Текст книги "Отчий дом"
Автор книги: Владимир Аниканов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
– Подождите, я что-то ничего из вашего разговора не понимаю, кто все же едет? – спросил Василий. – И что же такое есть ваша поездка?
– Ты задаешь сразу слишком много вопросов, – сказал Николай. – Я еду немедленно, на чем угодно и как угодно, потому что я больше не могу, я переработал, мне нужна передышка… Хочу поработать руками, посадить картошку, то да сё… Ну и завезти красок, холстов… Вот я и рассчитывал на этого человека, которому, видите ли, дела мешают, вдруг он о них вспомнил! А о чем думал раньше, когда договаривались?
– Но я приеду потом, следом за вами, со всем скарбом, – обещал Евгений. – Мне-то самому не справиться с домом.
– Ну вот, еще одно дитя, – сказал Николай. – Хитер, хитер…
– Я-то пока в стороне. Ты на меня не кивай, – говорил Василий. – Я ничего не решил. Кто еще едет? Давайте уж все до конца.
Николай усмехнулся?
– Вот и скажу. Как один брат обрел другого.
– Так что же, Василий ничего не знает? – удивился Евгений. – А мы-то тут говорим, а мы-то тут раскручиваем…
– А все потому, что оторвался, оторвался наш Василий, редко показывается на людях, – упрекнул Николай.
– Нет, ты все же расскажи!..
– Моего свояка ты знаешь, мужа нашей Елены. Человек он известный, в театре играет, во многих телевизионных передачах участвует… Я хочу рассказать, собственно, о братьях. Жил Петр, жил, ни о чем таком и не подозревал. Жил, что называется, в искусстве, как серый волк, а тут вдруг раз – Елена, – и так это у них вдруг хорошо наладилось, по-семейному, да… А тут неожиданно брат появился. У него ведь никогошеньки на целом белом свете. И вдруг – брат. Двоюродный, конечно, по отцам братья. Они и сами еще не во всем разобрались…
– Как же это так? – спросил Василий. – Что это ты мне рассказываешь?
– Ты не сердись, не волнуйся, так оно и есть. Этот Павел, двоюродный-то брат, из дипломатической семьи, долгое время работал за границей по экономической или торговой части. Теперь приехал в Москву, по телевизору увидел брата, прочитал фамилию его в титрах. Как азарт, что ли, это, ну поначалу-то, или, может, уже сразу – тоска, предчувствие по родному, близкому… Вот они-то и собираются ехать со мной, провести вместе неделю, порыбачить. Не знаю уж, какая теперь рыбалка будет, со сроками-то мы опаздываем. Пока они отпуск вместе подгадывали, пока мы вот Евгения уламывали, время ушло, теперь и не знаю, что делать.
Василий гладил собаку, она вертелась возле ног его, но вдруг сорвалась и бросилась в коридор – там хлопнула дверь. Появилась Нина, и не одна, с ней пришли женщина и девочка лет шести.
– О, у нас гость, да какой! – заметила она Василия. – Ну так вот и я с гостьей, – говорила она, раздеваясь. – Была у мамы, ну, там все приветы передают, а Павел спрашивает, что с поездкой, что с транспортом… Ну вот, встретила Танечку. Она тоже, как и ты, Василий, куда-то пропадает, не показывается, говорит, гуляю с дочерью. Привела ее. Я сейчас вам поесть приготовлю, а то вижу, сидите как на вокзале…
Пока Таня рассказывала о чем-то своем, наболевшем, но прикрытом светским щебетаньем, Василий с девочкой рассматривали камни из коллекции Николая. Он ей объяснял названия, а она вспоминала, как этим летом с мамой в Крыму под Феодосией они нашли череп чайки. Их разговору мешала собака: пыталась играть с ними, пряталась под кровать, под кресла, тянула поводок и терзала мяч. Василия звали к столу, к общему разговору. Но ему было тягостно, хотелось уединиться. И он шепотом сказал Николаю, что хотел бы выйти на воздух, что, мол, и девочке не совсем хорошо присутствовать при разговорах взрослых, да и собаке надо погулять… Николай понимающе кивнул: конечно, пусть идет, а они тут о нем посудачат…
Василий, девочка и собака пришли на детскую площадку. Откуда-то появились мальчишки, пытались затеять игру с собакой, но Настя – так звали девочку – была строгая, взяла собаку на поводок, изображая и всем видом показывая, что это ее собака и что она не привыкла к чужим.
– А у тебя есть собака? – спросила она, когда мальчишки отстали.
– Была у меня собака, да она умерла, – говорил он, думая о своей жизни, о своих днях, прожитых в одиночестве, – они ведь недолго живут, Настенька, десять лет проскочило, я и не заметил.
– Это как будто я, – сказала девочка, – мне ведь тоже скоро столько станет. А папы у меня нет.
Василий знал об этом. Он помнил, как когда-то давным-давно, когда еще не было на свете Настеньки, провожал Татьяну домой из шумных гостей, именин, которые устраивала Елена, и хотел ее поцеловать, но вместо этого опустился на колено. Она засмущалась и убежала вверх по лестнице, он так и не сказал то, что хотел. И теперь он думал, что если бы тогда он сказал заветное и она бы что-то ответила, то их жизнь могла быть совсем другой.
Они с Настей бродили дворами, переходя из одного в другой арками. Между строениями, нагромождениями разных эпох вдруг попадался старинный особняк с колоннами, который соседствовал с ремонтной конторой, с вагончиками на колесах. Вставала громада доходного дома начала века в стиле модерн, скрывала небо, сдавливала пространство. Василий любил этот город, эти переулки, дворы, мешанину строений, где так явно одновременно соседствовали все времена этого тысячеликого города.
– Так у тебя что же, никого нет? Совсем никого? – спрашивала девочка.
– Как тебе сказать?.. – он смотрел на ее лицо, подмечая в нем черты Татьяны.
– Мы сейчас вернемся, – говорила она, – потому что я немного устала и мне есть захотелось. Ну и, конечно, мама сказала, чтобы мы недолго гуляли. Нам домой пора, там дедушка и бабушка, и мне спать рано ложиться, и еще разное… Мы все время ходим пешком. – Она как будто торопилась выговориться, прежде чем они вернутся. – Я тебе все это рассказываю, потому что ты мне очень понравился, и я хочу, чтобы ты проводил нас домой, зашел ко мне. Я тебе что-то покажу, сейчас не буду говорить что. Ты ведь пойдешь с нами, правда? Тебе не надо торопиться, тебя никто не ждет? У тебя ведь даже собаки нет… У меня тоже нет собаки, дедушка не разрешает, но у нас есть птички. Но это совсем другое, ты знаешь, я даже боюсь их… Пойдем скорей, а то мама, пожалуй, станет волноваться, нас так долго не было. Ты обязательно должен проводить нас, ты обязательно с нами должен пойти…
Она еще что-то говорила, но он изо всех сил пытался ее больше не слушать, только кивал головой и смотрел ей в глаза. Он не мог больше слышать всего этого, потому что у него сердце разрывалось, потому что он хотел заплакать вместе с ней, обнять ее, прижать к себе и больше не отпускать…
Когда они вернулись, в доме было шумно, весело, во всяком случае все смеялись и их не сразу заметили. Потом как-то все притихли. Татьяна сказала, что они уже долго засиделись, им пора собираться домой, им еще далеко идти. Она вдруг как-то взъерошилась, заполошилась. Василию сказали, что уже перезвонились с братьями, дело решено окончательно – завтра надо непременно ехать в деревню, и что без него поездка не состоится, и что он не имеет права подводить людей…
Он все слышал как бы издалека, понимая и чувствуя, что вот они, его друзья, его жизнь. Он как бы со стороны слышал, как течет его жизнь. Девочка сидела у него на коленях, и они вместе что-то ели, и улыбались, и смотрели друг на друга.
А потом Татьяна все же собралась уходить, девочка держалась за его куртку, не отпускала его:
– Он с нами пойдет, он мне обещал, ему тоже надо уходить, он нас должен проводить.
И Василий кивал и улыбался, прощался со всеми.
– Ну что же, – говорил Николай, – прощаюсь до завтра. Только ты не забудь – едем завтра. Или я тебе позвоню попозже, или ты сам, как придешь домой, в любое время, или приходи сразу, как соберешься. Я ведь все равно сегодня спать не лягу, не засну. Все буду перебирать да перекладывать, а уж в поезде и высплюсь. Ты же знаешь меня, я перед дорогой нервный… – И еще что-то говорил и все как-то косился на Татьяну, на девочку.
Они распрощались со всеми и вышли. Долгое время шли молча, то есть они, наверное, вспоминали об одном и том же. Пауза затягивалась. Правда, Настенька не умолкала, говорила о дороге, о попадающихся домах, предметах и людях и спрашивала, и так доверчиво она держалась за его руку, что он успокоился и подумал: все же он правильно сделал, что пошел с ними.
– Мы всегда так ходим, – говорила девочка, – мы теперь много гуляем, по скверам и садам, по галереям, где развешаны картины, и там смотрим людей и разные сцены… А вчера мы попали в пустой дом, там никого не было, всех уже выселили. Там бегали человечки, и я играла с ними. Мне не было страшно. Мама меня искала, а потом нашла…
– Это Настя все придумывает, – откликнулась наконец Татьяна. – Она любит говорить, развлекать, чтобы всем было весело. А ты все путешествуешь, в бегах да разъездах?
– Да, – отозвался он, хотел добавить, что все понимает, что у нее чудесная дочь. Но сдержался. Стал рассказывать, как он прожил зиму в деревне, как там было хорошо, какие – там чудесные и заботливые люди…
Татьяна улыбалась, она была благодарна ему за то, что он весело рассказывает, и дочь ее так заинтересована, все спрашивает: «А ты и печку сам топил? и ловил зимой на льду рыбу? и там, наверное, очень, очень много снега?»
– Я никогда не была в деревне зимой, – сказала Настя. – Ты меня когда-нибудь возьмешь с собой, когда поедешь, правда?
– Конечно, возьму, – говорил Василий. – Когда-нибудь, если сам поеду. Если ничего не случится… Если вдруг что-нибудь не произойдет… Ты понимаешь, вот мы с тобой вдруг встретились и познакомились, мы с тобой идем вместе и разговариваем, нам всем хорошо…
– Да. Но ты обязательно должен зайти к нам.
Он и не заметил, что они так много уже прошли, так, держась за руки. За станцией метро был их дом, он хорошо это помнил, как будто не годы прошли, пролетели, а было только вчера.
– Сейчас уже поздно, – сказал Василий. – И все должна решить мама, ты же знаешь. – Он понимал, что не то говорит, что нельзя было так распускаться, так раскрыть все свои чувства, в радости, веселье утопить свою боль и тоску, чтобы потом оставить девочку, оставить Татьяну.
«Но так ли это? – тут же думал он. – Нам хорошо, так почему мы, взрослые, должны сдерживаться и думать, что будет дальше, что случится потом, когда-нибудь, так ничего и не сделать теперь».
Он сказал:
– Мы вместе попросим у мамы, чтобы она разрешила.
А Татьяна улыбалась. Она как будто прислушивалась к тому, о чем он думал, всматривалась в его лицо. Они уже были совсем рядом, вошли во двор, прошли вдоль теннисных кортов и детской площадки. Настя все придумывала что-то, все щебетала. Вот уже был подъезд. И так они друг на друга посмотрели – Татьяна и Василий. Но девочка ничего не знала, она тянула его за руку, все объясняла и говорила, что сейчас он пусть не боится ни дедушки, ни бабушки (они, наверное, уже спать легли), но она все равно их разбудит и познакомит. А потом они будут пить чай, она ведь тоже очень проголодалась с дороги, и она покажет свои игрушки.
Когда вошли в квартиру, Настя тут же потащила Василия в комнату к дедушке и бабушке. Они смотрели телевизор – спортивное обозрение – и были, конечно, удивлены, смущены, как и Василий. Он им пожелал спокойной ночи и как-то невпопад и сбивчиво сказал, что уже поздно, что он проводил Татьяну с Настей. А потом они пили чай на кухне. Татьяна суетилась, что-то прибирала, рассовывала по углам, а Настя все вносила кукол и показывала свою комнату, где она спит, где спит мама, и ему тоже найдется место. В комнате тихо-тихо. Она сказала, пригнув его голову: «Может быть, ты когда-нибудь согласишься стать моим папой?» И сама испугалась этих слов.
Василий потрогал ее лоб, потому что девочка горела вся. «Неужели все это накрепко остается?» – думал он. Конечно, она его не отпускала, и были слезы. Но потом успокоилась, потому что они договорились, что когда он вернется из деревни, сразу же придет к ней.
Поезд отходил утром. Василий так и не заснул.
Под утро позвонил Николай. Это уже когда Василий собирался. Не слишком торопясь, он походил по квартире, открыл чемодан и долго перекладывал вещи с места на место. Наконец оставил это пустое занятие, быстро насовал в сумку теплое белье, свитер, пару чистых тетрадей, носки шерстяные, кусок мыла, щетку, пасту и вывалил из холодильника продукты, заготовленные на неделю. На себя надел все то же, в чем был вчера днем, сменил только белье, ботинки переменил на сапоги, тщательно намотав портянки. Потом, уже одетый, открыл балконную дверь, сделал еще круг по квартире и вышел.
Весь путь до Николая проделал пешком, наверное, около десяти километров. Видел, как солнце поднималось над городом и как тени уходили. Николай возился с рюкзаками, громадными, как будто надутыми, и еще какие-то узлы были тут же перетянуты ремнями.
– Вот и хорошо, – откликнулся Николай, – вот и молодец, давай помогай. Вот это мы на себя, а это в руки… Сейчас Евгений должен приехать, он и подкинет нас до вокзала, ну а там уж как-нибудь сами. Наши-то братья налегке, удочки, то да сё… Да ты что же весь мокрый? Бежал, за тобой кто-нибудь гнался?
– Я шел пешком.
– Ну и хорошо. Вот этот узел перетянем, и все готово. Они нас там будут ждать, на вокзале. А Нина пошла с собачкой гулять. Не люблю, когда женщина вмешивается в сборы…
Он был возбужден, лицо его светилось радостью. И так это было хорошо – смотреть на него, что и Василий, заразившись его состоянием, разулыбался… Когда пришла Нина с собакой, то застала двух смеющихся во весь голос мужчин, похожих на детей.
– Я понимаю, вы так рады, – говорила она, – но меня-то хоть пожалейте, – а сама смеялась вместе с ними.
Потом приехал Евгений. Они загрузили машину и снова балагурили, и Евгений сказал, что это великолепно, что он так рад, как будто сам едет, и непременно приедет следом.
Поезд уже стоял, как говорится, под парами. Но, конечно, никакого пара и в помине не было, никакого паровоза их детства, только от вагона-ресторана поднимался дымок. Людей собралось много у вагонов, но ни Петра, ни Павла не было, Николай и Василий все загрузили в купе, такое чистенькое, хорошенькое, на четверых; и хотя билеты были у Петра, а его самого еще не было, проводница поверила, приняла их – так уж все было основательно и такие Нина с Евгением были представительные и внушающие доверие. Наконец хлопоты кончились, и они вышли на перрон.
– Ну что же, где ваши попутчики? – Нина начинала волноваться, находясь уже в том нервном состоянии расставания, когда и слова все сказаны, и что-то надо делать, а дел никаких нет. – Я же, ты знаешь, не люблю провожать. А кто это любит? Я думала, они уже здесь, а их все нет и нет…
– Будут, куда им деться, – успокаивал ее Николай, как бы извиняясь, что вот он уезжает, а она остается.
И тут на перроне появился Петр, быстро шествуя с двумя сумками в руках. Но не торопился, не бежал, как они только что, а плавно скользил, как будто плыл. Подошел, чинно раскланялся со всеми, сказал, что Павел идет следом, покупает в киоске газеты. Порылся в карманах, достал билеты и протянул их проводнице. Она его тут же узнала, известного актера, засмущалась, покраснела. Девушка, чего уж там…
Одет он был по-спортивному, прогулочно, как будто играл роль юноши. Но лицо выдавало его, холеное, уверенное, большое, красивое. Петр был готов к тому, что его узнают и что он нравится.
– Да что это вы? – сказал Петр. – Что это вы на меня смотрите? Нечего волноваться. Да и времени еще осталось, – он посмотрел на часы, – вполне осталось, и Павел никуда не денется. Он точен и пунктуален, могу вас заверить. Да вот и сам он. Видите? Такой респектабельный!
Да, это приближался действительно уверенный в себе человек, таким его делали стать, походка. Ну, казалось бы, яловые сапоги. Но они по-особому были смяты, по ноге его большой, привыкшей ступать спокойно, уверенно и быстро. Он шел прямо, не сгибаясь, но и не выпячивая грудь. Руки его, в меру длинные, плавно скользили, как будто держали что-то, как будто производили какую-то работу.
Мне кажется, что путь к цели может быть так же интересен, как и сама цель. Тут складывается каламбур, и возникает масса вопросов… Но все же начнем. Итак – они сели в купе. Поезд тронулся, а они продолжали сидеть. Василий с Николаем на одной лавке, а Павел с Петром на противоположной. Пока они не знали, с чего начать, что предпринять, потому что все осознали вдруг, что путешествие началось. Каждый думал: с чего бы начать, что бы такое выкинуть, чтобы запомнилось это начало и вспомнилось потом. Они искали подходы друг к другу.
А в это время из прохода к дверям приблизилась проводница. Было время ей выходить на «сцену»: раскладывать билеты, брать деньги за белье. Она преобразилась с тех пор, как стояла на перроне. Теперь на лацканах куртки лежал белоснежный воротник, волосы вились локонами, губы подкрашены, на носу трогательно белел явный след пудры. Но в руках ее было что-то совершенно невероятное, противоестественное – раскрашенный и отдающий глянцем портрет Петра.
– Как вас звать, незнакомка? – тут же спросил, предупредил, но почтительно, робко Николай. Он хотел опередить и каким-то образом сгладить следующую, накатывающую лавиной сцену, от которой, казалось, было уже невозможно увильнуть, не впасть в неловкость…
– Людмила, – сказала девушка, отчего и сквозь пудру бросился румянец. Просто катастрофа, а не девушка.
– Должен вам сказать, Людмила, – заторопился Николай, – то, что вы делаете, и то, как вы делаете, – это с ума сойти… Только не смущайте Петра Игнатьевича, потому что он стеснительный. Я хочу попросить… Да, как бы так устроить, конечно, с согласия Петра Игнатьевича, – и Николай посмотрел на него, улыбаясь, – чтобы вы нас закрыли, что ли, не в буквальном, а как тему, как серию, как представление. Может быть, я что-то не то говорю? – Николай обратился к Петру.
Вопрос был каверзный, и Петр промолчал.
– Да я же все понимаю, – сказала Людмила, словно в раздумье. – Вы такие смешные, надо же. Никто вам мешать и не будет, я уж всех предупредила…
Любовь и сострадание соседствовали в ее голосе. А что же может быть лучше этих качеств, встреченных в самом начале путешествия! Это был знак.
– Куда же вы! – сказал было Василий, но смолк. Потому что Людмила-проводница лукаво приложила палец к губам. И дверь закрылась, щелкнув. И тут сразу как-то грустно сделалось всем.
Петр, с серьезным видом, достал книгу, очки и стал читать. Но быстро оставил это занятие – его явно тяготила повисшая тишина.
– Но я же не виноват, – сказал он. – Что я мог поделать! Что я мог сказать? Что я должен был сделать?
– Да нет, ничего особенного не случилось, – сказал робко и медленно Николай, сдерживая улыбку.
– Ты должен был задержать эту девушку, – сказал Павел, тоже сохраняя серьезность. – Не знаю, каким образом, но надо было сказать ей несколько очень хороших слов.
Павел вытащил из глубокого кармана своей куртки дорожные шахматы и молча принялся расставлять фигуры.
Василий с Николаем вышли в тамбур покурить, оставив братьев наедине.
– Если и дальше будет так продолжаться, – сказал Василий, – мы не пропадем…
– Это как же? Что ты имеешь в виду?..
– Значит, везде и всюду мы будем окружены прекрасными девушками, нам будут открыты все входы и выходы, на нас теперь проба приятелей Петра… Если и не золотая, то серебряная точно.
– Ну и шутник! – ответил ему в тон Николай. – А я подумал, тебя стала раздражать компания…
– Меня? Да ты с ума сошел, никогда мне не было так весело. И я с надеждой думаю о компании, о том, что нам предстоит. Обычно, ты знаешь, ожидание, оно утомительно, а тут… Только вот о чем хочу спросить тебя: что это Петя так пристально на меня смотрит?
– Может, тебе показалось? – Николай явно уходил от вопроса.
– Ну хорошо, давай переменим тему. Я, ты знаешь, люблю присматриваться к людям, люблю сталкивать их, чуть-чуть тормошить… Скажу тебе, что Павел произвел на меня впечатление. Сильный и умеет держать себя в руках. Как бы он твоего Петеньку не подмял. Но, думаю, Петя станет только крепче, да и впечатлений наберется от такого общения. Души, способные чувствовать, встречаешь все реже и реже, а число образованных людей все увеличивается… Отвлекся, но к чему и веду…
– Это ты о своем будущем фильме печешься? – прервал Николай. – Тебе хочется, чтобы Петр получше сыграл, что ли… То, что ты еще как следует не написал… Когда начнутся съемки? Предполагаются в Костроме, а? И ты поедешь?
– Многовато вопросов! Как-то вы стали подозрительны с годами, как-то боитесь, как бы чего-нибудь не приключилось, чего не придумано заранее… Я не знаю, может, мы и не поладим с Петром. Ну и что! Потом помиримся, и каждый что-то приобретет, и, может быть, очень существенное… Я ничего не знаю. Я еду с тобой. Хочу побыть с тобой, посмотреть, как ты живешь, и, конечно, понаблюдаю за братьями, куда же тут деться! Или ты предложишь что-нибудь другое? Что-нибудь почитать! Поиграть в теннис! Кстати, у тебя, наверное, собралась там приличная библиотека, и всякие там письма, земельные акты, прошения, постановления?..
– Найдется, – сказал Николай, – как не найтись! И тебе будет что наблюдать – у меня там такие приятели и такие приятельницы, что только держись!
– Самое удивительное, что мы как будто собрались отдохнуть. Как это?.. «Исхоженные ногами тро-пы соединяли его деревни…» Я слышал, братья были на войне?
– Но мы-то не были, до нас еще очередь не дошла…
Они стояли у окна, смотрели на мелькающие полустанки. Вот и Абрамцево промелькнуло, где там, за лесом, почти безвыездно жил их друг – Савелий и где однажды они встречали один из тех Новых годов. Не звенигородский, а абрамцевский… Они помнили о нем, значит, он не совсем ушел… Они тогда бегали по снегу, топили баню, говорили глупости, мечтали о будущем. И за этим молчаливым воспоминанием пришло совсем другое, совсем давнее – первая совместная поездка в пору юности…
Тогда впервые появились мысли о своем месте, о своей деревне, хотя бы на лето… Их, щурят, вместе послали в командировку. Они были решительны, не верили в то, что им могут отказать. И эта их уверенность сделала свое дело. Они поехали на Мариинские каналы. Они примерно представляли, что это значит. Но не представляли, с чем и с кем столкнутся… Они погрузились во времена молодости своих отцов. Люди, что окружали их там, были до того трогательны, что хотелось плакать. Искренность, неискушенная хитрость, чувствительность были той силы и того свойства, как в сказках, как в легендах, как в былинах. Такого они еще никогда не встречали, не встретили и потом…
– И голубизна в глазах, конечно, поразительна… Тут-то у меня все черненькие, – улыбнулся Николай. – Я ведь тогда еще не привык к путешествиям, двор на Басманной, где я все и о всех знал и обо мне знали. Да летом Ока под Тарусой, и там все было просто, ясно. А тут…
– Конечно, помню.
– Но потом было не до улыбок, умиления, правда? – сказал Николай. – Помнишь, как на барже плыли по протокам и шлюзовались в деревянных колодцах, как бродили по лесным топям… Боже мой, надо же… А потом вышли у Вытегры, и ноги нас не держали, укачало нас изрядно, мы с трудом одолели деревянные настилы. Но все же забрели на танцевальную площадку. Помню, как нас лихо поколотили, пришельцев, а потом, объявив мир, рассказывали нам всякие небылицы…
– Мы с тобой заняты воспоминанием, – прервал друга Василий, – а что там у них?
– Может быть, как ты сказал, сталкиваются?.. Ты вот лучше расскажи, чем теперь живешь… чем дышишь?..
– Успеется… Теперь мы друг от друга никуда не денемся.
– И то правда, еще наговоримся. Я к тому, что пора нам и возвращаться в купе, а то получается какое-то длительное отсутствие. Да и ноги, скажу тебе, не держат меня, в движении, как ты знаешь, укачивает… А вот в лодке почему-то нет, когда сам гребу. Ботики называются, долбленки, из целого куска дерева. Гавайские острова, Самоа… В таких не плавал сам-то, батюшка, нет, не плавал? Вот увидишь, как это славно…
Когда они вошли, постучавшись, – как будто дверь туго открывалась, – застали братьев не в воспоминаниях, не в беседе. Они не расхаживали – да тут и расхаживать было негде, – и не сидели друг перед другом, вперившись брат в брата, и не рядом, и не в обнимку. Они застали Петра, лежащего в блаженстве, улыбающегося, а рядом с ним, у ног его, сидел Павел и читал вслух газетные объявления из приложения к «Вечерней Москве». Читал приятным низким голосом, чуть даже нараспев, не торопясь. Роговые очки еще больше подчеркивали его достоинство и усердие и в то же время некоторую снисходительность. Улыбка бродила по его лицу:
– …у населения следующие вещи: пенсне, часы карманные на цепочке, веер, папиросницу-портсигар… И еще, для работников театра снимут отдельные квартиры в центре… Что значит – отдельные? Ну хорошо. А вот – складское помещение. Организация арендует, желательно с хозяйственным двором…
Павел прервал на мгновение чтение и затем, пригласив Николая и Василия садиться, продолжал все тем же голосом:
– …организация продает кресла зрительного зала, бывшие в употреблении…
– Достаточно! – откликнулся Петр.
– Хорошо, как угодно. Так. – Павел аккуратно пересложил страницы и сложил всю газету в колонку. – Что же хочешь, продать или купить?
– Хочу продать.
– Какая строка сверху?
– Это они играют, – догадался Николай. – Я тоже хочу.
– Не мешай, – откликнулся Петр, приоткрывая один глаз, – вы опоздали на игру, ставки сделаны. Понаблюдайте лучше, чтобы мы Лавру не проехали, хочется посмотреть. – И снова закрыл глаза. – Седьмая строка сверху.
– Пожалуйста! – отозвался, чуть подумав, Павел. – Старинный веер слоновой кости, из города Кантона, девятнадцатый век.
– Хм… А что вы можете предложить взамен? В обмен? Смотри в графе «куплю» – тринадцатая строка сверху.
– Так-так… Домик в деревне или дачу. Ну и хитер! Это за веер-то!
– Но из Кантона, – промурлыкал Петр. – Тургенев там был… Так, домик в деревне, неплохо… Пожалуйста, ты теперь продаешь – десятая сверху.
– Дачу…
– Да? И дачу продаешь? Ну, вот видишь, а я что говорил! Я так и говорил. Зачем тебе дача, ты в деревню едешь. А я тебе взамен, у меня, брат, все взамен – двадцатая снизу.
– Двадцатая? Это не совсем хорошо, но довольно остроумно. Так-так, двадцатая – неисправную импортную стереосистему «Хи-Фи». Ну ты ловкач! Два дома у меня купил за веер и «Хи-Фи».
– А зачем тебе два дома? У тебя семья небольшая, ты да жена, дочь замужем. Это мне надо бы…
– Прекрати.
– Вот именно. Пожалуйста, дальше, ваш ход.
– Хорошо, – сказал Павел. – Часть дачи – на дом в деревне. В придачу прошу грушевую спальню девятнадцатого века, люстру и сундук. Там еще у вас стиральная машина, но я ее выброшу, не люблю шума.
– Откуда же в деревне грушевая спальня? Это уже усадьба, а не деревня… И откуда у тебя еще часть дачи?..
– А не пора ли нам выйти? – сказал Петр, приподнимаясь, – размяться, получить благословение небес да на боковую…
– Увиливаешь, – Павел снял очки. – Хитер…
Лес стал раздвигаться от колеи, вот-вот должен был показаться Загорск. Они все вышли из купе в проход. И как раз в это время появилась река, первая зелень в ивах вдоль оврага, и вот блеснули в лучах солнца золото и синь небесная. Открылось как бы чудо.
И так они стояли долго, уже исчезли купола соборов, колокольня… Кругом снова были поля, лес…
Что же было дальше?.. О чем они думали?
– Вот река еще не спит, – сказал Петр, когда они вернулись в купе. – Еще бурлит и клокочет. Рыбы, я думаю, будет много.
– Река, конечно, она не спит, – заметил Николай, взбираясь на верхнюю полку, – а вам очень даже пора вздремнуть. У нас завтра день не из легких. Мы тут с Василием договорились, что будем наверху, а вам – нижние полки.
– Нет, так дело не пойдет, – не согласился Павел. – Я люблю наверху, если, конечно, я никому не помешаю, если никто специально не жаждет верхней полки.
– Ну что же, – оживился Петр, – наконец-то у нас и происшествие, столкновение сторон. А вы говорите, в поезде не бывает происшествий…
– Кто такое мог сказать! – Василий старался говорить серьезно. – Да знаете ли вы, Лоренс Стерн или Карамзин так бы расписали наши дорожные мелочи, что уже бы составилась целая книга характеров.
– А вы? – спросил Павел.
Но Василий не отозвался, и разговор сам собой стих.
И вот наступило это серое утро. Николай проснулся задолго до остановки, – а может, он и не спал? – разбудил Василия. Они вытащили узлы, рюкзаки и сумки в тамбур. Поезд в Шарье стоял всего несколько минут, и надо было успеть все сделать вовремя. Поднялись и Петр с Павлом и тоже принялись помогать, и когда поезд остановился, спускали вещи вниз, на утоптанную землю, а Николай с Василием подхватывали.
Здание вокзала казалось уютным, еще стародавнее, с обширными деревянными скамьями, стены выкрашены под трафарет, цветами, висели натюрморты.
Через вокзал они вышли на пустынную площадь. Было тихо, безлюдно, но, как во всех маленьких городах, прилегающих к железной дороге, здесь уже началась утренняя жизнь. Зримых примет весны как будто еще не замечалось, но воздух был упоителен своей прохладой и чистотой. Они были бодры, крепки, в меру веселы, как и полагалось таким ранним утром, с ощущением надежды, что светит нам, пока мы живы. Сказывалась привычка городской жизни, городского делового утра. Они знали, что еще предстоит путь неблизкий. «Хорошо бы управиться засветло», – думал Николай, который, конечно, достаточно знал здешние порядки и случайности. Он куда-то бегал, что-то узнавал, наконец явился довольно успокоенный. Пароход еще ходил, корабль еще скользил по водам: но этот был последним, вода быстро убывала.
– Сейчас придет такси, – говорил он, – погрузимся, отвезем все на пристань, и тогда я буду спокоен.
Все молча приняли его решение. Как раз в это мгновение на площадь уже выруливала машина.
– Оказывается, мы еще не совсем отрезаны от цивилизации? – сказал Петр. – Работает телефон, появляется такси…
Николай мельком на них посмотрел. Но говорить ничего не стал.
Водитель такси был, конечно, знакомым Николая. Он улыбался, с уважением и пониманием поглядывал на всех, помог загрузить вещи в багажник.
– Это дело, это дело, – все повторял он. – Запастись никогда не мешает. И продуктами и материалами. Профессия ваша хлопотная, столько всяческих приспособлений… – говорил он и, оглядев всех, добавил. – С друзьями – это хорошо! Тоже художники, из одного как бы цеха?
– Да, – откликнулся Николай, – вот именно, из одного цеха, Михаил Михайлович, вы сразу догадались, – и взглянул на Петра. Тот сник: его не узнали. – Стараниями Михаила Михайловича, – продолжал Николай, – и его друзей многое сделано в моей здешней жизни, да иначе, наверное, я бы не так и любил эту местность, не будь здесь таких людей. А вы еще не слышали, как здесь поют…
