Текст книги "Отчий дом"
Автор книги: Владимир Аниканов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Петр Тарасович, казалось, растерялся.
– Ну и что? Что же дальше? – проговорил наконец.
– А дальше ничего, – спокойно улыбнулся Савелий. – Все остальное при мне. Я, например, согласен играть в лото. Если вы не переменили решения. Не знаю, как Василий.
– Что вы скажете, Василий Иванович? – у хозяина чуть дрогнуло что-то в главах.
Женщины с любопытством ждали моего ответа.
– Лото люблю. И сыграл бы, но если не очень большие ставки.
– Об этом не беспокойтесь, – Петр Тарасович сразу приободрился. – По копейке. Значит, дело решенное. Женщины, готовьте стол.
Женщины уже накрывали по-новому стол, так что и закуска оставалась, но было место для карт и для фишек. Поставили самовар. Женщины сели. Продвинулась уверенно на свое место у окна Елизавета Павловна. И мешочек с фишками, и карты были с нею, так что она стала банкометом.
Мы с Савелием ждали, что будет дальше. Елизавета Павловна стала раздавать карты, кому сколько хотелось, и брала за каждую по копейке на кон. Все взяли по три карты. И пошла игра. Шуршание мешочка, выкрики и передача фишек. Когда Елизавета Павловна выкрикивала номер, голос ее звенел, пел, а глаза горели.
Была же какая-то причина этой игры, думал я, и никак не мог додуматься, – облик Елизаветы Павловны заслонял от меня вопросы и размышления. Мы с Савелием больше, кажется, поглядывали на эту женщину, чем играли. А они забаве отдавались целиком. Видимо, частенько засиживались за фишками. Меня мучил вопрос: они всегда играют втроем? И в это время автомобильные фары осветили комнату. Гул грузовика смолк, а фары остались светить прямо в окно.
«Чего-то вроде этого я все время ожидал», – сказал мне потом Савелий.
Особенного беспокойства, волнения или неожиданности не появилось на лицах жителей заброшенной, занесенной снегом деревни. Даже Елизавета Павловна прокричала еще один ход… После чего Петр Тарасович встал, а женщины продолжали сидеть. Мы ждали, что он и нам скажет: «Сидите, сидите…» Но он промолчал, и нам пришлось встать. Петру Тарасовичу будто это и нужно было. Он улыбнулся:
– Ну что, ребятушки, подмогите мне. Одну вещичку тут привезли… Кстати, и вам попутный транспорт. Чтобы «поход» не задерживался. А то еще скажете, что задерживаем, как с той демьяновой ухой. Нет, у нас правило такое: погостили, надо и честь знать. Не обидел ли чем? Нет как будто. На машине-то с ветерком, вмиг домчите до Чухломы, Мифодьева… Собирайте ваш скарб, прощайтесь, да и в поход.
Мы были несколько озадачены таким поворотом вечера, да и не вечер, почти ночь наступила. Но с другой стороны, рады были и уйти из этого дома. Уж потом мы сознались друг другу в этом. А в тот миг слова не могли вымолвить. Кивнули женщинам, собрали свои рюкзаки, лыжи с палками и вышли из дома. У ворот стоял грузовик с крытым кузовом. Водитель сидел в кабине, не выходил. Петр Тарасович, опередив нас, подошел к кабине, о чем-то негромко поговорил с шофером. Пока мы подходили, Петр Тарасович успел уже обойти машину, открыть дверцы. Он вспрыгнул в кузов, откинул лесенку и уже тащил, слышно было, что-то тяжелое.
– Ну, подхватывайте! – раздался его глухой голос.
И на нас свалился здоровенный металлический ящик, так что мы его еле успели подхватить, потому что и не ожидали такого – ящик был тяжеловат. Хозяин вместе с нами потащил груз в уже отворенные ворота. И когда только он успел их открыть!
– Ставьте, – сказал он, когда мы пронесли ящик за ворота. Когда мы вышли, я видел, как Петр Тарасович накрепко их закрыл.
– Ну что же, спасибо, что навестили, спасибо за подмогу, а теперь в поход. С водителем я уже переговорил, довезет вас, куда вам нужно. Прощайте, – подвел черту Петр Тарасович и, не подав руки, не оборачиваясь более к нам, пошел к дому…
Кругом была такая темнота, что и не передать. Ни звезд, ни ветра, никаких звуков. Водитель окликнул нас; вероятно, долго мы так стояли. Мы подошли. Мужчина открыл дверцу, оглядел нас вблизи. Сам он был в валенках, теплых штанах и в ватнике – большой, можно сказать, огромный, и лицо широкое, заплывшее.
– Велено вас доставить по назначению, – проговорил он басом. – Петр Тарасович говорил, в Чухлому?
– Вези нас в Нероново, – сказал я, понимая, что он может и не знать такого места.
– В Нероново так в Нероново, – ничуть не удивился этот странный дядя. – Ко мне будете садиться или в кузов? Там овчины есть… – И он выжидательно посмотрел на нас.
– Мы в кузов, – отозвался Савелий.
– Тогда мне стукнете, когда ехать, когда остановить.
И дверца закрылась.
Мы забрались в кузов и обнаружили целое богатство: овчинный полог и войлок, на котором, видимо, не раз спали. На скорую руку мы приготовили постель, положили в головы рюкзаки и стукнули водителю, чтобы ехал. Он не стал долго ждать, тут же сорвался с места.
Среди ночи нас растормошил водитель грузовика. Я не предполагал прибыть так скоро, рассчитывал, что это случится утром. Поэтому с трудом просыпался, слышал, как водитель тормошит отбивающегося Савелия:
– Куда надо? Куда вам надо-то, на мою голову… Или сами не знаете? Так, сдуру, а то и со страху ляпнули… Ведь ночь глухая… Черти!
– Вот именно, – отозвался Савелий, пока я раздумывал, что делать. – И вам-то самому тоже спать надо…
– С вами поспишь… – сказал уже более мягко здоровенный детина.
– А что же, вполне! – Савелий привстал вдруг. – Мы сейчас перекусим, все вместе, то да сё… и уляжемся спать до утра. А там-то уж все решим, обсудим. Как вы на это смотрите? Простите, звать как вас, не успел запомнить… Мы так: Савелий – я, Василий – он.
– Николай. Ну что же, в этом, может, и смысл…
– Я вам точно говорю! – сказал Савелий.
Николай хмыкнул:
– Будь по-вашему. Сейчас только машину поставлю, чтобы никому не мешала да чтобы и нам не беспокоиться…
Савелий нарезал хлеба с салом. Было неплохо. То же сказал и подошедший Николай. Уже за едой спросил:
– Как вас угораздило попасть к такому странному хозяину?
Но продолжать не стал. А на вопрос – чем же это он странный, этот хозяин, – только махнул рукой и закрылся пологом. Через несколько мгновений он уже посапывал. Мы тоже последовали его примеру и проспали без всяких происшествий до рассвета.
Проснулся я на заре, еще солнце не всходило, открыл дверцу и опустился на землю. Не сразу сообразил, в каком месте мы находимся. Бывал здесь во все времена года, а вот теперь местность никак не мог распознать после тяжелого сна. И вдруг увидел, что стою под вишней, где спал в жаркие дни лета, в саду у Марьи. Где столько времени провел с Машей. Вот куда мы заехали среди ночи! Туда, куда стремились все время. Я прошел садом к дому Марьиному; нигде не было видно ни следов, ни каких-либо признаков ее неукротимой деятельности. Передо мной открылась колокольня придорожной церкви, где были складские помещения и столовая, где любили останавливаться водители леспромхозовских грузовиков. Виден был отсюда и дом Марьиного сына, который работал инженером в Федюкинском леспромхозе. Они отстраивались еще при мне, в мой первый приезд в эти края. Тогда я здесь собирался обосноваться надолго, может быть, на всю жизнь, но все устроилось по-другому.
Я подошел к дому Марьи с каким-то тревожным предчувствием. Подошел к оконцу, у которого мы всегда сидели, пили чай… Окно было холодное, пустое, без налета льда, как будто там нежилое помещение. Я обогнул дом и вышел к двери. Она была заперта на большой висячий замок. Вполне возможно, что старуха на зиму переехала к сыну, чтобы не топить лишнюю печь, побыть с внучатами. Так успокаивал я себя, а сам-то помнил, как она жила и зимой в этом старом доме. Потоптался у двери, пытаясь согреться, а вернее, успокоиться от охватившего меня озноба, и направился к большому дому. Там, вероятно, уже проснулись.
Действительно, когда я прошел к лицевой стороне, то увидел в окнах свет. Такой он теперь был для меня далекий – наши жизни разошлись на долгие годы, и здесь все было, конечно, не по-прежнему…
Я стал подниматься в дом, и в это время дверь отворилась. На пороге стояла девушка. Она вдруг напомнила мне сон: падали на землю резеда, жасмин и те маленькие цветы – красные, желтые, голубые… Солнце поднималось в чистоте зимнего утра. Конечно, я помнил Машу, возлюбленную мою, как утром шли они вместе с Настеной купаться, а я уже сидел в сарайчике и работал… Беленькая девочка с васильковыми глазами – Настена, озорница и певунья…
Так мы стояли друг перед другом некоторое время, а потом она бросилась ко мне на грудь – смеялась и плакала…
Мы вошли в дом, семья завтракала. Но Марьи не было среди них. Настена торопилась, ей надо было в интернат, где она работала воспитателем. Просила непременно дождаться ее. И убежала. Ее отец – Борис– тоже собирался уходить, только Вера, мать ее, с малыми детишками никуда не спешила.
– Ты побудь здесь, – говорил Борис, как-то подмаргивая суетливо, – а я днем вернусь, мы и потолкуем, побеседуем… Вспомянем старое да прошлое… Так я скоро, дождись непременно… Вера тебе тут все расскажет. Побежал…
Но в дверях путь ему преградил Николай, шофер наш. Кудлатый, заспанный, он тут же обхватил Бориса и чуть ли не поднял его.
– Да пусти ты, медведь, пусти, разбойник! Ищу тебя, понимаешь, везде, а ты как сквозь землю провалился. Разве так делают?!
– Виноват, – сказал Николай, отпуская Бориса, – в такую историю попал, еле выпутался…
– Да вы знакомы!
– Только они сказали – в Нероново, я подумал: и мне тоже… А в кузове еще один спит – Савелий.
Борис обернулся ко мне – на лице его были и улыбка, и удивление. Я кивнул – все так и есть.
– Ну вот что, – сказал Борис, – вы уж действительно никуда не девайтесь. А ты у меня смотри, Николай! Все узнаю. Будьте здесь, я мигом и вернусь… Это я из-за тебя в такую-то рань собрался, – кинул он напоследок Николаю и скрылся за дверью.
Слышно было, как завелся «газик», и звук мотора скоро стал пропадать.
Вера принялась за хозяйство. Она была женщина молчаливая, но не робкая.
Мы с Николаем сидели, отогревались в тепле, наблюдали за ее работой. И молчали. Николай, видимо, не совсем понимал, как это я оказался в этом доме своим.
Я же все ждал, когда заговорит Вера и как она скажет о Марье. Но не дождался, пошел будить Савелия, хотя и спалось, я думаю, ему там славно. Еще в Звенигороде он любил спать в нетопленной избе, с открытой форткой, под тулупом. Действительно, я не сразу его разбудил, долго он не просыпался. Наконец стал подниматься, приглаживая свою бороду, раздвигая по сторонам усы, а потом двумя руками забравшись в волосы и потянувшись, сказал, что он готов на все, но надеется, что вчерашнее не повторится.
Вера в тишине и в молчании напоила нас чаем. Делала это чинно, с достоинством, но во всем поведении ее чувствовалась недоговоренность, скованность…
Савелий все взглядывал на меня удивленными глазами, как бы спрашивая: может быть, он что-либо не так делает?.. Я кивал ему успокаивающе, но через несколько мгновений он снова обращался ко мне с немым вопросом. Это заметила и поняла Вера. Николая тоже тяготила обстановка, и он сказал неуверенно, что пойдет проверит машину. Извинившись, поблагодарив за угощение, поднялся из-за стола Савелий и вышел вслед за Николаем. Мы с Верой остались одни. Она стояла у окна, откуда была видна избушка Марьи. Мы когда-то так и переглядывались с ней и с Настеной, звали друг друга в гости. Я стал удобнее, чтобы и мне была видна избушка.
Вера плакала, тихо, робко, совсем неслышно, только слеза текла по щеке. Я дотронулся до ее плеча.
– Не знаю, как и рассказать тебе, Василий… Тяжело все, худо…
– Что с Марьей? Жива?! – воскликнул я, не смог удержаться.
Вера поняла мое волнение, обернулась, продолжала тихо, как и начала:
– Жива… только и жива-то неизвестно чем, то есть в чем жизнь держится – вся белая, маленькая, словно девочка… Не понимает почти ничего и не узнает никого… Я думаю, и сама мучается. Не надо было отвозить туда. Да Борис вот придумал… чтобы ее лечили… Я молчу. И он молчит. И Марья молчит. Только у одной Настены получается и разговор, и «глядение». По глазам-то многое можно понять. Они с Настеной в одну и породу, одна к одной… Как ты помнишь… Не знаю, Вася, тяжко мне вот так – вроде и нету ее, а вроде и есть… – И тут Вера заплакала в голос, навзрыд, уже не в силах сдерживаться. Но длилось это мгновение. Скоро снова обернула ко мне заплаканное лицо с добрыми глазами, в которых была грусть. – Что же нам делать, Василий?..
– Где же она сейчас? В больнице?
– Да. Ходим к ней каждый день. Но разве это дело… перед людьми стыдно. Виданное ли это дело? Ты поговори с Борисом. Он и сам стал на себя непохожий. Какой-то чудной… Совсем вдруг бывает как будто дурашливый… Ты осторожно с ним, не сразу. Да ты знаешь… Он скоро вернется; он как тебя увидел, да еще вы вместе с Настеной вошли, так он даже оробел, не знал куда деться… Будто ты-то как раз и нужен бы ему… Мы часто о тебе говорили, жалеем, что переписка оборвалась… Забыл ты нас, Василий…
– Я прямо сейчас к Марье пойду.
– Сходи, – сказала как-то беззвучно Вера. – Не узнает она тебя. Тяжело тебе станет. Но, конечно, сходи. Надо… Возвращайся только поскорей, никуда больше не заходи. Я ждать буду, и Борис придет. Думаю, и Настенка не удержится, раньше времени прибежит. Ты только к ней не заходи, сразу домой возвращайся…
Уже на тропе, отойдя довольно далеко от дома, вспомнил, что ничего не взял с собой. Но возвращаться не стал. Вышел на дорогу к монастырю, где размещался детский интернат. Там теперь была Настена. Поднялся на холм, где росла одинокая сосна, откуда было хорошо видно озеро. Когда-то здесь стоял и ждал – чего?.. Оно теперь все было исчерчено дорогами и тропами, где-то вдалеке виднелись кучками рыбаки. А дальше – краешек леса, там, на острове, где я провел столько трудных, горьких, радостных дней. Все это было в прошлом, в памяти моей накрепко. Где-то вы, островитяне? И вы – Екатерина Михайловна, Илларион Петрович, с вашими громогласными голосами? Вспомнил я и Запечника, что крался за мной по дороге, моей дороге в этих краях. И еще раз проклял его и простил.
Я старался оттянуть время. Я не владел собой, мне было нехорошо. Я вспомнил все. Я помнил то, что надо было, может быть, давно забыть.
Здесь, у монастыря, все дороги не только знали Марью, но, казалось, гудели о ней. Марья, которая приютила нас с Машей. Марья, которая научила меня многому. Собственно, все, что тут было, – была она. Она была частью всего окружающего – и озера, и лесов бескрайних… Она наложила на все обычаи, порядки свою печать, и печать эта была и тяжела и легка в одно и то же время.
Я уже подошел к больнице, что стояла у монастыря, над озером. Ворота были открыты, кругом тихо, безмолвно. Я подошел к белому двухэтажному кирпичному корпусу (это уже не был дом, это был корпус). Несмотря на ранний час, дверь была не заперта. Где-то в середине коридора сидела у белой тумбочки няня в белом платке, халате и в валенках, она спала. И тут я услышал голос в конце коридора, спокойный, ровный его тембр создал ощущение еще большего покоя. Я сразу, как услышал, понял, что это ее, Марьин голос. Вошел в палату и робко остановился. Комната маленькая, чистая, опрятная, с одной кроваткой у окна, занавеска отдернута; солнечный свет играл на стенах; запахи свежие – мороженой рябины, калины…
Марья лежала навзничь, глаза ее были открыты, и голос ее как будто пел:
– …Изнемогла я, но буду призывать… от восхода солнца и до захода… есть уста, но не говорят… есть глаза, но не видят… есть уши, но не слышат… есть руки, но не осязают… есть ноги, но не ходят… буду призывать… изнемогла я… – Она перестала говорить, не двигалась, слышалось теперь только клокотание.
Я совсем близко подошел к ней и сел на стул, на котором, думаю, сидели многие из округи Марьиной, не только Настена, Вера, Борис… как это всегда было при ее жизни в доме.
Лицо казалось одухотворенным, волосы белые прибраны, голубые глаза смотрели строго и радостно. Руки лежали поверх белого покрывала, гладкие, как будто девичьи. Но что меня поразило – невероятная, быстрая перемена в лице, как будто это ветер гулял или солнце то всходило, то заходило. Некоторые выражения я помнил, угадывал, узнавал, но было и что-то далекое, неузнаваемое – как бы повторение всего пути ее жизненного.
Я долго смотрел на нее и ничего не говорил. А она как будто и не видела меня, хотя глаза и все лицо ее были устремлены на меня.
Прошло время, не знаю, сколько времени прошло.
– И ты прилетел, голубок, – сказала она ровным, без выражения голосом. – Постарел ты… Песню спой. Платок хочу… – и она снова замолчала.
Я ничего не говорил, не нашел я еще такого слова, которое было бы единственно для Марьи, «стою с поникшею главой…» – с которого надо было начать, хотя и жило во мне такое слово, я знал. Мне хотелось верить, что она узнала меня, что помнила.
– Виноват я перед тобой, Марья… Прости меня.
– Бог простит. А мне не за что…
– …Празднословия не дай душе моей… И дух смирения, терпения, любви… Буду тебя всегда помнить.
– Какой день, голубок?
– Пятница.
– А час?
– Нет еще девяти…
– Ладно… Ты сохрани слова и слагай в сердце своем… Будь милосердным, ищи и находи. А кто ближний мой?
– Все, Марья, ближние твои… С кем ты косила и молотила, с кем пимы катала, лен убирала, спала на нарах из жердей в войну, когда женщины стали лесорубами, с кем плоты гнала по реке, с кем встречалась в поле, в лесу…
– Не так и мало назвал. – Вдруг глаза ее стали пронзительными, как прежде когда-то. – Что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что только добродетель и похвала – о том помышляй. А теперь уходи, устала я. Сейчас и Настена придет, она умеет. Помни обо мне, что я тебе сказала… Больше не приходи… Дай поцелую тебя, нагнись. А теперь ступай, навсегда.
Я вышел тихо, никем не замеченный, и, уже проходя по коридору, мимо спящей в той же позе няни, услышал, как Марья стала голосить, протяжно, причитая…
Снова подойдя к заснеженному озеру, я подумал, понял, осознал, как быстро и невозвратно ушло время с тех пор, как я здесь жил. И понял еще, что теперь здесь я был путником… И такая боль охватила меня, как будто даже слепнуть стал… Не покидай дом свой или не возвращайся в него слишком поздно. А я думал найти тут все по-прежнему: и Марья в саду под вишнями, и Настена, приподняв платье, ступает в воду, и Алевтина со стариком развешивают сети, и Екатерина Михайловна с Илларионом Петровичем перекрикиваются звучными голосами, и мы с Машей плывем в лодке, огибая камыши, к песчаной отмели… Всего этого уже не было, все надо было собирать и собирать в памяти. И в этой памяти искать, вспоминать, догадываться, предполагать, ощущать… Как много там осталось!
Я пошел ходко к дому, не зная, что сказать Вере, Борису, Настене.
Меня встретил Савелий. Спасибо ему, что он есть. И пусть он шутит и балагурит, как ему угодно. Глаза его, удивленные, смотрели на меня радостно, в ожидании. Он вряд ли помнил Марью, может быть, мимоходом, по моим рассказам, как куст, как вишневое дерево или радостный спуск к озеру, – для него тогда все было радостью. Он был во цвете лет своих.
Я ждал прикосновения руки его.
– Ты оттуда? – сказал он, внимательно вглядываясь в мои глаза. – Как Марья?
Значит, он знал, Вера не удержалась, рассказала ему. Но что она могла рассказать?
– Все спокойно, Савелий. Время ее ушло. Она при смертной дороге…
– Я так и почувствовал. Вера отвела меня в дом Марьи. Я там все увидел. Ты сам принимай решение. Я так говорю, потому что хочу знать, что мы будем делать все это время. Можно многим заняться… и я могу помочь… или буду рисовать…
– Спасибо тебе, Савелий.
– За что, Василий! Я хочу помочь тебе. Кругом красота. Радость безмерная…
– Вот и не спрашивай ни о чем.
– Может быть, ты не так говоришь? Не надо…
– Ты во всем прав. Радоваться надо, а не печалиться. Так и Марья завещала.
– Всему, что скажешь, буду следовать, – сказал Савелий.
Мы уже подходили к дому.
– Как нам войти? – спросил я в растерянности.
– Там Вера, Николай… Настена еще не пришла. Вера все допытывалась: да как мы в Москве живем, да что за «имение» ты приобрел на Унже… Я, как мог, рассказывал… Хорошо, Настены не было.
– Это почему же?
– Робко мне перед ней.
– И мне тоже.
Савелий осторожно стал спрашивать о Марье, как будто проверял состояние моей души. Он помочь мне хотел.
– Она узнала меня, кажется…
– Ну вот видишь!
– Да. И она говорила мне… говорила, чтобы я был самим собой…
– Я слушаю тебя.
– И еще, чтобы мы жили в мире. Чтобы не сворачивали, какие бы трудности ни подстерегали нас. Чтобы мы были достойны своего пути. И не было бы в жизни нашей скуки, неверия, скорби… Она сказала: радуйтесь. И делайте исправно свое дело. Так мне слышалось…
– Ты думаешь, что Настена сейчас у Марьи?
– Или сейчас, или вскоре придет… Она знает, что Марье отпущено не так много, совсем немного…
– Тебе тяжело…
– Мне больно.
– Почему ты не остался здесь? Не приезжал… Это удивительные места. Люди какие… Таких редко встретишь, – Савелий подошел ко мне совсем близко, хотел было обнять меня, но удержался, только посмотрел долго-долго, так, как будто он увидел наше свидание с Марьей. Когда-то…
Я не стал ему отвечать, просто взял за руку, и мы пошли в дом. Пока я не знал, что там буду говорить, делать…
Николай сидел в уголке как-то незаметно. Только кивнул, когда мы вошли, Вера будто спокойно отнеслась к нашему появлению.
– Пришли, – сказала она тихо. – А Бориса все нет, видимо, задержали… Николай вот говорит, что, пожалуй, до вечера теперь не вернется. Сам собирается к нему ехать…
Она, кажется, не хотела, чтобы я заговорил… Я заметил доску с приколотой бумагой и на ней, карандашом и углем – набросок. Поражала напряженность линий – Савелий был большим мастером. Меня поразило другое. В чертах лица Веры, как бы за ней, находился образ Марьи. Как это у него получилось? Она, вероятно, рассказывала, когда он рисовал, или он помнил все время, что я у Марьи… Рисунок притягивал с невероятной силой… Вера заметила, что я наблюдаю, но ничего не сказала. Савелий, конечно, догадался и хотел о чем-то спросить у меня, но не решался. Все теперь стало непросто… И я был виновен.
– Что ты сказал, Василий? – Вера остановилась, замерла у стола.
– Ничего, – откликнулся я. И добавил: – Не велела она мне больше приходить.
– Узнала тебя, признала… И Настену принимает. Нас только не видит, не замечает… А врачей не видел? Не говорил?
– Не видел, – сказал я, не поднимая глаз на Веру. – Думаю, ей там хорошо, она ведь когда-то няней работала в этой больнице… Да ей везде хорошо.
– Действительно, всегда она была при деле, в работе, и песни пела, – сказала Вера, подсаживаясь к столу.
Николай поднялся из своего угла к нам.
– Я тоже хочу сказать… Марья за свою жизнь научилась быть довольной тем, что у нее было… умела жить и в скудности, умела жить и в изобилии… Всему научилась. И другим, как могла, передавала это же нехитрое, неистребимое умение. Строила дом наш усердно, заботясь о крепком основании, о добротности, так, чтобы никакие стихии не могли поколебать его.
– Она была всегда с открытым сердцем, – тихо проговорила Вера. – И лицо, и дом всегда были открыты всем… В терпении, великодушии… В силе – тоже.
– Мы подобны детям, – сказал и я. – Сидим, окликаем друг друга. Говорим – играли, а вы не плясали, пели вам плачевные песни, а вы не плакали… Мы боимся, как бы от нас что-нибудь не взяли…
– Будет тебе, Василий, – остановил меня Савелий. – Это, пожалуй, тоже нехорошо. Казниться…
В это время дверь тихо отворилась, и вошла Настена. Весь ее облик пылал силой, красотой… Она увидела нас всех, склоненных над столом, наверное, кое-что и слышала (я помнил, как она не любила речей, длинных разговоров, как была своенравна…), улыбнулась, оглядев всех, и сказала, что пришла от бабушки.
– Кланяется всем, – говорила она, продолжая улыбаться.
– О чем говорила? – спросила Вера.
– Сейчас я к вам вернусь… – Настена скрылась за печкой, потом скользнула в свою комнату.
Возвратилась она в голубом платье, забрав волосы с лица и заколов их сзади, открыв и лоб, и шею, и уши. Так когда-то причесывалась Маша, она и платье это голубое оставила Вере, когда мы уезжали. Вот чем объяснялся наряд и прическа Настены.
Я не стал делать вид, что ничего не заметил, наоборот, кивнул ей: все вижу и понимаю. Вера покраснела. Савелий, кажется, догадался, в чем суть. А Николай улыбнулся – мол, он тоже не лыком шит, – и стал собираться. Прежде чем уйти, попрощался с каждым, спросил еще Настену, как там бабушка Марья.
– Хорошо, – ответила Настена, наградив его долгим взглядом. – Вы, Николай Степанович, не беспокойтесь, ей хорошо. Но я удивляюсь…
– Чему? – спросил Николай, остановившись у двери.
– Да так… Николай Степанович.
– Все понятно, – улыбнулся Николай. – И я могу сказать. В своей жизни еще не видел подобной… Ты меня прости, Вера, но твоя Настена будет подобна Марье… – после этих слов он сделал небольшую паузу и, оглядев всех уже серьезным взглядом, сказал. – Прощаюсь еще раз со всеми. Рад был узнать вас, – обратился он к нам. – Надеюсь увидеться.
Дверь за ним закрылась, и потом было слышно, как отъехал грузовик.
– Бабушка вам тоже велела кланяться, – Настена обернулась ко мне. – Но просила больше не приходить.
– А что она передавала нам? – спросила Вера.
– Не надо, мама. Она очень тебя любит и все спрашивает, спрашивает… Но у нее бывают… бывает вот такое… Она и меня, случается, не узнает. Она и себя не узнает.
– Ладно, не надо, – вздохнула Вера.
– А Василия узнала, Василия Ивановича, потому что давно не видела. Она сказала еще, чтобы вы, Василий Иванович… не забыли взять… Это в ее избушке… Там много чего осталось, – улыбнулась она, – например, ваши сапоги болотные, плащ, удочки… Вы бы когда пригласили к себе, в ваше пристанище… На Унже… тут не так-то далеко, думаю… До дома вашего. Бабушка сегодня была весела, песни пела… – вдруг покраснев, прервала разговор Настена. – Я хотела записать, но у меня плохо получилось… – И снова. – Интересно, как вы там живете?.. Местность я ту знаю, бывала…
– Это она вас разыскивала, – сказала Вера. – Я таить не стану.
– И не надо, – вспыхнула Настена.
– Отчего же! – растерялся я.
– Будете в Москве, и ко мне загляните, – вступил в разговор Савелий.
– Спасибо… и оставим пока это, – попросила Настена. – А то как будто вы уж теперь собираетесь уезжать… Да, совсем забыла… Звонила я сегодня своей подруге, вы ее должны помнить, Василий Иванович. Она с нами на лодке, бывало, каталась. Катенька.
Савелий хмыкнул. А я вспомнил, как поздним летом отвозил девочек на рыбные места. Они любили вдвоем порыбачить и, наверное, в тишине о многом поговорить. Тогда они еще были школьницами.
– Ну вот, – продолжила Настена. – Звонила я ей, конечно, похвастаться, что вы приехали да еще с художником! Борода такая пышная, прямо ужас… Не сердитесь, Савелий, да и вижу, не сердитесь. А моя бедная Катенька – в слезы. Говорит – врачи разбегаются. А она только недавно институт закончила, самый молодой врач в усадьбе Нероновской… в больнице… Ревет, не остановишь. Даже Оля, наша телефонистка, не удержалась, вступила в разговор: я, говорит, разъединю, если будешь плакать. И тоже стала ее успокаивать. Помогите, Василий Иванович!
Я смотрел на нее. Не отводил взгляда.
– Вот! Конечно! И я обещала, что вы к ней съездите. И что-нибудь сделаете. Придумаете… Поможете. Вы ведь все умеете.
Я взглянул на Веру. Она сидела потупившись, как будто о чем-то задумалась, как будто что-то решала для себя.
– Мама, – заметила это ее состояние Настена, – Я тебе что хочу сказать… Как портрет хорош. Какая ты у нас красивая, мама! Только вы, Савелий, этот портрет не увозите с собой. Пусть здесь останется. Вы еще нарисуйте, чтобы в Москве был тоже. Чтобы все приходили к вам и спрашивали: «А это чей портрет?..»
– Я так и сделаю, – сказал Савелий. – Так и хотел. Чтобы и у меня было на что посмотреть и о чем подумать… Я и вас, Настенька, если позволите, нарисую.
– Меня не надо, – застеснялась Настена. – Василий Иванович… Так что же?.. Так как же, Василий Иванович?
– Боюсь, из меня плохой помощник и защитник. Но можно и сходить.
Это она нас задержать хотела. И дело нам дать.
– Прошу вас всех, – улыбнулась Настена, – не делайте мрачных лиц. – Подняла глаза на Савелия: – Мне теперь надо идти, обратно в интернат. А вы, Василий Иванович, как раз управитесь. Да и не в избе же вам все время сидеть, мужикам! О чем я прошу – это очень важно. Ну, дядя Вася!
– Да едем мы, едем, – оживился Савелий. – Вы, женщины, бываете иногда слишком назойливы.
Настена зарделась, но сдержалась, смолчала.
Вера улыбалась, покинуло ее на мгновение тяжкое состояние, смотрела на дочь.
– Хорошо, Настена, успокойся, мы сходим в Нероново, – сказал я. – И не сердитесь на Савелия, он добрый.
– Вижу.
– Так уж и видите!
Савелий явно любовался Настеной. Он поднял с колен доску, отошел в сторону и поставил ее на сундук, прислонив к стене. На коричневой бумаге была изображена голова молодой женщины, с вызовом обращенная к зрителю.
– Ты, кажется, пользуешься успехом, – говорил я Савелию, когда мы на лыжах стали взбираться на косогор и деревня осталась в низине. Справа был виден монастырь, коричневый, красный на синем снегу, куда, наверное, уже добежала Настена.
Савелий молчал, тяжело поднимался, кряхтел, сопел – не знаю, что на него накатило и кого он изображал. Спортсмена-лыжника или неудачливого ухажера… Но как же было хорошо, несмотря ни на что, снова оказаться с ним вдвоем! Может быть, он это тоже чувствовал.
– Что ты меня изучаешь? – спросил вдруг Савелий. – Я пока не твой персонаж.
Он был ранимой натурой.
Наконец подъем кончился, слева теперь стали видны леса бескрайние, дорога спускалась ровная и стремительная, как стрела, к большой деревне. Савелий вдруг сорвался и, сильно оттолкнувшись палками, понесся вниз, чуть в стороне от дороги. Я хотел броситься сразу за ним, но тут же остановил себя. Мне хотелось посмотреть, как он будет спускаться. Конечно, спуск не такой уж и крутой. Я помнил Савелия в Домбае… Это было зрелище – хо-хо-хо! Но тут совсем другое – плавное скольжение по русским холмам…
Он шел удивительно легко, снежная пыль оседала по его следу.
Встретились мы на сосновой опушке, Савелий как ни в чем не бывало загорал, расставив палки и упершись в них. Я последовал его примеру.
– Мы поспеем в эту твою «усадьбу»? – сказал он наконец.
– Местность, история, вопросы… – начал перечислять я.
– Ты давай не дури, – говорил Савелий. – Понятней, проще… Куда нам двигаться? Как себя вести?..
– Единственное, что нам надо, – это радоваться и быть самими собой. Давать отчет о своих поступках.
