Текст книги "Отчий дом"
Автор книги: Владимир Аниканов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
– Это есть, – сказал Михаил Михайлович, и его лицо покрылось румянцем. – Этого не отнимешь. И кто же, живя на реке, не поет? Правда, река наша Ветлуга – небольшая, но красавица, с норовом. Теперь разлилась, а летом – все песок, да дубовые рощи, да сосновые боры… И вьется, играет чистая вода… Так что же, – заметил, что все слушают его, – потихонечку, не торопясь, и двинемся. Времени-то у нас еще много. Я думаю так – часа через три-четыре, не раньше, появится наш стремительный экипаж. В последний раз пройдет по реке, промчится и станет до осени. В самую-то вы пору, конечно, можно было бы пораньше… – и не стал развивать тему, сказал только, что рыбы в этом году было немного, куда-то она вся подевалась.
В дороге Михаил Михайлович продолжал говорить, не переставая: об огороде, цветах, рыбной ловле, зимней охоте на лис, но все время поглядывал на Николая. Его ровный голос убаюкивал:
– Все мы надеемся, все уповаем, а без этого и радость не в радость, и грусть холодна и безвкусна…
– А как тут с рынком? – неожиданно спросил Петр.
– Это с базаром-то? Да как с ним, ничего, как всегда. Вот мы вещички доставим, и я вас подвезу, как раз к открытию, посмотрите сами. Конечно, любопытно – день базарный, воскресенье.
– Да, сегодня же воскресенье! – радостно согласился Петр.
Ехали по утренним, еще пустынным улицам, городок был чист, уютен: наличники на окнах, резьба по карнизам, кое-где попадались резные русалки, фараонки, солнце и луна… И само солнце уже поднималось над городом, пока они ехали, минуя товарные склады, к дебаркадеру – эдакому сколоченному плоту с висящими по бортам рваными покрышками.
На досках сидел старик в тулупе и валенках с глубокими галошами. Увидел приближающуюся машину, не торопясь приподнялся, поправил на голове шапку-треух, подобрав под нее жидкие свои волосы.
– Раненько прибыли, никого еще и нету, – здороваясь, сообщил он.
– Ну вот и будете первыми, – откликнулся Михаил Михайлович. – Народу-то наладится, ой! Ты уж, Иван Алексеевич, поспособствуй нашим гостям, присмотри за вещами, а то они вот хотят еще на базар успеть. Так я говорю, Николай Сергеевич?
Николай кивнул, поздоровался со стариком.
– А я тебя, батюшка, и не признал сразу, думаю, кто это такой подъезжает. Богатым будешь.
– Буду, – улыбнулся Николай.
Разгрузились. Подошли к реке, она уже значительно отошла от прежнего своего берега, и особенно за эту ночь; были видны бревна, щепка в пене – все, что река оставила на берегу за эту ночь.
– Да у тебя тут все знакомцы, – сказал тихо Павел.
– Приятели, друзья, – так же тихо ответил Николай. – Ему, может, хотелось меня не сразу узнать… А все равно признал сразу, вспомнил. Ну что, поедем на базар? За снасти и все прочее не беспокойтесь…
– Да я и не беспокоюсь, – Павел явно горячился. – С чего бы! А вот что это ты помрачнел?
– Я не мрачный, я напряженный, – ответил, чуть улыбнувшись, Николай, взглянув при этом на Василия, тот сидел на корточках у воды и о чем-то беседовал со стариком. – Я хочу, чтобы было хорошо, а мне все кажется, что вам неловко, неуютно. Как будто я что-то не так делаю.
– Э, не годится, – сказал Павел, – совсем никуда… не пойдет… если ты так думать будешь… Дело не пойдет. Не годится, – Павел улыбался. – Должны же мы и поссориться и помириться, и смех будет тогда сладостней, как это заметил вот Михаил Михайлович, и жизнь прекрасней. Не думай о нас. Или, может быть, Петя что-нибудь сказал тебе?
– Ничего он не говорил. Я и сам не знаю, что со мной, никогда такого не было…
– Поступай, как сам знаешь. Ты художник, артист! Мы уж подладимся. А то еще и побьем все вместе! Мне, во всяком случае, нравится здесь, потому что встретил хороших людей. А это ведь редкость теперь, Николай. Ты даже и не представляешь, какая это теперь редкость…
К ним приближались Петр с Михаилом Михайловичем.
– Ну что же, – обрадованно заговорил Петр, когда они подошли, – я так думаю, что-то такое надо совершить… с приездом к этой прекрасной реке. Прекрасна река, и утро божественно.
– Непременно надо, – поддержал его Михаил Михайлович. – А то что же так… Со встречей, а как же! Я вот предлагаю вам всем поехать ко мне, щей бы откушали, согрелись…
– Мысль дельная, – откликнулся Николай, – и спасибо тебе большое, Михаил Михайлович, за приглашение. Нашим-то новичкам хотелось бы город посмотреть, на базаре прицениться. Так что спасибо, в другой раз. Идите все к реке, я сейчас достану еду…
Все встали полукругом у воды, смотрели на реку. Она не бурлила, весенняя сила завершилась в ней. Старик был доволен, что его уважали, что он был в компании. Он приосанился, встрепенулся весь от незначительной, казалось бы, встречи и разговора. Обещал непременно задержать пароход, если они будут запаздывать.
По дороге к базару все же заехали к Михаилу Михайловичу, он хотел передать Петру необыкновенных самодельных блесен и крючков, – без такого, сказал, и ехать глупо. День уже был в разгаре, когда наши герои оказались у рыночной площади. Здесь, собственно, и была вся суть старого города – и неизменная каланча, и лабазы, и несколько зданий красного кирпича…
И снова разбрелись по двое – Петр с Павлом, Николай с Василием. Одна пара, постарше, направлялась к магазинчикам, что окружали пространство рынка, а другая – глазеть и прицениваться по рядам, где были выставлены семена, рассада, продавали лук, чеснок… Вообще-то не густо было в рядах, не то что на московских дорогих рынках, где бытует пугающее изобилие овощей, фруктов, грибов, засолов всевозможных, баранины, телятины, свинины и говядины, творога и сметаны вперемежку с петрушкой, сельдереем, пастернаком…
Николай с Василием остановились у «грузинских вин». Собственно, направлялись туда вспомнить былое, но вывеска с кистью винограда пообветшала от ветра, дождя и солнца – ларек был закрыт. Замок висел прочно: чувствовалось, этот вид промысла в русской провинции отходил в прошлое. Остановились и у «Фотографии», где были выставлены пожелтевшие изображения местных красавиц и кавалеров, несколько свадебных пар, несколько военных, молодой человек со шведской бородкой… И снова пошли к рядам с семенами: розовые женщины и задубевшие старики толковали о всходах, о почвах, об удобрениях, о всех превратностях судьбы и видах на урожай. Семена и рассада – все это буйно расцветет скоро, даже здесь, под этим северным небом. Николай купил несколько кульков с семенами цветов – анютины глазки, львиный зев, душистый горошек… А Василий углядел коврик круглый, сплетенный из разноцветных лоскутов, – он, подобно солнцу Ван Гога, вдруг открылся ему из-под прилавка.
– Это тебе, в твой дом, – Василий внимательно посмотрел на Николая.
– Спасибо. У нас и плетут. Да и у вас, где ты там – за горами, долами, наверное, тоже…
– Конечно! Но этот очень уж хорош! Да ты… что-то не вёсел, парень, или как-то лихорадочно весел… Не нравишься мне.
– Волнуюсь. Чтоб там без меня не сглазили, не растащили домишко по бревнышкам. Пройдет. Да и тащить там нечего. Да и некому, а всякая пакость в голову лезет. Я уж Павлу объяснил, он тоже все спрашивал, что со мной. Устал я с вами. Вы такие внимательные!
– Понимаю, – кивнул Василий. – В такое весеннее время, конечно, настроение переменчиво, понимаю, я и сам чувствую… А смотри-ка, наши идут, нагруженные покупками – что-то такое отхватили. И как дети!
– Военные дети, сиротские. Да и мы ведь тоже с тобой…
Братья подошли и наперебой стали рассказывать, что они купили: каких-то невероятных лезвий для бритья и массу всякой мелочи из уцененных товаров. Видно, что-то напомнило им о молодости. Но лезвия были их обоюдной страстью – «Жиллет», как тройка – господину, как галстук – чиновнику, – тут можно было понять. Служба Павла требовала опрятности, собранности, ритуала бритья перед выходом – необходима была свежесть и опрятность лица. И может быть, даже больше, чем Петру, потому что Павел сам должен был совершать эти превращения, это колдовство, а над образом Петра трудились столько людей, столько мастеров! Братья с детским восторгом показывали и бумажник еще для «тех» денег, и флакон духов «Пиковая дама» – на стекле печальные карты из повести Александра Сергеевича, – и что-то еще… Все это развлекло Николая и отогнало от него гнетущие мысли.
– Ну что же, посидим, понаблюдаем? Время есть, – сказал довольный теперь Василий, когда страсти утихли и его друг как будто избавился на время от хандры.
– Мы хотели еще и «хохлому» купить, но при ближайшем рассмотрении она оказалась подделкой, – говорил, еще не остыв, Павел.
Все были довольны, всем было хорошо.
В это время на обозрение любителям базарной сутолоки выступила компания человек из пяти – семи. Ядро было компактно, но края расплывчаты, – как засада у наступающей армии, как птички, что окружают большое животное, следуя за ним постоянно, но оставаясь чуть сбоку, чуть в стороне. Великолепное зрелище! Все они были разукрашены, подобно скоморохам, в каких-то наклейках, лентах, бахроме… Чуть впереди шествовал высокий блондин. Волосы его развевались на ветру. Лицо прекрасно, если бы поубавить краски, убрать маску напускной надменности, на шее синий в клетку платок, бросались в глаза невероятных размеров красная куртка до колен и желтые брюки с бубенчиками.
Вдруг и девушки неожиданно вынырнули на это пространство – прелестные девушки, откуда только и появились… Четверка москвичей со вниманием смотрела на это зрелище, еще ничего не понимая. А те, красавицы, шли не торопясь. И было в их движении, в поворотах что-то сказочное и трогательное. Как будто весь базар преобразился, и торговля пошла оживленней, и товару прибавилось.
Павел с Петром вначале было насторожились, вспомнив, вероятно, свою юность. Но теперь все было другое (оставался лишь след, намек), тут был один только вызов, кураж: смотрите, любуйтесь; тут были зов, веселье и потеха. Пройдя круг, они вновь показались на виду четверки москвичей… И в это мгновение взгляды встретились.
– Мы были узнаны как нездешние, – предположил Василий. – И, кажется, они почувствовали достойных соперников…
– По-моему, ты преувеличиваешь, – откликнулся Николай.
– Ничего подобного, – сказал Павел. – Вы оба не правы. Вы и сами не знаете, кто вы такие. На вас посмотришь со стороны… Когда мы с Петром выходили из магазина, я стал искать вас глазами. И вот я посмотрел туда, куда все смотрели. А там были вы: стояли посреди базара, заняв, казалось, всю площадь, такие колоритнейшие фигуры… как бы из кукольного балагана. И о чем-то с воодушевлением беседовали, именно страстность вашего разговора, эмоциональность невероятная… Вы словно в живых картинах изображали то, чем мы живем, только скрываем. И я вспомнил, как в детстве отец рассказывал мне о живых картинах, а теперь увидел это своими глазами. «Сократ, беседующий с Платоном» – так, например, можно было бы назвать. Это было потрясающее зрелище. Мы с Петром получили огромное удовольствие. И я подумал еще: что это за «персонажи» стоят, беседуя, не Иван ли Никифорович с Иваном Ивановичем? А потом подумал: а может, это Иван Васильевич с Василием Ивановичем? Но где же их тарантас?
Опять все долго смеялись.
«Ватага» на мгновение остановилась, замерла в своем победоносном движении, как бы раздумывая, принимать ли этот смех на свой счет… Гитарист тронул струны, словно призывая к наступлению. Главарь мотнул головой, уже готовый было ринуться в бой. Но тут невольное обстоятельство нарушило все планы – к гитаристу подошла миловидная девушка, хрупкая, нежная, и что-то сказала такое, от чего все там рассмеялись, и так хорошо… Они вдруг все преобразились.
Петя хмыкнул, а за ним и Василий, а потом и Николай с Павлом.
Главарь взял из рук прелестной девушки корзинку, покрытую белоснежным полотенцем, и вся компания стала удаляться. Но гитарист все же оглянулся и сделал сидящим на ящике путешественникам нос. Как говорится, победа была одержана без сражений. Пора было собираться в путь, они могли теперь спокойно покинуть этот городок. Снова разобрались парами и двинулись к реке.
У дебаркадера раскачивался теплоход на подводных крыльях: он назывался «Стрела», и это говорило о многом. Теплоход был заполнен до отказа. И тут наши путешественники оказались в некотором смущении оттого, что не было на месте старика-караульщика.
Вдруг звонкий голос, как полковая труба, прокричал:
– Артисты прибыли!
Капитан, не раздумывая, дал протяжную торжественную сирену – к отплытию, к отходу. Со своего высока он, приветливо улыбаясь, махнул им рукой, а те, что сидели или стояли у чемоданов, мешков, узлов, посторонились и дали дорогу. Один из диванов салона был уставлен их вещами. Они смущенно пробрались туда. И Петру ничего не оставалось, как исполнить то, на что он был мастер.
Он громко сказал:
– Я вам песню спою, дайте гитару!
Не буду описывать, что дальше происходило на теплоходе. Восторженность пассажиров постепенно спадала от духоты, беспрерывного воя моторов. Всех клонило ко сну, и многие уже спали.
Несколько раз теплоход приставал к берегу – правый берег был почти везде высокий и холмистый, поросший елью и березами.
Скоро теплоход подошел к мосткам, бросили доску с борта, и все гуськом, передавая друг другу вещи, прошли к берегу. Кроме москвичей здесь никто не выходил. С палубы что-то кричали, улыбались и махали руками.
Они стояли у рюкзаков и узлов под холмом, на который им предстояло взобраться. Но не думали сейчас ни о чем, стояли, завороженные тишиной и прохладой, необозримыми далями. Как будто слышно было, как спускаются на землю капли дождя, как пар поднимается от земли. Они долго так стояли, всматриваясь в окрестности, вдыхали воздух, напоенный влажным нежным запахом сосны, прелых листьев, травы, смотрели друг на друга. Им всем дано было еще раз ощутить состояние юности.
– Ну, дорогие мои, – позвал Николай чуть дрогнувшим голосом, – пора и в путь.
Они поднимались все выше и выше, переходя ручьи, прыгая с кочки на кочку. Земля оттаивала, набухала, готовая принять усилия человека и родить. Время от времени приезжие останавливались, чтобы передохнуть, посмотреть на пройденный путь, друг на друга, увидеть лесное пространство за рекой.
– Вот там должен быть приток, – говорил Василий. – И мне кажется, если по нему идти, то можно добраться до водораздела. А там уже мое хозяйство. Моя деревня. Как будто так, Николай? То, что я увидел здесь, невероятно – такие дали, такой лес!
Николай улыбался, он был доволен. Теперь говорил уверенным, хозяйским голосом, довольный тем, что рядом его друзья. Казалось, и вещи не были тяжелы, и подъем не крут – так хорошо они шли. Вот и первая изба показалась на склоне. Они вышли к размытой дороге, глина была красноватого цвета, уперлись в изгородь. Николай отодвинул слегу, пропустил всех и снова задвинул ее.
– Теперь, дорогие мои гости, вон там, видите, крыша с чердачным окном и балконом. Это мой дом и моя крыша…
– Там все твое… и за лесом тоже… – смеялся Василий, он был в восторге.
Они уже шли по деревне, кто-то из деревенских выходил на крыльцо, поздороваться. Николай раскланивался, низко опуская голову, степенно, представлял своих друзей.
– С приездом, с приездом, Николай Сергеевич, заждались, да и помощники у тебя хороши для весенней-то работы. Может, дашь кого на времечко? – шутили женщины.
Деревня располагалась углом – ряд домов стоял вдоль склона, обращенный к реке, а другой ряд уходил от реки к возвышенности, кладбищу и далее в поля.
Через калитку прошли двором, оставили вещи внизу, поднялись по ступенькам под навесом к двери. Николай достал ключ, повернул им в замке, отодвинул щеколду, и дверь со скрипом отошла. Зимой повеяло сразу, холодом застоявшимся. Прошли дальше сенями. Дом был обширен, пятистенок, со скотной половиной, где Николай предполагал сделать мастерскую.
– Вот мы и дома, – сказал хозяин. – Сейчас откроем все окна. Затопим печь. К вечеру будет хорошо.
Помолчали. Сидели, отдыхали на лавке у растворенного окна.
– Пока не остыли, – предложил Николай, – давайте избу выметем, дров принесем, воды натаскаем и печь протопим.
Петр с Павлом пошли по воду, а Николай с Василием остались делать приборку.
– Ну как? – спросил Николай.
– У тебя просто, достойно… – ответил Василий. – Можно сказать – функционально. Рассказывай, рассказывай, я знаю, тебе хочется все показать.
– Как не хочется! Здесь у меня зимняя половина. Тут зимой, знаешь, даже жарко, форточку открываю. А там, у сеней, – летняя часть и комнатка для Нины. Наверху, у чердака, – летние спальни. Там и окошко я прорубил – можно читать, писать, а внизу – мастерская во весь двор.
Вымыли пол, натаскали дров, сняли с окон зимние рамы, затопили печь. Не сразу она занялась после зимнего застоя, но потом разбушевалась как следует.
– Гнезда у тебя не было в дымоходе? – спросил Василий.
– Теперь нет, я решетку поставил. А как приехал, в первый год, было. И у тебя тоже?
– И у меня было.
Скоро изба проветрилась, запахло смолистым деревом. Они сидели на лавке у распахнутого окна. Василий нарезал хлеб, Николай мыл посуду.
– Все хорошо, – говорил он, – но иногда так грустно бывает вдруг, выть хочется. Понимаешь?
– Да, – согласился Василий.
Пришли Петр с Павлом с полными ведрами. Уже смеркалось.
– Время-то как быстро скачет, – удивлению Павла не было предела. – А я-то собирался еще к реке сходить. Но сил уже нету, нету. Вот прошел в последний раз до колодца, а обратно и ноги не идут. И от воздуха опьянел. Так со мной только в горах было.
– Вы все себя не узнаете дня через два, – пообе-шал Николай, – такими здоровяками сделаетесь от воздуха здешнего, да вот я еще молока парного принесу… Но пока не стемнело, давайте к ночи приготовимся. Кто хочет в избе, места хватит всем, а я так на сеновале. Натаскаю сейчас тюфяков, тепло будет и душисто на сене.
Его стали отговаривать. Ясно было, что остальные хотели остаться в тепле. Николай предложил:
– Может, ты, Василий, рискнешь?
– Не рискну. И тебе не советую.
– Тогда выбирайте места по вкусу. Кровать, сундук да лавка.
Решили тянуть спички, каждый хотел испытать свою судьбу, потому что было совершенно все равно, где спать, лишь бы спать здесь, в тепле. И выпало – Павлу на кровати, Петру на сундуке, а Василию на лавке. Как в сказке, все сходилось.
Посмеялись такому раскладу, потому что в приметы не верили, а верили в удачу.
Уже в печи кипел кулеш, уже Павел ставил на стол самовар. И вот наконец все было готово – стол накрыт.
– Ну что же, – сказал Николай, – начнем нашу холостяцкую жизнь.
– Разрешите, – Павел встал, – я сегодня буду дежурным, разливающим, ибо нахожусь ближе других к самовару.
Все улыбнулись ему.
Павел передал каждому по ломтю хлеба, наполнил деревянные миски кулешом из тушенки и перловой крупы. Еда немного пригорела в черном от копоти чугуне, но запах очага и острая приправа из перца, мяты и барбариса прекрасно подействовали. Павел так бережно и со знанием дела орудовал черпаком, чуть согнув его, чтобы было удобнее наливать, что, казалось, он всегда этим занимался.
Потом наполнил стаканы заваркой из чайника, с наслаждением глядя на его расколотый носик, залил его снова кипятком и поставил на самовар, накрыв бабой-грелкой. Вскрыл ножом банку с солеными огурцами и передал каждому по огурцу, после чего старательно наполнил стаканчики из своей походной фляжки, закутанной фетровым чехлом.
– Ну вот, кажется, все. Остальное берите сами – соль, масло, картошку… Скажу немного – давайте радоваться тому, что мы здесь, и всему, что мы увидим и с чем столкнемся, что мы в этом уголке земли русской, что мы здоровы, крепки. И пусть дружба и радость не покидают нас. Хочу сказать еще: мы благодарны Николаю, что он вывез нас сюда.
Все встали, выпили и принялись за дымящийся кулеш, поглядывая друг на друга.
Мерно тикали заведенные часы-ходики с кукушкой. Потрескивало в печи, мерцание огня отражалось на стенах, потолке, на почерневшем от времени гладком дереве, не закрытом ни обоями, ни штукатуркой.
Невзначай вздохнул Павел, потом Петр, улыбнулся Василий и зевнул, и Николай хмыкнул и протер глаза рукой. Но поскольку был хозяином дома и потому, что менее других устал от впечатлений, стал было рассказывать о хитром и умелом Акиме-Иоакиме, своем друге деревенском, который возьмет все теперь в свои руки, все руководство деятельностью. О Зинаиде – маковом цвете, что прискачет на лошади…
Павел поддержал беседу, вспомнил любимого своего писателя Карамзина, его восхитительное начало «Бедной Лизы» – описание Москвы с холмов Симонова монастыря (повесть эту он перечитывал перед отъездом вслух своей взрослой дочери, а она плакала, потому что не сложилась ее жизнь с мужем).
Петр загрустил, представив свою молодую жену и своего сына. Василий хотел было что-то сказать, заметив грусть в глазах Петра, но тихо поднялся, проговорив, что пойдет подышит, а то как бы не угореть от первой топки. За ним потянулись остальные. Ночь стояла тихая, звездная, запахи весны волнами накатывались из необозримого пространства, омытая дождем земля дышала покоем. Далеко внизу за рекой, где-то в чащобе лесов блестели огни далеких селений.
Когда возвратились в теплоту дома, нашли живые запахи: они вернулись в дом, где уже начали жить.
Николай еще раз позвал к себе на сеновал и пошел, пожелав всем спокойной ночи. Разбрелись по своим местам. Василий устроил себе на лавке лежанку из тюфяка, набитого сеном, взбил подушку, пристроил на столе лампу и, раздевшись, забрался под ватное одеяло. Его дорожная тетрадь и карандаш были под боком.
«Двойной смысл во всем, – писал Василий, – предметах, деревьях, людях. Женщина, мужчина, деревья, вода, огонь… Каждый человек, животное, дерево и каждое слово заключают в себе двойственность. Волшебство и реальность…»
«Подъем тяжел, – было в следующей записи, – но прекрасен, как и отъезд из Москвы. Местность понравилась. Пришлась по душе. Как будто я уже здесь бывал. Кажется, мы подружились с П. Барин. Хорош в проявлении чувств. Дом понравился. Надо бы присмотреть…» – так и заснул с тетрадью в руке глубочайшим сном.
Проснулся Василий через час. В избе темно, тепло, жаром тянуло от печи. Поднялся, сунул ноги в сапоги, приоткрыл окно. Проверил заслонку в печи. Петр сопел тихо и мирно, удобно устроившись на перине. Павел что-то бормотал. Василий осторожно коснулся его вытянутой рукой и положил ее поверх одеяла. Потом надел телогрейку, вышел в сени и по лесенке стал пробираться к Николаю.
– Не спится? – спросил Николай, отрываясь от книги.
– Заснул да проснулся, – Василий опустился в сухое сено. – Там жарко, а тут у тебя действительно привольно. Звуки слышны.
– В деревне еще не все спят. Может быть, выйдем? Сходим к Акиму-Иоакиму, он будет рад, ведь знает, что приехал. Я к нему обычно всегда захожу в тот же вечер.
– Пройтись не мешает…
– Он, я тебе скажу, чудной старик, – рассказывал Николай. – Да это и понятно, скажешь ты, с какой бы стати дружил с ним и вспоминал о нем… – Николай тихо засмеялся. – Он, конечно, личность не героическая, но память у него сказочная и руки золотые… Он – задира, поэтому его и побаиваются, как бы чего-нибудь не сболтнул лишнего, как бы не столкнул кого-нибудь друг с другом. Ты, может, скажешь: вот снова старики да старики…
– Нет, не скажу. А думаю даже, что пока это поколение еще не совсем ушло, его надо как следует рассмотреть и прислушаться к нему. Запомнить…
– Вот именно. Есть у меня еще один друг – Алексей Федорович, местный лесник… Но только одно спасение с ним в лес уйти, тогда с ним здорово. И собаки его лайки, сроду таких собак не видел, хороши собаки… Аким-Иоаким же хитер, коварен то есть, но открыт нараспашку. Его деревенская хитрость выработалась за многие годы. Он теперь один живет, дети разбежались – кто на лесоразработки, кто в город. Но к огороду приезжают, помогают ему. Да и без огорода наведываются, – Николай махнул рукой. – Коварство его настолько простодушно и так на поверхности, что провести его ничего не стоит… Чем и пользуются. Да что я тебе все объясняю, у тебя там вряд ли что другое… Все хотел спросить, не надоело тебе, писателю, ворошить все это – скудость, лень и вот такую «хитрость», а? Что же получается? Выходит, если криво посмотреть, со стороны – изжил себя человек, несет его куда-то в другие пространства… Возьми, к примеру, себя. Во что превратился? В какого-то странника, эколога культуры. – Говоря так, Николай улыбался.
– Действует деревенский воздух на сеновале! – улыбался в блаженстве и Василий. – Пошли-ка скорей, развеем, передадим свой заряд Иоакиму. – Неожиданно серьезно добавил: – Знаешь, какое я слово хитрое нашел – «заповедник». Нравится? Место духовной оседлости…
– Пожалуй, смысл есть, – согласился Николай, уже поднимаясь. – Собирайся. На рыбалку-то все равно завтра не пойдем, рано вставать не станем.
– Какая теперь рыбалка…
Все спали в деревне, когда они вышли на улицу, но в одном доме горел свет, и очень ярко, – в доме Акима-Иоакима. Настольная лампа под металлическим колпаком, какую обычно встретишь в конторах, стояла на подоконнике и освещала не саму комнату, а часть улицы. Ее специально так поставили, чтобы видели: здесь не спят, кого-то ждут… Они постучали, дверь оказалась незапертой. Вся изба была в деревянных перегородках, а посреди белела большая печь. Василий предполагал, что хозяин сейчас спустится к ним с печи, вперед валенками, но голос громкий на их шаги донесся из глубины:
– Кто там, не ты ли, Николай?
– Да, – откликнулся Николай, – это я со своим приятелем. Пришел тебя навестить, сказать, что приехал. Хоть поздно, а все же, думаю, зайду.
– А я не сплю, жду тебя. Мысли ворочаются… Я слышал, что ты прибыл со своими друзьями. Думал, уж не зайдешь. А потом так решил: нет, зайдет, – голос старика слегка дрожал, и этого нельзя было не заметить. Василий с Николаем переглянулись.
– Ну, думаю, прокручусь, а уж с утра к тебе отправлюсь. Соскучился, что говорить. Зима-то у нас тяжела была. Но, смотри, выжили некоторые… – пошутил старик.
Пахло травами, может быть, старым, но чистым запахом. Старик был рыбак, и вода и ветер, наверное, приносили в его дом запах простора. Бревна стен были могучи, даже удивительно, что росли такие сосны, висела карта Советского Союза, а также портрет самого старика, писанный Николаем, как сразу отметил Василий. На красном фоне – лицо старика цвета предрассветного, белая рубаха. Картина, кажется, не была окончена, виделось в ней что-то незавершенное. В углу, рядом с киотом, были фотографии – и пожелтевшие, и совсем новые. Старинные часы французской работы отмеряли русское время. И швейная машина «Зингер» соседствовала с этими часами.
Николай сразу прошел к кровати старика, Василий чуть задержался.
– Я с зимы все дожидался тебя. Вытрусил, проветрил, обиходил в твоем доме, – рассказывал старик, – чтобы не душно было. Ну что же, рад тебе, – сказал старик и, вздохнув, спросил: – Кто же с тобой?
– Василий, мой друг, – сказал Николай и присел к старику на кровать.
Василий рассматривал фотографии.
– Постарел ты за зиму, Аким-Иоаким…
– Есть немного. Чуть было богу душу не отдал, но обошлось. Теперь жить буду еще. Василий, и ты присаживайся, дай на тебя посмотреть. А хочешь, так достань нам из шкафчика, что в кухонном притворе, там есть что.
Василий подошел к кухонному простенку, открыл резные дверцы шкафа старинной деревенской работы. На большом подносе стояли штоф зеленого стекла и несколько стаканчиков. А еще мед, немного вяленой рыбы, кусок сала, хлеб… К горлу подступило у Василия. Он представил, как старик лежал и ждал, когда придет Николай. Василий взял поднос и перенес его к изголовью кровати.
– Ну вот и хорошо управился, – сказал старик, подмигивая ему. – А рыба в этом году плохо шла… Правда, попробовать и теперь можно…
– Да будет тебе, Аким-Иоаким! Мы, конечное дело, «поботаем», наделаем шума, но я вот приехал, огляделся, зашел к тебе, и хорошо мне.
– Баньку истопим, попаритесь всласть…
– А вот это обязательно, непременно. Как она у тебя, существует еще?
– Славно мы с тобой тогда поработали, хоть всю деревню заводи, пару хватит. Угощайтесь, ребятки. А мне на донышке, я теперь слаб.
Старик говорил, что вскоре уже должны прибыть и сыновья, что время самое заниматься огородничеством.
Он рассказывал о новостях деревенских, об умерших, родившихся. Что оползнем подточило овраг и снесло несколько бань, его чудом сохранилась. И стоит теперь одна-одинешенька в старом исконном ряду под липами, новый же ряд устроился по другую сторону оврага и далеко от пруда, но и ряд-то теперь невелик – три бани… Узнав, что у Василия дом в деревне по ту сторону гряды, увала, старик вспомнил, как в юности прошел туда пешком, на Макарьевскую ярмарку. Там, неподалеку от Макарьева, где жили его дальние родичи, в деревне Никола на Взгорье нашел себе Анну, жену свою, которая теперь уже третье лето как померла, оставив его одного…
Старик смотрел на них грустно-пронзительными глазами и улыбался доброй улыбкой.
Обратно Николай и Василий шли молча. Николай принес свою постель с сеновала и устроился рядом с Василием на лавках у приоткрытого окна, вместе со всеми.
Василий сидел под солнцем на лавочке у дома, уже поработав лопатой. Он покуривал самокрутку махорочную, пот стекал по лицу. Подумал, что рука, которая теперь держала карандаш и дневник, приобретает к вечеру мозоль. И вовсе не от писания, а от трудов праведных. Перед ним на огороде мелькал Николай. Одна грядка была уже вскопана, перелопачена их стараниями. И Николай на другом конце огорода, у соседнего пустого дома, перебирал, нарезал картошку для посадки. Василий записал: «Вспомнил юность. Сибирское голодное существование. Благолепие утреннего часа. Пока Николай топил печь, а братья собирали снаряжение для рыбной ловли, сходил к соседке (обаяние и предупредительность) договориться о молоке. Получил больше – сметану и мед. Благодарил, балагурил и обещал не остаться в долгу. Предложил свои услуги и помощь в огороде. Женщина опрятная, душевная. Две девочки – не робкого десятка. Отец сбежал в город. Якобы на заработки. Но кто теперь этому поверит. Хотя она его ждет. Несправедливость судьбы (историю записать потом). Пили молоко. С большим удовольствием беседовали, наблюдая друг за другом. Были внимательны. Посмотрим, что будет вечером. Уже полдень, а нас еще никто не посетил. Конечно, видели, как братья пошли на рыбную ловлю, и, наверное, подумали, что у нас есть дело. Как не быть!»
В это самое время послышались стук телеги, ржание лошади и крик женщины – будто неслась нечистая сила на своем помеле.
