Текст книги "Отчий дом"
Автор книги: Владимир Аниканов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)
– Слышишь, – Николай поднялся от своих грядок, – Зинаида скачет. Хочет первой быть. Но что-то она запоздала. Ей бы полагалось к завтраку нагрянуть… Может, что случилось? Необыкновенное. Или наша Зинаида с очередной драки с мужем… Ну, держись! – и тут же замолчал, прикусил, что называется, удила, потому что в это мгновение Зинаида осаживала лошадь у забора. Отряхнулась, подняла голову:
– А вот и я, мальчики! Да у вас тут, смотрю, работа вовсю кипит. Однако вашу грядку вроде занесло, завело, как головку подсолнуха. Или вы, может, нарочно хотели? Покрасивше?!
– Да, – Николай улыбался во весь рот. – Именно нарочно. И покрасивше…
– А я как сказала? Не так, что ли? Может, у меня глаз кривой?
– Вот именно, – сказал Николай. – А как же иначе!
– А где же мой ненаглядный Евгений? – спросила Зинаида, подсаживаясь к Василию.
Николай отошел в сторону и с удивлением увидел кривизну грядки.
– Неужто рыбачить отправился? И меня не дождался! Вы, думаю, знаете, как меня зовут? – обратилась она к Василию, – Зинаидой, а вас я не знаю, хотя и могу догадаться.
Василий улыбался.
– Евгений, наверное, прибудет через неделю, я так думаю, его дела задержали… Он о вас многое рассказывал, я помню, говорил, что вы его опора. И вот теперь вижу, он совершенно прав.
– Ну уж вы скажете! – она сделала хитрое лицо, но улыбка при этом не могла совсем сойти с него. – Николай, миленький, да иди же ты сюда поскорей! Этот твой друг, он меня погубит… Как же получается, нет моего ненаглядного Евгения? А я-то надеялась…
– Будет твой Евгений, прилетит, недолго удержится в Москве. Ради одного любопытства и то приедет. Ты бы хоть письма почаще писала… Или, я думаю, не совсем ты готова к его приезду… Потому и сегодня запоздала… Догадываюсь, ничего и не сделано, что было обещано, – говорил Николай, подходя к Зинаиде. – Ну, расцелуемся, Матрена Патрикеевна!
– Да меня не так же звать, – смеялась Зинаида, увертываясь.
– Ну хорошо, Алиса Тимофеевна, – говорил Николай, пристраиваясь с другого боку и счищая с рук землю. – Как же ты могла все успеть?..
– Опять! Да что ты испытуешь меня!
– Дом-то хотя бы стоит?
– Куда ему деться!
– Вот и славно. Остальное приложится. Пристроим, надстроим, огородим… Мы как будто хотели Евгению забор поставить, если ты помнишь?..
– И помню, и знаю, и все уже приготовлено… Кстати, когда вы к нам думаете нагостить?
– Не знаю, – ответил Николай, – может, завтра. Когда пригласишь. Нам бы гряды вскопать да картошку посадить. Еще я рассады привез – салат, редиска, цветы… Двор прибрать не мешает. Кусты, смотри-ка, разрослись – малина, крыжовник, смородина…
– Хозяин, хозяин, – говорила Зинаида, мотая головой. – А вы, Василий, что же не поспеваете, домиком не обзаводитесь? Вот приедете в нашу деревеньку, я вам один дом покажу, загляденье, не хуже, чем у Евгения. У нас-то получше, чем здесь. И река рядом. Отсюда-то пока до нее доберешься, до нашей красавицы!
– Надо будет подумать, – Василий с интересом поглядывал на Николая.
– Перемаргиваетесь, мужики? А нет бы гостью в дом пригласить…
– Еще не пора, – засмеялся Николай. – Еще и полдня нет…
– Как это так нет!
– Говорю, не время. И можешь обижаться, сколь хочешь, а я знаю, что и у тебя дела, и нам не время прохлаждаться. А то сами же потом скажете, что это Николай посреди лета вздумал огород распахивать… Как твой Сергей Александрович?
– Да пусто бы ему было, серому. Все-то ему не так, всем-то недоволен…
– А ведь живете вместе, никуда друг от друга не деваетесь. Хотя и детей у вас нет. Но это я лишнее…
– Ясное дело, лишнее… Заладил свое. Наше это дело, понял, и не суйся, не перешептывайся… Так хотим, так и живем. У тебя-то есть дети? То-то, сразу уставился. Ну ладно, не в духе я сегодня, сердитая, не с той ноги встала… Вот, мчалась на этом мерине, хотела вам помочь, развеселить. А теперь… Поеду со своими делами управляться. Но уж после, под вечер – на обратной-то дороге, – ждите, угощайте, приголубливайте… Аким-Иоаким-то еще не объявлялся? Все выжидает… Или вы уже пошептались вчера?.. Ох, не люблю его хитрости… И что только ты в нем отыскал, в пустомеле!
– Ну, я бы так не сказал, – откликнулся Василий и тут же пожалел, что не смог сдержаться.
– Ага, и ты туда же!
– Да она так не думает, это у нее ревность к Иоакиму, – пояснил Николай.
– Ты мне зубы не заговаривай. И имя-то какое выдумал ему, надо же! Вернее-то – Шум Иванович.
Так получается, что уже была у вас встреча. И много же он успел наговорить?
– Много, – улыбался Николай.
– А ты, Василий, не иди на поводу у этого чудовища, – засмеялась и Зинаида. – Ты мужик простой, бесхитростный, не то что те гуси… Я уж видела, как они с удочками-то своими, такие чопорные путешественники шли киселя хлебать. Годков-то на десять старше вас будут приятели?
– Родственники, – сказал Николай. – Нашли друг друга в море житейском.
– Ах вот оно что! Тем более приду. Порасспрошу, расшевелю вас всех… Думаю, что не одна я буду гостьей у вас. Ну хватит, побежала, огородничайте. – И Зинаиду, как ветром сдуло, она уже была на своей бричке, взмахивала кнутом и кричала: – Председатель тебе привет шлет! Перетянул ты все же и его на свою сторону! Вечером свидимся, я все расскажу. Мне твой Василий понравился, – она стояла в телеге во весь свой огромный рост. – Бывайте, землепашцы! – и стегнула кнутовищем по воздуху.
Повозка загромыхала пустыми бидонами, а Зинаида запела что-то похожее по ладу на частушку.
И тут из-за сарая, с противоположной стороны усадьбы, где по кромке огородов пролегала тропка, ведущая в магазин и село, вынырнул Аким-Иоаким. Или это получилось случайно, или он дожидался, покуривая, когда скроется Зинаида. Однако ясно было, что он ее заметил и слышал ее крик. Шел не торопясь, качая головой, как будто говорил сам с собой. И как бы продолжая вчерашний разговор с Николаем и Василием, – они стояли у вспаханной грядки и ждали его приближения, – сказал:
– Ну что же, подсобить вам? Давайте развернем работу…
И так они больше ничего пока не говорили, не обсуждали. Николай взялся перекапывать следующую грядку, заранее отметив ее колышками и натянув веревку. А Василий с Акимом-Иоакимом принялись сажать картошку. Василий выгребал лопатой лунку, Аким-Иоаким кидал из ведра нарезанные на глазки картофелины, и они точно попадали глазком кверху. Земля снова обрушивалась, чтобы там, в темноте, дать картофелинам погибнуть и родиться новыми всходами. Она дышала и как будто даже охала, ей, видимо, нравилось усердие этих людей, склоненных к ней. Пот прошибал их под ясным весенним небом.
– Тут когда-то жил добрый хозяин, – говорил Иоаким, наблюдая, как Николай докапывает грядку. – И семья у него была большая, и дом в достатке. Тогда у нас артель только появилась, я еще молод был. Дружно мы работали… Второй-то дом, что теперь ощетинившись стоит, – это одна усадьба была. Потом старший сын выделился… Ну а после все полетело, покатилось… Войны, раздоры, перемещение во времени и пространстве… Край наш забросили, забыли о нем на время. Оставили как бы под паром. И разбрелись все по белу свету – в города да на стройки. Тут только те и остались, кто никак не мог сдвинуться с места. Или не хотел. Не мог оторваться от земли, так, что ли… Ты, я думаю, и сам знаешь побольше. Мне оправдаться перед тобой хочется, чувством своим поделиться: забыли мы о своей земле… В тех местах, где уединение твое деревенское, за увалом, – там ведь такая же летопись, не одинокие мы… Как будто нам надо было, вроде этих картофелин, погибнуть, чтобы потом возродиться… Места тупиковые – ни дорог, ни подъездов. Одни лишь реки. Реки и леса.
Старик присел на корточки, захватил ладонью горсть земли и стал ее перебирать, ссыпал с ладони на ладонь. Заметив, что Николай увлекся и вовсю, насколько есть упор его силе, поднимает землю, как будто он ее всю хотел поднять, старик сказал:
– Николай, ты так-то глубоко не забирай. Под нашим северным небом когда еще росток пробьется, ему не успеть, да и земля там, поглубже, не та. Эту ведь натаскали, что сверху – образовалась она таким слоем малым… – И уже тихо, обращаясь к Василию: – Вот старуха, она меня, пожалуй, годками постарше, Матрена, что дом Николаю продала, теперь в городе, у дочек своих, а муж ее в войну погиб. Она часто домой-то наведывается, скучает… Бродим мы с ней по взгорью, разговариваем, а то и молчим, вспоминая былое и недавнее… Она, видишь ли, Василий, тогда настояла на собрании, чтобы Николаю-то дом продали. Откуда и силы взялись, всех-то на свою сторону перетянула, сговорила, и председатель сколько упорствовал, а все же и он согласился и даже выгоду для колхоза нашел в этом поселении Николая… Нашел выгоду в художестве его. Ну вот, еще чуточку, и грядки наши прибраны будут, можно и за зелень приниматься. Только навряд ли рыболовы ваши что поймают, хотя, кто знает, бывает и удача. Так чем же это Матрена всех расшевелила, удивила и воодушевила? А вот чем. Она говорила: вот вы там утверждаете, мол, для чего здесь чужой, на нашу жизнь смотреть?.. Не наш, не местный. Не из нашей земли рожденный… Все равно на снос пойдем да травой зарастем… А ведь человек этот – художник. Это Матрена так говорила. Он нашу местность в своих картинах запечатлит, запомнит, и станем мы обретаться в истории. Конечно, может, такое и не случится, совсем то есть. Это он нам знак, говорила она, и тут надо не раздумывать, а ухватиться за него и не отпускать, ибо он для нас может быть единственным выходом, единственной возможностью сохраниться. И не только сохраниться и уцелеть, но и воспрянуть, как из пламени, подобно фениксу… Конечно, Матрена красиво умеет говорить, словами она всегда кого хочешь привораживает. Но дело пошло, все правление проголосовало. Существо поняли, то, о чем она думала и о чем все когда-нибудь да задумывались… И еще Матрена говорила о надежде: нельзя терять ее, даже когда она отворачивается от человека, даже когда ее и не сыщешь, забывать о ней не следует все равно. Вы посмотрите, убеждала она, – художник приехал из столицы, из самого лучшего города, и увидел красоту наших мест, ту, что когда-то нашли, откопали, обрели наши деды… И этот художник увидел, в нас самих что-то такое заметил, о чем мы и сами, может быть, забыли. Что-то такое важное, главное. Он, может быть, увидел, что это пробуждение…
Старик замолчал, смотрел куда-то вдаль, выпрямившись, потом взглянул Василию в глаза:
– Все меньше и меньше людей от земли рождаются… Смотри-ка, Николай и дело закончил, только что-то смотрит недовольно, не доволен моим разговором… А что тут поделаешь… Конечно, может, я и не далеко ушел…
Павел сидел на пне и смотрел на реку, где были расставлены удочки, а Петр разжигал костер. В ивняке, где они находились, только что – дня два-три назад – бурлила своим половодьем, стояла река. Костер разгорался нехотя, как Петр ни старался, а ведь умел разжигать костры. Сушняк он принес издалека, наломал соснового хвороста и слышал, что где-то скулит собака. Он видел, что собак в деревне нету, и он стал прикидывать, откуда бы этой взяться. Он хотел, чтобы костер поскорее разгорелся не потому, что ему непременно надо было увидеть языки пламени, и не для того, чтобы удивить брата. Он любил как раз не это состояние костра, а то, когда соберутся угли и можно будет что-нибудь подогреть, или поджарить, или провести в тепле целую ночь.
Павел обернулся к нему и сказал, что, видимо, рыба уже больше клевать не будет. Несколько ершей, что им достались, спокойно уместились бы в котелке Павла и их хватило бы или для кошки, или для аквариума. Но, кажется, тут была другая охота, тут была другая игра, и тут была совсем другая жизнь, отличная от таких понятий, как, скажем, промысел или браконьерство. Братья, при всем том, что они были довольны и природой, и тем, что оказалось здесь и неожиданно рядом, никак не могли еще осмыслить ту радость, о которой они мечтали, когда узнали, что оба живы, что существуют. Им было хорошо вместе, и то, о чем они мечтали, когда ждали друг друга и когда собирались ехать сюда, все это уже было позади. Они сполна получили от этого ожидания и от тех воспоминаний, которые появились у каждого. Но теперь им все еще казалось, что должно появиться уже сверх отпущенного. Им было хорошо, до боли хорошо, они еще не могли поверить, что все это происходит с ними, что это они – брат собратом – сидят на песке, где только что отошла от своего весеннего буйства река…
– Где-то тут бродит собака, – сказал Петр, подходя к Павлу. У того были закрыты глаза, и он что-то шептал, шевелил губами. – О чем-то думаешь? – Петру хотелось и это знать.
– Нет, Петя, ни о чем не думаю. За многие, может быть, годы. Вот сижу спокойно у реки, слышу ее журчание, как ветерок играет, и ни о чем не думаю, слушаю, как природа живет.
– Ходил сейчас за хворостом, набрел на избушку.
Так близко от воды, на холме в соснах, и окна заколочены… Надо бы у Николая спросить.
Павел сидел без движения, только открыл глаза, как будто и не слышал брата. Петр поправил еще костер, расстелил брезентовый плащ на песке и лёг навзничь, лицом к солнцу. Так они молчали некоторое время. Тишина кругом была разлита, только река журчала, птицы пели, шелестела трава, первые бабочки летали, опускаясь на желтые цветы, и пыльца сыпалась на траву, и трава клонилась к земле.
– Люблю песчаный косогор, перед избушкой две рябины, калитку, сломанный забор… – тихо прошептал Петр. И это неожиданно ясно и звонко разнеслось по реке.
– Ты очень хорошо декламируешь, – сказал Павел, – и там, на пароходе, пел от души, во весь голос.
– Признателен, когда меня слушают. Все готов сделать, чтобы людям было хорошо, чтобы у них чувства пробуждались, не дремали. А как там, в Европе?..
– Я теперь долго никуда не поеду. Так решил. Мне заново надо понять страну, гражданином которой я являюсь. Может, это звучит здесь несколько высокопарно, но дело, Петр, очень серьезное. Я могу там работать, когда у меня почва, опора в душе. Да и в семье, как ты знаешь, у меня не все ладно.
– Но твоя дочь, кажется, успокоилась, приняла какое-то решение…
– Может, мне надо было взять ее сюда, не знаю, ничего не успокоилась. Она сошлась с парнем, я принял это как должное, пошел на поводу у настроения, времени. И сделал ошибку, которой делать было нельзя. Она-то от меня ждала взглядов моего поколения, чтобы от них оттолкнуться, принять свое решение, а я оказался как бы вроде того безответственного мальчишки… Я давал им деньги, не спрашивал, для чего они им. Отправлял их туда, куда они хотели. Устроил его на работу, которая казалась ему привлекательной и престижной. Бродил по городам Европы и думал, что бы им такое привезти, чтобы порадовать их… И все это – вместо того чтобы сопротивляться их мимолетным увлечениям, вместо того чтобы держать их в строгости, натягивая тетиву до предела, но думая и о том, чтобы эта тетива не оборвалась, чтобы она была в меру натянута, чтобы можно было пустить стрелу. Надо было им предоставить то действие, которое формирует характер, закаляет волю, позволяет делать ошибки, радоваться успехам, оказываться в отчаянии… То есть жить. Парень воспитывался теткой в провинциальном городе, и жалость моя к нему переросла в преступление… Теперь они расстались. Нет, расстались уже давно, когда у него появились интрижки, безответственность и когда она тоже попыталась пойти по такому же пути… Вот тогда я очнулся… Я приезжал в Москву, и для меня это было праздником. Мне казалось, что все должны быть радостны и счастливы…
– А твоя жена?
– С моей женой худо… Она оказалась и без меня, и без дочери. Но я надеюсь…
– Моя жена просто отдала мне сына, а сама стала порхать…
– Тебе в каком-то смысле повезло – она оставила сына. Он все же был с тобой.
– Я вел плохую жизнь, пока не нашел Елену и пока она не взяла нас с сыном в свою семью.
– Но и у нее, – сам говорил – не очень удачно в прошлом складывалась жизнь…
– Там был дед, ее отец, со своими строгими понятиями, строго регламентированными правилами, распорядком жизни… Я попал в налаженную стезю, которую можно изменять, корректировать, чуть отходить в сторону, но которая сама по себе, в своей основе была незыблема, имела ценность и знание не одного какого-нибудь человека, а традиций целого поколения, и имела преемственность… Ты мне рассказывал много интересного, значительного из твоего существования и того, что тебя окружало. Но я заметил, что у тебя не было друзей. Были приятели, знакомые, люди долга, с которыми ты вместе двигался по жизни – во времени, в удачах, сомнениях, падениях, взлетах… Но у тебя не было друзей, не было тех отношений, которые сложились, например, у Василия с Николаем.
– Ты это заметил потому, что с тобой произошло то же самое.
– Ну хорошо, теперь не хочешь отвечать или не можешь… Я не задаю тебе вопрос, я говорю так потому, что это приходит мне в голову, потому что я сам хочу понять, почему мы так ухватились за предложение Николая и поехали с ними… Мы хотим понять и что-то взять у них, у Василия с Николаем?
– Ты хочешь признаний. И я тоже жду от тебя многого, постарайся выдержать… Мы приобрели то, на что уже не надеялись…
В кустарнике послышались шорохи. Потом появилась собака, это была лайка чистокровной породы. Она стороной, вдоль кустов приближалась к воде и легла неподалеку от того места, где у костра братья устроили привал.
«День удался на славу, – писал в своей тетради Василий. – Необыкновенное тепло для этого времени года. Ни дуновения ветерка. Впадаю в подражание описаниям деревенского старожила, дяди Тимоши. Братья пришли необыкновенно веселые. Что ни скажешь им – смеются. Рыбалкой были довольны, хотя ничего не принесли. Говорят, раздали по дворам кошкам. У кого это они молоко пили, братья? Были в восторге от нашей работы. Полезли в разрушенный дом. В поисках народной старины. Нашли кусок прялки, деталь станка ткацкого. Один лапоть. Несколько порванных книг по математике, школьную программу. Все, что сохранилось. Петр вывихнул себе ногу. Не совсем кстати. Придется заняться лечением. Братья пришли поздно. Может, это и оправдание. Пошел на прогулку. Дорога сказочная. Полем. Потом овраг, лог, поросший деревьями. Ручей, папоротники. Березки. Сосны. Прохлада. Невероятное умиротворение. Некоторое время сидел на пеньке и размышлял о радостях жизни. Никуда дальше идти не хотелось. Так бы и просидел до сумерек. Обратно шел и пел. Гонялся за птицами. Не заметил, как прошел овраг. У фермы, при виде молодых бычков, взял себя в руки. Попался родник, испил живой воды. Когда появился во дворе Николая, с удивлением узнал, что вернулся необыкновенно быстро. В глазах друга ласковая улыбка, предвещающая издевательский разнос.
На протяжении дня приходили многие поселяне: поздравить с приездом, послушать о столичной жизни, предложить свои услуги, получить то, что просили привезти из Москвы. Запомнилось: у многих черные глаза, белизна кожи и певучий говор. Но несколько отличался от крестьян, которые живут там, где мой дом. У них гласные протяжней.
Приходил Иван Иванович из „Рыбнадзора“, приглашал в гости. Николай привез его жене „мануфактуру“, трикотажные ночные рубашки. Самому – лезвия для бритья, кое-какие детали для мотоцикла и прочие мужские забавы. Человек симпатичный, небольшого росточка и, кажется, обладает невероятной силой. Дым пускает колечками. Каким-то чудом тут же вылечил ногу Петра, вправил ее. Неразговорчив. Когда смеется, показывает крупные нижние зубы.
Иоаким пробыл почти весь день. Ушел только под вечер, когда появились братья. Сказал, что у него дела и к тому же надо вычистить баню. Но, думаю, не хотел встречи с Зинаидой.
Приходил мальчик, сын нашей соседки. Лет двенадцати. Принес молока, творога и яиц. Передал приглашение матери – вечером смотреть телевизор. Вот такие дела.
Братья пришли с собакой. Необыкновенной красоты лайка. Рыже-красная. Кобель, двухлетка, удивительно сообразительный. Почему-то никуда не ушел, а лёг у порога, как будто или часто здесь находился, или кого-то ждал. Николай отметил, что это собака Алексея Федоровича, лесника, и что в деревне собак не держат. Только у него и есть две лайки.
Вскоре появился и Алексей Федорович. С другой собакой. Сам рыжий, и собаки его рыжие. Весельчак. Как дитя. Все говорил о своей матери. Он живет в другой деревне, там, где Зинаида, а мать его здесь, со своим младшим сыном. Говорил о превратностях жизни. Во всем видит смысл. Дошел до Берлина. В Австрии чуть было не женился, так он говорит. Часто ночует в лесу. И летом и зимой. Нашли общий язык с Павлом. Шушукались и куда-то ходили. Вернулись с рыбным пирогом. Так что можно считать, что рыбалка удалась. Может быть, завидую. Хотел бы вести такую жизнь, какую ведет Алексей Федорович. Кажется, поздно. Но, вероятно, ничего поздно не бывает. Главное – каков человек, каковы его стремления и воля. А также свободен он выстроить свою жизнь так, как он сам того хочет.
Снова явилась Зинаида и все перевернула. Куда только девалась прыть Алексея Федоровича. То есть в том смысле – каков актер! Вдруг переменился. Сделался эдаким тихоней. В чем ему, правда, хорошо подыгрывал Павел. Но Зинаида разошлась вволю. Заигрывала со всеми тремя, обещала вскружить голову Павлу. Петр, в свою очередь, пытался играть. У него по сценарию примерно та же роль. Хорош он будет в роли художника, решившего поселиться в деревне! Только работы предстоит много. И мне придется несколько переписать сцены, где он появляется. Сделанный монолог никуда не годится. Театральщина…
Господи, как же образовать, воспитать женщину, которая задавала бы глупые вопросы, на которые не надо отвечать? Чтобы делать ей всяческое приятное и получать от этого наслаждение? И чтобы она весела была и выступала будто пава?.. Отвлекся в мечтаниях, а мои дети растут, и им нужна моя помощь. И опять отвлекся, хотя намеревался записать этот вечер. Потому что говорили как раз о течении времени, о том, что жизнь человеческая бесценна, хотя на поверхности и кажется бессмысленной. Но теперь устал, в голове другие мысли. Лежу на сеновале, Николай остался в избе. Чувство локтя. Поезда в ночи… Белые пароходы… Сейчас почитаю Пушкина. Тут есть его сказки. „О мертвой царевне и семи богатырях“. Что же завтра?
Редактор Л. Костина
Художник В. Тё
Художественный редактор О. Червецова
Технический редактор В. Котова
Корректоры И. Крупина, И. Маргорина
ИБ № 3582
Сдано в набор 01.12.87. Подписано к печати 25.02.88. А10027. Формат 84x108 1/32. Гарнитура литер. Печать высокая. Бумага тип. № 2. Усл. печ. л. 10,08. Усл. краск. – отт. 10, 08. Уч. – изд. л. 9,‘JG.
Тираж 50 000 экз. Заказ 731. Цена 90 коп.
Издательство "Современник" Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР
123007, Москва, Хорошевское шоссе, 62
Полиграфическое предприятие "Современник" Росполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли 445043, Тольятти, Южное шоссе, 30
