Текст книги "Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет"
Автор книги: Владимир Иванов
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)
Для мальтийцев в Петербурге было построено несколько зданий. Мальтийская капелла – ее можно увидеть и сегодня – размещалась в здании Пажеского корпуса на Садовой улице, в бывшем дворце графа Воронцова. Дворец был построен Растрелли, архитектором Зимнего дворца, и когда-то, еще в елизаветинские времена, там собиралась масонская ложа. Для приора, второго лица в ордене, в любимой Павлом I Гатчине был выстроен сохранившийся до наших дней Приоратский дворец: архитектор Николай Львов, «русский Леонардо» (и масон), применил изобретенную им технологию землебитного строительства, когда стены сооружались из прессованной земли. В России до 1918 года хранилась святыня Ордена – Филермская икона Божьей матери.
Сам Михайловский замок, безусловно, имеет точки соприкосновения с масонством. Над главными – Воскресенскими – воротами замка две пилястры (!), над которыми, как известно, помещена фраза из книги Псалмов: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней» (Пс. 92:5). В Библии эти слова относятся к храму Соломона, где хранилась главная святыня иудеев – скрижали завета между Богом и еврейским народом, данные Моисею на горе Синай. Ее «эзотерический» смысл в том, что Павел умер в 47 лет: столько же букв в этой фразе. О замке ходили самые зловещие слухи: под ним будто бы архитектор Баженов прорыл целую систему лабиринтов, где устраиваются тайные собрания… Действительно, после смерти Павла I в замке собирался мистический кружок во главе с Екатериной Татариновой, которая устраивала нечто вроде суфийских кружений в сочетании с экстатическими практиками протестантов-харизматов. Татаринова билась в судорогах и пророчествовала. «В этом хлыстовском корабле купцы первой гильдии Фролов и Тименков достигали такой быстроты в кружении, что гасили свечи и люстры»[97]97
Пыляев М. И. Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы. СПб.: Издание А. С. Суворина, 1899. С. 403.
[Закрыть]. Собрания посещал склонный к мистике обер-прокурор Священного синода Голицын – лицо, управлявшее от имени императора православной церковью в России и покровительствовавший разного рода сектам.
Не будет преувеличением сказать, что в середине XVIII века масонство поощрялось и самим государством: ответственным за распространение правильного масонства среди русской аристократии Екатерина Великая сделала Ивана Перфильевича Елагина, своего статс-секретаря, сенатора и управляющего императорскими театрами. Посвящение Елагин прошел в Англии. Объединяя разрозненные ложи в единый союз, он следил, чтобы русское масонство оставалось лояльным государственной власти. Таких союзов было несколько: Елагин умело расправлялся с конкурентами. Формально «елагинские союзы» имели «патент» от английских лож и посылали взносы в Лондон.
В Петербурге именем Елагина назван остров, на котором сегодня находится Центральный парк культуры и отдыха (ЦПКиО) имени С. М. Кирова, а когда-то там была загородная усадьба вельможи. Говорили, что в одном из парковых павильонов имелось помещение для масонских работ, где проводил свои «магические сеансы» граф Алессандро Калиостро. Молва приписывала Калиостро умение исцелять: якобы за несколько месяцев в Петербурге он исцелил сотни больных, причем безвозмездно. Его супруга Лоренца в разговорах, между прочим, утверждала, что ей 700 лет, а секрет ее цветущей молодости – в особом эликсире, изготовленном Калиостро. И жены крупных сановников приобретали эликсир за бешеные деньги. Благодаря дружбе с Елагиным Калиостро был даже представлен Екатерине Великой, однако большого впечатления на императрицу не произвел. Зато красавицей Лоренцей увлекся князь Григорий Потемкин, из-за чего Калиостро вынужден был свои опыты оставить и бежать из Петербурга. О его побеге снят замечательный советский фильм «Формула любви».
Магический сеанс Алессандро Калиостро. Гравюра П. Межанеля, 1886 г.
Taxil L. Les Mystères de la Franc-Maçonnerie, Paris, 1886 / Wikimedia Commons
А наладить производство отечественного эликсира для омолаживания мог еще один выдающийся петербургский масон – сенатор, меценат и президент Академии художеств Александр Сергеевич Строганов; человек, именем которого названо популярное блюдо русской кухни. Строганов был посвящен в масоны во Франции. Он входил в высшее правление французских лож, а его сын успел поучаствовать в Великой французской революции. Строгановский дворец располагается на углу Невского проспекта и реки Мойки. Он был построен архитектором Зимнего дворца – великим Франческо Бартоломео Растрелли. Еще недавно здесь располагался Музей шоколада, мимо которого было сложно пройти из-за колоритных промоутеров. А ведь когда-то в этом дворце добывали философское яйцо…
Физический кабинет Строганова находился в конце парадной анфилады. Он был оборудован специальной алхимической печью, колпак над которой держали четыре египетские бронзовые мумии. В средней части печи находились тигли, закрытые хрустальными дисками. Сквозь хрусталь можно было наблюдать за процессами внутри сосудов. Кабинет был уставлен древними фолиантами, бюстами философов, глобусами, армиллярными сферами, а на полках располагалась небольшая коллекция египетских древностей, привезенная Строгановым из Франции (правда, как говорят специалисты, ему продали много подделок). От лаборатории до настоящего времени дошли только фрагменты египетских росписей, бюсты Аммона и Клеопатры, а также потайная дверь, замаскированная под зеркало. А египетская коллекция была передана в Эрмитаж.
Процесс создания философского камня у масонов символически обозначался в виде уробороса – змеи, которая кусает себя за хвост. Этот символ обозначает и масонское делание в целом, а потому появляется на надгробиях масонов (но и не только) – например, на одном из самых красивых склепов Смоленского лютеранского кладбища (того, где снимали фильм «Брат») – склепе Елизаветы Карловны Чичаговой.
Масоны уверяют, что унаследовали алхимические знания от розенкрейцеров – последователей легендарного немецкого рыцаря-мага Христиана Розенкрейца, который в конце XIV века совершил поездку на Восток и в Индию, откуда привез тайну философского камня и жизненного эликсира. Символ братства – роза на кресте, которая как символ мученичества противопоставлена лилии как символу невинности и чистоты. У Данте есть образ величественной небесной розы, лепестками которой являются святые. Роза на кресте – символ духовного возрастания, а также дуализма: материя и дух, мужское и женское и т. д.
Розенкрейцерскую розу на кресте в 2021 году неожиданно обнаружили при реставрации фасада известного доходного дома Иды Лидваль в начале Каменноостровского проспекта на Петроградской стороне.
Еще одним символом розенкрейцеров был пеликан – птица, которая, согласно средневековым бестиариям, выкармливает своих птенцов собственной кровью, разрывая себе аорту. Пеликана можно увидеть на фронтонах зданий бывшего Воспитательного дома для сирот и детей бедняков на Мойке и на его главных воротах. Сегодня это Педагогический университет имени Герцена, на эмблеме которого изображен пеликан – символ учительской профессии.
Главным петербургским детищем графа Строганова стал Казанский собор. Сооружение храма, начавшееся в последний год правления императора Павла, должно было прославить Строганова как президента Академии художеств. К работе над собором он привлек своего любимца и протеже – Андрея Никифоровича Воронихина. Воронихин происходил из крепостных крестьян графа, но был направлен им на обучение: сначала к Баженову и Казакову в Москву, а затем – во Францию. Ходили слухи, что Воронихин был сыном Строганова.
Строгановы, как и Павел I, держали мопсов – породу, связанную с масонством. Как и любовь к собакам, масонство не особенно поощрялось католической церковью. Реакцией на запрещение масонства папой Клементом XII стало создание тайной организации, удачно объединившей два модных увлечения европейских аристократов – «Ордена мопса» (1740).
Члены ордена разработали целую систему принципов, по которым они могли распознать своего. «Мопс» или «мопсиха» (женщины допускались в Орден, что было редкостью) приветствовали друг друга специальным жестом, изображавшим мордочку собаки: средний палец резко прикладывался к кончику носа, большой – под подбородок, безымянный и указательный к углам рта, мизинец вытягивался, а вместе с ним и кончик языка. Такой ритуал мог быть заменен обычным прикосновением руки к сердцу.
Кроме того, чтобы вычислить «мопса», человеку задавали несколько вопросов, на которые он должен был дать верные ответы, включающие расшифровку тайных знаков, изображенных на ковре, который непременно украшал интерьер во время ритуала инициации. Отец Павла I – император Петр III – после своего ареста в результате дворцового заговора 1762 года еще надеялся, что ему сохранят жизнь, и, как говорили в Петербурге, просил оставить при себе фаворитку Воронцову, «скрипицу» и «мопсинку собаку».
Два масона. У ног одного из них изображен мопс ак символ масонства. Мейсенская мануфактура, ок. 1744 г.
The Metropolitan Museum of Art
Замысел собора возник на фоне увлечения императора Павла I мальтийскими рыцарями. Павел делал определенные шаги по сближению с католической церковью. «Я католик сердцем», – якобы скажет Павел иезуитскому пастору. Современники считали, что собор был попыткой «скверным почерком переписать» архитектуру собора Святого Петра в Риме. Такие суждения парадоксальным образом отражают задумку императора Павла, тонко прочувствованную Строгановым: вернуть европейскому христианству утраченное единство. По крайней мере, мотив колоннады был явно заимствован у главного католического храма. А обелиск, одно время стоявший перед Казанским собором со стороны Невского проспекта, – там, где сейчас находится фонтан, – как бы намекал на Ватиканский обелиск (египетского происхождения), стоящий на площади перед базиликой Святого Петра в Риме.
Однако колоннада Казанского самобытна и совсем не похожа на римскую: она связывает здание с Невским проспектом и является единым целым с самим храмом, а не его украшением, как в случае с храмом Святого Петра в Риме. В 1910 году в Эрмитаже были обнаружены чертежи проекта Воронихина, которые предусматривали создание второй колоннады собора. Она должна была стоять симметрично первой, только с другой стороны. «И если бы осуществился воронихинский проект построения второй колоннады и обработки трех площадей – западной, южной и северной, то это было бы единственное в мире не имеющее прототипа сооружение», – напишет Игорь Грабарь в «Истории русской архитектуры»[98]98
Грабарь И. Э. История русского искусства // История архитектуры. Т. III. Петербургская архитектура в XVIII и XIX веке. М.: Издание И. Кнебель, 1912. С. 485.
[Закрыть].
Лучезарная дельта на Казанском соборе. Современная фотография.
Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»
И Строганов, и Воронихин, и художник Боровиковский, писавший иконы для собора, – все они были масонами. Перед входом в храм со стороны Невского проспекта мы видим статую святых Иоанна и Андрея, что намекает на простое, трехступенчатое иоанновское масонство и сложное андреевское масонство, в котором есть множество степеней. На фасадах и во внутреннем убранстве мы встречаем многочисленные изображения лучезарной дельты, которая трактовалась Воронихиным как «знак Триипостасного Божества в виде треугольника в сиянии». Откуда же взялся этот знак?
Иконография дельты, вероятно, восходит к XVI веку, когда в итальянском искусстве треугольник пришел на смену так называемой смесоипостасной Троице, представляющей собой изображение трехлицего божества. Такие трехлицые изображения были запрещены католической церковью в связи со сходством с изображением дьявола. Глаз, который иногда появляется в центре треугольника, – символ Бога: «Вот, око Господне над боящимися Его и уповающими на милость Его», – говорит Псалтырь (Пс. 32:18). Вероятно, око имеет египетское происхождение.
В масонстве дельта – знак Великого Архитектора Вселенной, и дельта обозначает тайное слово Хирама, которое сообщалось посвященным в ритуале Царственного (королевского) свода в Англии. Оно звучит как Ях-бул-он и в современном масонстве избегается. Согласно распространенному мнению, это слово представляет собой сочетание имен трех богов: еврейского бога Яхве, финикийского бога Ваала и египетского бога Осириса. Как считали английские масоны, именно так звучало правильное имя Бога.
После того как в соборе был похоронен Михаил Илларионович Кутузов, он стал памятником Отечественной войне 1812 года: сюда были привезены армейские знамена наполеоновских войск, ключи завоеванных городов, жезл маршала Даву и икона Смоленской Божьей матери, которая сопровождала русские войска.
На известной гравюре Воробьева запечатлены похороны Кутузова в Казанском соборе. Траурное шествие соответствовало масонскому ритуалу: братья облачались в длинные плащи и шляпы с опущенными полями, а в руках несли зажженные факелы как символы перерождения – через смерть к вечной жизни. Музыканты исполняли «Коль славен наш Господь в Сионе!». Говорят, Кутузов был известен под масонским именем Зеленеющий лавр. (Кстати, во время похорон Пушкина в феврале 1837 года Жуковский и Вяземский положили в гроб перчатку – важнейший атрибут масонов, выдаваемый при поступлении в ложу.) Возвращаясь к «советскому масонскому кино», заметим, что именно от Казанского собора начинается путешествие главной героини «Иронии судьбы» по зимнему городу: она заказывает такси на Московский вокзал, но попадает в главные железнодорожные кассы Ленинграда, которые как раз и находились напротив собора (потолок в кассах был выполнен как своего рода многоглазое «всевидящее око»: свет шел из специальных окон в потолке – как в библиотеке Алваро Аалто в Выборге).
Казанский кафедральный собор. Современная фотография.
Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»
Храм-памятник Отечественной войны 1812 года задумывался и в Москве: Александр I одобрил проект храма Христа Спасителя, предложенный масоном Александром Витбергом. Он настолько потряс императора, что тот якобы сказал архитектору: «Вы заставили камни говорить!» По замыслу Витберга, грандиозный храм – втрое больше нынешнего – должен был быть возведен на Воробьевых горах. Вот как проект Витберга описывал Герцен в «Былом и думах»:
Нижний храм, иссеченный в горе, имел форму параллелограмма, гроба, тела; его наружность представляла тяжелый портал, поддерживаемый почти египетскими колоннами; он пропадал в горе, в дикой, необработанной природе. Храм этот был освещен лампами в этрусских высоких канделябрах, дневной свет скудно падал в него из второго храма, проходя сквозь прозрачный образ Рождества. В этой крипте должны были покоиться все герои, павшие в 1812 году, вечная панихида должна была служиться о убиенных на поле битвы, по стенам должны были быть иссечены имена всех их, от полководцев до рядовых.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны равноконечный греческий крест второго храма – храма распростертых рук, жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуями ветхозаветных лиц. При входе стояли пророки. Они стояли вне храма, указывая путь, по которому им идти не пришлось. Внутри этого храма были вся евангельская история и история апостольских деяний.
Над ним, венчая его, оканчивая и заключая, был третий храм в виде ротонды. Этот храм, ярко освещенный, был храм духа, невозмущаемого покоя, вечности, выражавшейся кольцеобразным его планом. Тут не было ни образов, ни изваяний, только снаружи он был окружен венком архангелов и накрыт колоссальным куполом[99]99
Герцен А. И. Былое и думы. Ч. 2. Тюрьма и ссылка (1834–1838). Гл. XVI. URL: https://gertsen.lit-info.ru/gertsen/proza/byloe-i-dumy/index.htm.
[Закрыть].
Московский аналог Казанского собора не был построен, так как выделенные на него государственные средства похитили, однако проект Витберга не пропал даром: его положили в основу архитектуры недавно построенного в Грозном Дворца торжеств. В Петербурге же Витберг и Воронихин построили домовую церковь для обер-прокурора Синода (и покровителя Татаринцевой и многих других мистиков) князя Александра Николаевича Голицына: до 1930-х годов ее можно было увидеть в доме Голицына на Фонтанке, 20. В ней имелись специальные молельные комнаты: «Посредине стояло подобие гроба, покрытое плащаницей. Молельня освещалась лампадой из красного стекла, сделанной в виде человеческого сердца. Это кровавое сердце казалось раскаленным и жутко светило в темноте. Здесь вместе с Голицыным часто молился Александр I»[100]100
Яцевич А. Пушкинский Петербург. СПб.: Петрополь, 1993. С. 38–39.
[Закрыть].
Храм Христа Спасителя в Москве. Проект А. Витберга, 1817 г.
Wikimedia Commons
Нити от молельни в доме Голицына тянутся к спиритическим сеансам, которые проходили в Александровском дворце – любимой резиденции последнего русского императора. Семья Николая II прибегала к услугам французского оккультиста и масона Филиппа Низье. «Наш друг месье Филипп», – ласково называла его в письмах Александра Федоровна. Согласно воспоминаниям С. Ю. Витте, месье Филипп смог внушить ей мысль, что она беременна и наконец-то родит сына: как вскоре выяснилось, беременность оказалась ложной (императрица забеременела по-настоящему после посещения Дивеева). Месье Филипп был наставником еще одного известного оккультиста и таролога – Папюса. Последнего упоминает в своем дневнике французский посол при царском дворе Морис Палеолог:
В начале октября 1905 года Папюс был вызван в Санкт-Петербург несколькими высокопоставленными последователями, очень нуждавшимися в его совете ввиду страшного кризиса, который переживала в то время Россия. Поражения в Маньчжурии вызвали повсеместно в империи революционные волнения, кровопролитные стачки, грабежи, убийства, пожары. Маг был немедленно приглашен в Царское Село. После краткой беседы с царем и царицей он на следующий день устроил торжественную церемонию колдовства и вызывания духов усопших. <…> Интенсивным сосредоточением своей воли, изумительной экзальтацией своего флюидического динамизма духовному учителю удалось вызвать дух благочестивейшего царя Александра III; несомненные признаки свидетельствовали о присутствии невидимой тени. Несмотря на сжимавшую его сердце жуть, Николай II задал отцу вопрос, должен он или не должен бороться с либеральными течениями, грозившими увлечь Россию. Дух ответил: «Ты должен во что бы то ни стало подавить начинающуюся революцию; но она еще возродится и будет тем сильнее, чем суровее должна быть репрессия теперь. Что бы ни случилось, бодрись, мой сын. Не прекращай борьбы!»[101]101
Нежинский Ю. Масонский Петербург. СПб.: Нестор-История, 2023. С. 144.
[Закрыть]
Папюс читал лекции по магии и оккультизму в Петербурге, а его ученики были арестованы в 1926 году в рамках громкого дела «ленинградских масонов». Это были последние масоны Петербурга (но это не точно).
Вместо послесловия. «Огонь, мерцающий в сосуде…»
…Кому-то может показаться, что городская мифология – это тема очень легкомысленная, местами даже бульварная. Начинающим экскурсоводам советуют раз и навсегда исключить из своей практики «истории Синдаловского», хотя вряд ли найдется практикующий гид, который бы не использовал его наработки. Начав писать о городской мифологии на заре перестройки, Наум Синдаловский (1935–2021) сумел превратить эту тему в своего рода личный бренд. Из-под его пера вышли более 30 сборников городского фольклора, и он собрал «в своей картотеке более 12 тысяч единиц фольклора». Подход Синдаловского отличала некоторая «всеядность», то есть намеренный отказ от серьезной критики источников, а также политическая и эстетическая ангажированность. Его взгляды на русскую историю можно назвать однобоко «перестроечными», а интерес к пикантным подробностям – чуть большим, чем подобает даже весьма легкомысленному писателю. Такой подход принес книгам Синдаловского громадный успех. Сам он не без гордости замечал, что делает то, чего не смогли сделать «высоколобые» историки. «Некоторые из них не могут простить мне: под ногами лежал весь этот пласт городской культуры, который стоило только наклониться и поднять, а сделали это не они, а какой-то человек со стороны»[102]102
Наум Синдаловский: «Москвичи гадали, когда же Петербург утонет в финской яме». URL: https://www.sobaka.ru/entertainment/books/46997.
[Закрыть].
Приступая к работе над очерками по городской мифологии, я стремился избежать вульгарного академизма, для которого миф – это лишь одна из форм архаичного сознания (а потому мифы следует разоблачать). Мне также не хотелось заниматься и постмодернистским мифотворчеством: современный миф маскирует то глубокое и подлинное, о чем он призван поведать. Я стремился показать, как мифопоэтическое пространство Петербурга постепенно впитывало чужие мифологические языки: как географически близкие (карело-финский эпос), так и, казалось бы, совершенно чуждые ему (египетскую мифологию). Надо заметить, что открытость к такому впитыванию – штука сама по себе нетривиальная.
Проспект Галерей и решеток около пруда на Малой Невке на Каменном острове, принадлежащий Её Сиятельству графине Бестужевой-Рюминой. Гравюра М. Махаева, между 1753 и 1761 г.
New York Public Library Digital Collections
Петербург задумывался Петром как tabula rasa: в этом, как мы убедились, были и сила, и слабость петровского проекта. «Все флаги в гости будут к нам!» – мечтал Петр в «Медном всаднике». Согласно первым генеральным планам города, он должен был не стоять на реке (как поется в советской песне «Город над вольной Невой»), а открываться морю – водным стихиям, разрушительным и животворным одновременно. Принципиально важной для Петра представлялась та часть города, которая сегодня называется «морской фасад», – самая западная оконечность островов невской дельты. Территория, которую сильнее всего затапливало при наводнениях. До ее архитектурного оформления Ленинград дорос лишь в 1980-е годы, уже после начала строительства дамбы, защищающей город от наводнений. В 1917 году созданная Петром империя перестала существовать, а в апреле 1918 года столица России переместилась в Москву. В этом шаге были и политика момента (немцы стояли в нескольких километрах от Петрограда), и символический жест: страна, выбравшая особый, революционный путь развития, как будто порвала с этой принципиальной открытостью, не предполагающей своей ясно очерченной цели.
Риск открытости был отчасти понятен Петру, который якобы говорил Остерману (занимавшемуся внешней политикой): «Европа нам нужна 10–15 лет, а потом мы повернемся к ней задом»[103]103
Земцов Б. Н. История государства и права России. М.: Издательский центр ЕАОИ, 2008. С. 101.
[Закрыть]. На известном генеральном плане Леблона открывающийся морю город представляет собой плавучую крепость, окруженную десятками бастионов. Неслучайно и то, что в 1704 году, то есть почти одновременно с основанием города, Петр основал монастырь в память о святом благоверном князе Александре Невском. Святой Александр был победителем не только шведов, но и немецких крестоносцев: он выгнал послов римского папы, предлагавшего новгородцам принять католичество в обмен на помощь тевтонцев в борьбе с Ордой (политический замысел папы состоял в ослаблении Руси путем усугубления ее конфликта с Ордой). Прославление Александра задавало определенные рамки европейскому вектору Петра.
Отважившись играть со стихиями, Петр опирался на русскую военную силу и держал в памяти историософский опыт Александра Невского. Возможно, сыграл свою роль и еще один фактор, который можно назвать «тайна красоты». Как город, во всем подражающий Европе, а значит, по определению вторичный, смог тем не менее обрести столь ясный отпечаток почти неземной красоты? И что делает соприкосновение этой красоты с почти мистическим таинством? Побывав в России, великий немецкий поэт начала XX века Рильке скажет: «Другие страны граничат друг с другом, и одна только Россия граничит напрямую с Богом». Если верить воспоминаниям Александра Бенуа, Рильке пережил мистический опыт летом 1900 года, глядя на фонтаны Петергофа в лучах заходящего солнца.
Биржевая площадь в Санкт-Петербурге. Гравюра К. Беггрова, XIX в.
Bibliothèque municipale de Nancy / Wikimedia Commons
Фонтаны Петергофа – это не только зримый символ приручения морской стихии. Искусство фонтанов прочно связано и с искусством огня – с огненными потехами Петра. Вода и огонь – два вечно враждующих элемента, и в их борьбе есть особая поэзия. Бенуа скажет, что план Петергофа, составленный Петром, – это план настоящего поэта. Брызги фонтана чем-то похожи на всполохи огня. У младшего современника Рильке – Николая Заболоцкого – есть стихи, приоткрывающие эту тайну красоты. Он описывает, как некрасивая девочка играет с другими детьми:
Чужая радость так же, как своя,
Томит ее и вон из сердца рвется,
И девочка ликует и смеется,
Охваченная счастьем бытия.
Некрасивая девочка обладает особым даром: она способна во всей глубине принимать чужую радость (и чужое горе). И эта способность дарует ей подлинное «счастье бытия». Точно так же, надев камзол умершего мужа, вдова придворного певчего Петрова принимает тяжелый подвиг юродства и становится святой Ксенией Петербургской – едва ли не единственной петербургской святой. Заболоцкий заканчивает стихотворение известными строками, которые можно адресовать и городу:
Не тот ли это огонь, который утеряла предвечная дева Ильматар в устье Невы? Не революционный ли огонь 1917 года, странно перекликающийся с тем огнем, в котором сгорал сам Петр в старообрядческих преданиях? И не страшный ли это огонь ленинградских блокадных печей?
Красота Петербурга – это не красота камня, а красота огня.
