшего князя, продолжил прежде начатую речь:
– А еще нам памятны твои, князь Иван Петрович, ратные доспехи, которые ты подарил нашему атаману Ермаку Тимофеевичу. В них он и был в последнем походе по Иртышу.
– Жаль, что те доспехи не уберегли славного атамана! Хотел бы я встретиться с ним вот так, за кружкой хмельного меда, было бы о чем поговорить. К тому же, при псковском осадном сидении со мной было пять сотен славных донских казаков. Может, кого-то из них и ты, атаман, знаешь. Поведай нам, как шло покорение Сибири, какие ратные дела были у казаков с ханом Кучумом? Пей мед, ешь без стеснения, да сказывай неспешно о сибирском походе.
Матвей Мещеряк, видя, что оба князя не чинятся перед ним и принимают его с искренним радушием, стал чувствовать себя свободнее, отпил меду небольшими глотками и повел рассказ о сибирских ратных сражениях с Кучумом, начиная со дня оставления строгановских городков. С особой горечью рассказал о суровой голодной зимовке с восемьдесят четвертого на восемьдесят пятый год после прибытия воеводы Семена Болховского со стрельцами. На этом месте князь Иван Петрович не удержался и с раздражением заметил:
– По смерти царя Ивана Васильевича Борис Годунов худо озаботился о снаряжении войска, которое собиралось идти в Сибирь! Не упредили воеводу, чтобы взял с собой в достатке пропитания и теплые одежды! На Борисе главная вина в гибели стрельцов и казаков! На судном часе Господь с него за этот грех сурово спросит!
– То так! Кабы воевода Семен был упрежден, что в Сибири ему всю зиму придется кормиться только тем, что привезет с собой, он бы не оставил припасы на перевалах через Каменный Пояс, облегчая стрельцам трудный переход, – согласился Матвей, с интересом наблюдая, как на строгом лице князя Ивана всякий раз отражаются те думы, которые бередят его душу. – С той зимы погибельной и приключились все последующие беды из-за малочисленности ратной силы атамана Ермака. Хотя и было несколько крепких сражений, в которых верх всегда был за казаками… кроме той, что случилась на Вагае, – со вздохом выговорил Матвей, повернул лицо к иконостасу, перекрестился и продолжил свой рассказ о бое у Кашлыка, потом у Бегишева городка и до коварного ночного нападения хана Кучума и князя Карачи во время бури на вагайском островке у Иртыша.
– Атаман Ермак Тимофеевич последним отходил с берега к стругам, – заканчивая свой рассказ, вспоминал Матвей, а перед глазами вновь вставали гнущиеся под ветром и дождем деревья островка, захлестанные косыми потоками с неба струги, которые казаки с трудом удерживали на месте в потоке речной воды, давая возможность спастись тем, кто уже вплавь добирался до своих. – Ушел бы и атаман Ермак, да ноги поскользнулись в воде на корневище или на камне. Тут татарский ратник и ударил его копьем в шею, – Матвей умолк, снова приложился губами к кружке с медом. – Лишились мы атамана, многие наши казаки были ранены в той ночной драке с татарами и поправить свое здоровье могли не скоро, потому и порешили на войсковом круге уходить северным путем на Русь. Три десятка казаков, которые из-за ран своих и вовсе трудно перенесли зимний путь домой, пришлось оставить на лечение на починке у одних промысловиков, где им будет теплая крыша над головой и пропитание в довольствии полном. – Матвей хотел было добавить, что вместе с приболевшими товарищами он оставил у тех промысловиков изрядное количество оружия, вывезенного из Кашлыка, но за благо решил об этом пока что умолчать. Добавил только: – Тяжко нам впредь будет без Ермака Тимофеевича, в Сибирь ли сызнова пойдем, на Волгу ли воротимся…
– Да-а, – тихо произнес с искренним сожалением князь Иван. – Жаль славного атамана, погиб не ко времени, трудные дни грядут, и помощь Руси от таких отважных атаманов, каковыми были Ермак и его верные помощники, была бы весьма полезной.
– Все в воле Господа, князь Иван, – оживленно заговорил князь Андрей. – А нешто твоя собственная жизнь не висела на тонкой паутинке, когда получил ты от Стефана Батория заветный сундук таким весом, что его принесли два дюжих молодца?
У Матвея на лице отразилось столь явное удивление, что князь Андрей рассмеялся.
– Ты, атаман Матвей, должно подумал, что польский король прислал князю Ивану сундук золота, чтобы тот сдал ему без баталии славную русскую твердыню – город Псков? Так, да, сознавайся!
– Правда, князь Андрей, подумал. А нешто город Псков не стоил сундука золота?
– Стоил, атаман, еще как стоил! И не одного сундука! – воскликнул молодой князь. – Да польский король умыслил хитрость похлеще кучумовской! Хан со своим войском хоть и коварством, да все же в сражении схватился с атаманом Ермаком! А польский король решил поступить не по-рыцарски! Тем паче не по-королевски, а словно злокаверзный иезуит! Послушай, какую подлость он умыслил! Польский офицер Остромецкий выдал себя за королевского дворянина Ганса Миллера, который помог якобы одному русскому пленному бежать с польской земли с просьбой в своей грамоте принять его на службу русскому царю. А чтобы ему было больше веры, злоехидный Ганс Миллер, он же Остромецкий, присылает во Псков, в руки воеводы Ивана Петровича Шуйского, сундук с деньгами и сокровищами. И в той грамоте Ганс Миллер просил князя Ивана лично пересчитать казну и сделать ей опись, чтобы затем переслать царю Ивану Васильевичу.
Князь Иван криво усмехнулся, качнул головой и с иронией обронил:
– Будто мне иного дела в осажденном городе не было, как неделю сидеть над сундуком и переписывать чужие сокровища!
– Ну и как же поступили с сундуком? – заинтересовался Матвей. Он большим глотком допил хмельной мед, чувствуя, как по телу растекается приятная, расслабляющая теплая нега. Взял кусочек мяса и аккуратно положил в рот, неспешно стал жевать. – Неужто и в самом деле король Баторий осмелился прислать сундук золота?
