Текст книги "Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет"

Автор книги: Владимир Иванов

^{Литовский замок и рынок в 1921 г. (сверху). Руины на Васильевском острове в 1921 г. (снизу). Гравюры А. Шиллинговского из цикла «Петербург. Руины и возрождение», 1923 г.}

^{Шиллинговский П. А. Петербург. Руины и возрождение. Гравюры на дереве. Петербург: Полиграфический отдел Академии художеств, 1923}

История о кикиморе также восходит к следственным материалам Петровской эпохи. В протоколах Тайной канцелярии за 1722 год описывается такой случай. Якобы на колокольне Троицкой церкви по ночам стали раздаваться странные звуки – «великий стук с жестоким страхом, подобием бегания». Дело было под Рождество, и поп Герасим заключил, что в храме завелась кикимора. Прослышавший об этом дьякон Федосеев понял, что это неспроста, а потому что «Питербурху пустеть будет»[35]35
  Семеновский М. И. Слово и дело. М., 1991. С. 47–49.


[Закрыть], о чем и пошли слухи по городу. За свои прорицания Федосеев получил три года каторги, а история стала известной благодаря трилогии Алексея Толстого «Хождение по мукам»: она изложена на первых страницах этого произведения, когда-то входившего в школьную программу. Заметим, что мотива наводнения в истории с кикиморой тоже нет. Под запустением дьякон мог иметь в виду, например, пожар: еще в 1710 году на Петроградской стороне случился страшный пожар, уничтоживший в числе прочего и Троицкую церковь, где служил дьякон.

Кикиморы происходят из умерших некрещеными детей, погубленных или проклятых своими матерями. Кикимору чаще всего представляют в виде уродливой, сухой и скрюченной старушки. Однако она может выглядеть как маленькая девочка, обитающая на печи, в подпечье или в подполье. Появление кикиморы в легенде о запустении города как бы намекает: Петербург – мертвое детище Петра.

Эсхатологическая перспектива искупительного потопа позволяет включать в себя отдельные элементы легенд о запустении города, выстраивая их в стройное целое. Предчувствие гибели Петербурга обостряется в начале XX века – накануне Первой мировой войны, а затем – в Гражданскую войну, когда возникла вполне реальная угроза захвата Петрограда немцами («когда в тоске самоубийства народ гостей немецких ждал…» – напишет Анна Ахматова в 1917 году[36]36
  Ахматова А. А. Собрание сочинений: в 8 т. Т. 1 М.: Эллис Лак, 1998–2005. С. 316.


[Закрыть]). Гибель Петербурга воспринимается как возмездие за «европейскую авантюру» Петра, и легенда прочно входит в тексты Серебряного века. Дмитрий Мережковский, автор эссе «Петербургу быть пусту», соединяет несколько мотивов воедино и рассказывает «старинную петербургскую легенду» следующим образом.

Старики сказывают, на Петербургской стороне, у Троицы, ольха росла высокая, и такая тут вода была, лет за десять до построения города, что ольху с верхушкою залило, и было тогда прорицание: как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, ольху срубить велели, а людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию: не увидеша, дондеже прииде вода и взят вся… С вещим ужасом слушали все, и казалось возможным пророчество: там, где был Петербург, – водная гладь с двумя торчащими, как мачты кораблей затопленных, шпицами, Адмиралтейским и Петропавловским[37]37
  Мережковский Д. С. Собрание сочинений: в 4 т. Т. 3 / под ред. О. Н. Михайлова. М.: Правда, 1990. С. 336.


[Закрыть].

Интересно, что эсхатологические ожидания в каком-то смысле оправдывались: в 1924 году, ровно через сто лет после страшного наводнения 1824 года, в Ленинграде случилось еще одно, второе по величине, которое унесло жизни нескольких сотен человек. Напомним и о том, что планы немцев включали полное уничтожение Ленинграда в 1941 году.

Помимо чудесного явления Петербурга «из тьмы лесов, из топи блат» и его последующей гибели в водах искупительного потопа, существует еще одна модель, на основе которой формируются мифы о начале и конце города. Она связана с мессианской историософией Петербурга, то есть с представлениями о предназначении города в русской и мировой истории как Града Божьего. Петровский «парадиз» был прямым развитием историософских концепций допетровской Руси – «Москва – Третий Рим» и ее поздней разновидности «Москва – новый Иерусалим». Концепция Руси как святого места возникает на фоне важнейших событий второй половины XV века: падения Константинополя в 1453 году и окончательного свержения монголо-татарского ига в 1480-м. Укрепившаяся Москва стала считать себя прямой наследницей Рима – и последней подлинно христианской страной Европы (если не считать Грузию). «Два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать», – напишет монах псковского Елеазарова монастыря Филофей великому князю Василию III[38]38
  Послания старца Филофея. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=5105.


[Закрыть]. Москва оказывается, таким образом, землей спасения, и русский царь становится библейским Мессией. Если падет и он, то придет Антихрист. Его ждали сначала в 1492 году (7000 год от сотворения мира), а затем в 1524-м, когда Европу должен был поразить потоп, на случай чего даже строились ковчеги. К слову сказать, именно в это время Дюрер создает цикл гравюр-иллюстраций к Откровению Иоанна Богослова, а на стенах кремлевских храмов появляются апокалиптические фрески.

^{Четыре всадника Апокалипсиса. Гравюра А. Дюрера, 1498 г.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

В конце XVI века у русских храмов начинают появляться луковичные главки, которые, вероятнее всего, восходят к кувуклию или киворию – балдахину, сооруженному непосредственно над Гробом Господним. Подобие кивория можно увидеть внутри Спаса на Крови – это сень над мостовой, где был убит Александр II. Сам Спас на Крови повторяет архитектуру храма Василия Блаженного на Красной площади – одного из первых храмов с луковичными главками: в Москве его именовали не иначе как Иерусалимом. Привычные нам луковки являются следствием сложившихся к XVI веку представлений о всемирно-исторической роли православия.

В архитектуре Петербурга луковка противопоставлена шпилю, который формирует силуэт города: шпиль Адмиралтейства, шпиль Петропавловского собора, шпили церквей Симеона и Анны и архангела Михаила. «Готический шпиц выражает собой стремление ввысь, подъемлющее от земли к небу каменные громады», – напишет князь Евгений Трубецкой в эссе «Умозрение в красках». Говоря о шпиле, следует, конечно, помнить голландские пристрастия Петра, который любил украшать постройки «логотипами» на шестах, поэтому на верфях у него – парусник, а на храме – ангел. Однако в Петербурге и шпили особые. Во-первых, в Европе шпили никто не золотил: это в России золотили купола церквей. Во-вторых, среди прототипов самого высокого шпиля – у Петропавловского собора – можно назвать не только церкви Кристофера Рена в Лондоне, копенгагенскую или рижские башни (все это Петр видел во время заграничных поездок), но и шатровую колокольню в Коломенском, и в целом шатровое строительство XVII века… И наконец, идея храма над крепостью глубоко чужда европейской традиции, где крепость – цитадель власти, а вовсе не Новый Иерусалим.

В XVII веке Романовы трансформировали идею Филофея, провозгласив Москву Новым Иерусалимом. На Истре патриархом Никоном был выстроен Новоиерусалимский монастырь, топография которого буквально повторяла топографию Святой земли, а главный храм монастыря – Воскресенский – был построен по образцу храма Гроба Господня в Иерусалиме.

Небесным Иерусалимом можно назвать и Михайловский замок в Петербурге. По крайней мере, так считала Людмила Хайкина – крупнейший специалист по истории замка. Ассоциации с культовой постройкой вызывают названия замковых ворот: Зачатейские, Рождественские, Воскресенские. Замок выстроен по самой неожиданной схеме – это квадрат с вписанным в него восьмигранником. Такой план отсылает нас к сакральной геометрии: в Апокалипсисе квадрат – форма Небесного Иерусалима: «Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта» (Отк. 21:16). А восьмиугольник является символом восьмого дня творения – воскресения Иисуса Христа и начала Вечности. Наконец, на главном фасаде замка помещена чуть-чуть измененная фраза из Псалтыри «Дому Твоему подобает Святыня Господня в долготу дней» (Пс. 92:1). Если бы Павел не изменил в ней одно слово, то надпись была бы кощунственной, ведь в 92-м псалме говорится именно об Иерусалимском храме! Вспомним, что и на коронации Павел I представлял себя как своего рода мессию и последнего подлинно христианского государя разложившейся Европы. Парадный въезд в Москву состоялся в Вербное воскресенье, торжественная церемония венчания на царство – на Пасху, а во время церемонии государь облачился в расшитую ризу, которая уподоблялась одеждам Христа.

В этом контексте строительство Петром своего «парадиза» представляет собой продолжение существовавшей до него традиции «иеротопии», то есть создания сакральных пространств. Еще в XIX веке в Эрмитаже была обнаружена рукопись «О зачатии и здании славного града Санкт-Петербурга», которую приписывают Петру Крекшину. Крекшин – чиновник, занимавшийся строительными работами в Кронштадте, – собирал для Елизаветы Петровны материалы об истории царствования Петра Великого. Считается, что рукопись «О зачатии…» относится к его масштабному, но неоконченному труду. К этой рукописи восходят и две самые популярные легенды об основании Петропавловской крепости.

В июне 1712 года, на Троицу, рядом с деревянной церковью Петром I был заложен новый каменный Петропавловский собор. Согласно легенде, в основание собора был помещен ковчег с частицами мощей святого Андрея Первозванного. Впрочем, по другой версии той же легенды, ковчег был закопан при закладке самой крепости в мае 1703 года. Местонахождение ковчега неизвестно, а работавшие на Заячьем острове археологи никогда не находили ничего подобного.

Для обозначения места, где надлежало устроить въезд в крепость, царь будто бы собственноручно срубил две березы и вкопал их в землю наподобие арки. В этот самый момент в небе над островом появился орел, который затем спустился и сел прямо на эти условные ворота. Присутствовавшие сочли это необычайно благоприятным знаком, а когда царь прошел под воротами, ефрейтор Одинцов передал птицу государю, и орел уселся прямо на плече Петра… Сообразительную птицу, тонко понимавшую политический момент, поселили на Березовом острове, а впоследствии перевели в Кронштадт и наградили званием коменданта[39]39
  Мифы, легенды, анекдоты и правдивые истории про Петропавловскую крепость. СПб.: Государственный музей истории Санкт-Петербурга, 2023. С. 9, 22.


[Закрыть].

В предании о ковчеге с мощами Андрея Первозванного подчеркивается особый сакральный характер закладываемого города, ведь мощи кладутся в основание храма. По преданию, изложенному в «Повести временных лет» (начало XII века), апостол Андрей поставил крест на Киевских горах и прошел по пути «из варяг в греки», побывав в Новгороде (где, между прочим, удивился баням). На Валааме существует предание, что Андрей дошел и до Валаамских островов на Ладоге, где в Никоновской бухте в XIX веке был установлен поклонный крест в память этого события. Эпитет «первозванный» подчеркивает то, что Андрей был призван Христом раньше своего брата – апостола Петра, который является основателем христианской кафедры в Риме. По мысли М. Ю. Лотмана, в мифологии Петербурга Андрей «замещает» Петра – так же, как Петербург замещает собой Рим. Герб Петербурга – два скрещенных диагонально якоря лапами вверх – адресуется и к диагональному кресту святого Андрея, и к гербу Ватикана (то есть города святого Петра), на котором изображены два скрещенных ключа бородками вверх – в том же положении.

^{Первостроители Санкт-Петербурга – архитекторы Н. Микетти, М. Земцов и Д. Трезини на плане города, составленным пленным шведским топографом К. Койетом, 1721 г.}

^{Stockholm. Krigsarkivet. SFP Petersburg. Nr. 26. / Wikimedia Commons}

Что касается легенды об орле, то она отсылает к известному на Руси преданию об основании Второго Рима – Константинополя. При закладке города императору Константину было знамение: из норы вдруг выползла большая змея, но тут с неба ниспал орел, схватил ее когтями и взмыл ввысь. Змея стала обвиваться вокруг птицы и в конце концов одолела ее. Они упали на землю, но люди, убив змею, освободили орла. Книжники истолковали этот знак как победу «басурман» над христианами и последующую за этим окончательную победу христиан. Это пророчество включалось в наши летописи в свете надежд на освобождение Константинополя русским царем, который вновь водрузит крест над Святой Софией.

Обратим внимание, что в петербургской легенде орел ни с кем не сражается, а садится на ворота в знак благословения города. Орел – это символ и империи (Римской и Византийской), и евангелиста Иоанна, автора Откровения – последней книги Библии, которая воспроизводит ветхозаветные пророчества о Небесном Иерусалиме. Легенда, приведенная Крекшиным, говорит: Петербург основан как Новый Иерусалим, а арка, на которую садится орел, уподобляется Триумфальной арке.

Продолжение традиции строительства Новых Иерусалимов в XX веке можно увидеть в проектах советских утопических городов будущего. Сам Советский Союз мыслил себя «землей спасения»: советскими архитекторами активно разрабатывалась проблематика городов нового типа, где сами быт и архитектурная среда будут оказывать на человека преобразующее воздействие. В Ленинграде в 1920-е годы концептуальной разработкой таких городов занимался близкий к Казимиру Малевичу архитектор Лазарь Хидекель. Он предложил идею парящих в воздухе городов: такие города должны были преодолеть главное ограничение любой архитектуры – силу тяжести.

В 1960-е годы ученики Хидекеля из Ленинградского института строительных инженеров (ЛИСИ) спроектируют в Ленинградской области пионерский лагерь для трудных подростков «Прометей». В основу его архитектуры ляжет реальный проект обитаемой лунной станции. Лагерь будет построен силами воспитанников: об этом уникальном педагогическом опыте снимут фильм «Пацаны». Сегодня «Прометей» представляет собой живописные руины.

^{Московские триумфальные ворота в Санкт-Петербурге. Фотография К. Буллы, 1890-е гг.}

^{Wikimedia Commons}

С аркой неочевидным образом связана архитектура самой Петропавловской крепости. Парадный вход в крепость – это Петровские ворота, являющиеся триумфальной аркой. На них немецким скульптором Конрадом Оснером вырезан деревянный барельеф с апокрифическим сюжетом о том, как апостолы Петр и Павел вступили в спор о вере с волхвом Симоном, который в подтверждение своих слов поднялся в небо и стал летать. Однако молитвами апостолов он был низвержен с неба на землю, что является аллегорией победы России над Швецией в Северной войне. Сюжет этот можно понимать и шире: например, предположить, что здание в центре барельефа – это храм. Именно к нему обращены взоры всех действующих лиц. Петербург был основан в День Святой Троицы, то есть в день рождения христианской церкви, когда на апостолов сошел Святой Дух. Как отмечает искусствовед Ирина Баринова, «местом сошествия Святого Духа была Сионская горница в Граде Давидове: она стала матерью всех церквей – “Святым Сионом”. Полагаем, что на барельефе Петровских ворот символически изображен именно этот первый христианский храм. Он опирается на мощный фундамент из камней… <…> В центре – самый большой, нарочито правильной формы, квадратный камень. Он символизирует Христа – краеугольный камень, положенный на Сионе (Ис. 28:16); 12 камней символизируют апостолов: на этом основании покоится церковь – народ Божий, сопоставленная с храмом и с небесным градом – “Новым Иерусалимом”»[40]40
  «Райские ворота» Петропавловской крепости Санкт-Петербурга // Новое искусствоведение. 2020. № 2. С. 82.


[Закрыть].

Развитие темы арки мы обнаруживаем на фасадах Петропавловского собора. Главный фасад – тот, над которым возведен шпиль с ангелом, – решен архитектором Доменико Трезини путем компилирования частей фасада римской церкви Иль-Джезу, служившей образцом для всей барочной архитектуры Европы. В основе фасада Иль-Джезу – триумфальная арка с завитками. Она прославляет победу католиков над еретиками (в Иль-Джезу похоронен Игнатий де Лойола – основатель ордена иезуитов, созданного для борьбы с еретиками). Противоположный же фасад – рядом с кладбищем комендантов крепости – прямое повторение мотива Петровских ворот. Само движение по крепости становится своего рода мессианским триумфальным шествием, но главная арка спрятана внутри собора – это большой резной иконостас с открытыми царскими вратами в форме арки.

Нужно сказать несколько слов о триумфальной арке как таковой. Казалось бы, вещь это глубоко западная, латинская. Хотя сама идея была позаимствована у этрусков (первоначально войска проходили через специальные городские ворота с целью ритуального очищения), римляне наделили ее новым смыслом – чествования императора. Из римской архитектуры porta triumphalis перекочевала в готику с ее резными порталами, потом перешла в барокко, став частью барочного театрального карнавала, отзвуком которого были и петровские ассамблеи, и триумфы по случаю одержанных над шведами побед…

Петровская эпоха породила бесчисленное количество арок: в Петербурге они сооружались и на Троицкой площади, и у Меншиковского дворца на Васильевском острове, и в Кронштадте; они были деревянными и «огненными», в виде фейерверков, когда небо расцвечивалось арками, украшенными «символами и эмблематами». Не стоит, однако, искать истоки петровских арок лишь в карнавальной стихии барокко. Христианский Восток знал и свою арку – так называемые Золотые ворота, сначала в Иерусалиме и в Константинополе, а затем в Киеве и во Владимире. Надвратные церкви на Руси возводились над городскими стенами, стенами монастырей и крепостных сооружений. Спасская башня Московского Кремля и Петровские ворота Петропавловской крепости стоят в одном ряду с теми вратами, которые ожидают прихода Мессии.

Иконостас был вырезан в Москве, в мастерской Ивана Зарудного, который, в числе прочего, занимался сооружением грандиозных триумфальных ворот в Москве – сначала по случаю Полтавы, а потом и Ништадтского мира. На самой верхней перекладине иконостаса нанесено пророчество о Небесном Иерусалиме, которое включено в пасхальные песнопения: «Светися, светися новый Иерусалиме, слава бо Господня на тебе возсия» (Ис. 60:1).

Глава 3. Как царь-антихрист помогал староверам: мифы о Петре Великом

 
Царь Петр любил порядок,
Почти как царь Иван,
И так же был не сладок,
Порой бывал и пьян.
Он молвил: «Мне вас жалко,
Вы сгинете вконец;
Но у меня есть палка,
И я вам всем отец!
Не далее как к Святкам
Я вам порядок дам!»
И тотчас за порядком
Уехал в Амстердам.
 

Алексей Толстой

Во всякой мифологической системе присутствуют мифы о героях: это могут быть и первопредки, устанавливающие существующий социальный и политический порядок, и культурные герои, которые открывают человеку определенные знания, и герои-трикстеры, соединяющие в себе комизм и демоническое начало, полубоги-полулюди и т. д. В городском фольклоре функцию таких героев выполняют конкретные исторические персонажи. Центральное место в петербургском героическом пантеоне отводится Петру Великому: его образ включает в себя многие мифологические типажи. Вокруг него складывается культ: каждая эпоха ищет своего Петра.

Мы убедились, что образ Петра как демиурга связан с библейской идеей отвоевания пространства у водной стихии. И культ Петра связан с овладением морями. До революции во время морских парадов по Неве торжественно провозили собственноручно сделанную Петром лодку-верейку. Интересно, что первоначальный дворец Петра, ныне Домик Петра I на Петроградской стороне, уподоблялся капитанской рубке: он воспроизводил в плане хорошо знакомый царю жилой модуль капитана на большом парусном судне. После смерти Петра над его Домиком стали возводить кирпичный футляр, в Кунсткамере был открыт Мемориальный кабинет Петра, где хранились чучело любимого коня царя (конь носил женское имя – Лизетта) и его «восковая персона». Эта «мемория» была изготовлена скульптором Растрелли в год смерти Петра.

^{Дворец Петра I. Гравюра А. Богданова, 1779 г.}

^{Российская национальная библиотека}

Петр – это не только демиург, но и легендарный первопредок: в XIX веке появились типовые памятники императору, которыми украшались основанные им города. Обычно Петра изображали в мундире Преображенского полка в момент произнесения знаменитой речи перед Полтавским сражением. До революции эту речь учили наизусть воспитанники военных училищ. Она же помещена на мемориальную доску на Сампсониевском соборе Выборгской стороны, ее текст восходит к указу Петра, зачитанному перед войсками накануне сражения (как полагают современные исследователи, речь писал ближайший сподвижник Петра Феофан Прокопович): «Воины! Вот пришел час, который решит судьбу Отечества. Итак, не должны бы вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для благосостояния вашего»[41]41
  Андрианов П. М. Петр и Полтава. СПб.: Товарищество Р. Голике и А. Вильборг, 1909. С. 44–45.


[Закрыть]. Кстати, во время сражения две шведские пули пробили седло и шляпу императора, а третья, по легенде, попала в нательный крест. Память о Петре-воине чтили и до Октябрьской революции, и после: Екатерина II возложила на могилу Петра в Петропавловском соборе взятые при Чесме турецкие трофеи, а во времена блокады Ленинграда уходившие на фронт солдаты отдавали Петру воинские почести.

Мы представляем Петра почти что героем-полубогом, эдаким Гераклом: он вынослив, силен и имеет богатырское сложение. В Домике Петра сохранилась засечка, которая, как полагают, фиксирует его рост – выше двух метров. Однако судя по предметам из царского гардероба, который сегодня является частью эрмитажной коллекции, о богатырском сложении говорить не приходится. Фигура Петра была скорее «подиумной»: он был худощавым, узкоплечим, имел длинные руки и носил обувь, соответствующую сегодняшнему 40-му размеру. Неудивительно, что при таком телосложении он использовал для ходьбы трость, которая стала частью его образа. Походная трость хранилась в Императорском мемориальном кабинете в Кунсткамере. В восприятии потомков она превратилась в дубинку, обозначавшую «крепкую руку» Петра и русской власти. «Вы так милосердны и добры ко всем, Ваше Величество… а не худо бы было вам взять на время из Кунсткамеры дубинку Петра I», – посоветовал Александру I московский генерал-губернатор Ростопчин[42]42
  Епатко А. Ю. «Дубинка» (трость) как часть образа Петра Великого // Труды Государственного Эрмитажа: в 123 т. Т. 107.Петровское время в лицах: материалы научной конференции СПб., 2020. С. 223.


[Закрыть].

Кстати, гардероб Петра вовсе не был скромным, и царя можно смело назвать модником: он разбирался в одежде, любил и умел красиво и практично одеваться. До нас дошли около 300 предметов его гардероба, среди которых, например, тринадцать роскошных халатов.

^{Петр I наказывает генерал-полицмейстера А. Девиера. Рисунок Д. Янцена, 1843 г.}

^{Ламбин Н. П. История Петра Великого. СПб., 1843}

При этом в Петре можно найти и черты героя-трикстера: чего стоят его вечные «переодевания» – в урядника Петра Михайлова, в дьякона Всешутейшего, всепьянейшего и сумасброднейшего собора Пахома… В фольклорных анекдотах он предстает лоцманом, крестным отцом матросского ребенка и т. д. Безусловно, Петр – культурный герой и даже культуртрегер в том отношении, что с его эпохой мы связываем появление многих привычных нам вещей на самом обыденном и повседневном уровне. Ко времени Петра мы относим появление табака (при Петре он был легализован, хотя известен стал раньше), кофе, селедки (голландское влияние, хотя последняя была известна в Новгороде и Пскове), картошки (на самом деле она появилась при Екатерине II) и так далее, вплоть до появления современного алфавита, бритья и представлений о точном времени и распорядке дня. Ради прививки пунктуальности русскому характеру Петр устраивал ежедневную пальбу из пушек, возвещавшую о начале работ или о перерывах, – о чем сегодня напоминает ежедневный полуденный выстрел из Петропавловской крепости.

Каждый из русских правителей обращался к фигуре Петра, пытаясь найти в нем созвучные черты. О желании апроприировать Петра говорят и надпись «Петру Первому – Екатерина Вторая» на Медном всаднике, и подчеркнутое сходство с ним конного монумента Николаю I («Не догонишь!» – гласит известный анекдот об этом замечательном памятнике). Однако мифологический образ Петра многослоен и парадоксальным образом двойственен. Петр-демиург начинает противопоставляться Петру-Антихристу, и такое восприятие царя было следствием колоссального внутреннего надрыва, вызванного его реформами. Глубина и революционный дух петровских преобразований не могли не вызвать отторжения как со стороны той части боярской верхушки, которую Петр «перетряхнул», выдвинув вперед людей из низов и иностранцев, так и со стороны более широких народных масс, которые «вытягивали» на себе бесконечные реформы, строительство новой столицы и тяжелую войну со шведами. А еще – ждали от каждого нового царя освобождения от крепостной зависимости.

Легенды о Петре стали складываться еще при его жизни: они отражали перипетии внутриполитической борьбы и в какой-то мере формулировали народное отношение к петровским реформам. Самая известная из этих легенд гласит, что царя подменили. Вероятно, она сложилась в первые годы царствования Петра. По Москве ползли слухи, что новый царь не царский ребенок, а подмену осуществил боярин Артамон Сергеевич Матвеев, игравший видную роль в последние годы царствования Алексея Михайловича, но пользовавшийся в народе дурной славой из-за своих связей с иностранцами. Вот рассказ, который был записан со слов сибирского каторжника.

Нынешний царь не печется о народе, а печется о немцах, потому что он и сам ихней породы, а не царского корня. Истинно я это ведаю. Жил я в Москве, и было нас человек двенадцать, и мы ночи сиживали над святыми книгами, а с нами беседовал верховой священник и сказывал мне и товарищам моим. Как-де воцарился государь царь наш и великий князь Алексей Михайлович и совокупился с царицею Натальей Кирилловной и она-де, государыня, рожала царевен. И близ рождения он, государь, изволил ей, царице, говорить: «Ежели-де будет царевна, я-де тебя постригу!» И она, государыня царица, призвав Артамона Сергеевича, сказала ему ту тайну, что царь на нее гневен. И когда родила царевну, Артамон Сергеевич учинил сокровенно: взял из немецкой слободы младенца и подменил вместо того младенца, и поныне она в немецкой слободе жива, и по тому делу ему, Артамону Сергеевичу, великое время стало от нее, царицы, за такое умышление[43]43
  Чистов К. В. Русские народные социально-исторические легенды XVII–XIX вв. М.: Наука, 1967. С. 102–103.


[Закрыть].

В другой версии легенды, запись которой приводится знаменитым историком XIX века Сергеем Соловьевым и датируется им 1704 годом, фигурирует Стекольное, то есть Стокгольм. Царя подменили враги России – шведы, и в этом им помогают изменники-бояре, но царь в итоге спасается (кстати, Петра в Стокгольме никогда не было, хотя существовали народные песни о хождении царя в шведские земли и русские войска действительно вели боевые действия у шведской столицы, правда, позже – в 1719–1720 годах).

Как государь и его ближние люди были за морем и ходил он по немецким землям и был в Стекольном, а в немецкой земле Стекольное царство держит девица, и та девица над государем ругалась, ставила на горячую сковороду и, сняв со сковороды, велела его бросить в темницу. И как та девица была именинница и в то время князья ее и бояре стали ей говорить: «Пожалуй, государыня, ради такого своего дни выпусти его, государя». И она им сказала: «Подите, посмотрите: буде он валяется, и для вашего прошения выпущу». И князи и бояре, посмотря его, государя, ей сказали: «Томен, государыня!» И она им сказала: «Коли томен, и вы его выньте». И они его вынув, отпустили. И он пришел к нашим боярам, и бояре перекрестились, сделали бочку и в ней набили гвоздья, и в ту бочку хотели его положить, и про то уведал стрелец, и, прибежав к государю к постеле, говорил: «Царь-государь! Изволь встать и выйти: ничего ты не ведаешь, что над тобою чинитца». И он, государь, встал и вышел, и тот стрелец на постелю лег на его место, и бояре пришли и того стрельца, с постели схватя и положа в ту бочку, бросили в море[44]44
  Соловьев С. М. Сказка о Петре Великом // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских при Московском университете. Повременное издание, 1862 год. Октябрь – декабрь. Книга четвертая. М., 1862. С. 2.


[Закрыть].

Обе легенды имеют явное народное происхождение и используют универсальные сказочные мотивы подмены ребенка и закатывания в бочку (эти же мотивы использованы Пушкиным в «Сказке о царе Салтане»). Загадочная фигура девицы – королевы Стекольного царства – может косвенно перекликаться с характерным для народного лубка персонажем – Вавилонской блудницей из Апокалипсиса (или с героиней церковных апокрифов – царицей Савской). Легенды о подмене царя носят явный антибоярский и антинемецкий характер, но никак не антицарский. Их появлению могли способствовать и слухи, вызванные длительным отсутствием Петра во время Великого посольства (1697–1698), и то, что он часто прибегал к двойничеству, надевал на себя маски, что было непривычным для средневекового сознания: в Великом посольстве он путешествовал под чужим именем, из Азовского похода 1696 года возвращался как капитан Петр Алексеев, а во время празднества шел в черном немецком платье за санями адмирала Лефорта.

^{Петр I во время Великого посольства. Гравюра неизвестного автора, XVII–XVIII вв.}

^{Österreichische Nationalbibliothek}

Как считал крупнейший советский фольклорист и историк Кирилл Васильевич Чистов, эти легенды можно типологически рассматривать как часть большой русской утопической традиции, в которой фигура царя становится сакральной. Царь должен избавить народ от крепостничества и тягот, но злые силы строят царю-избавителю всевозможные козни. «Царь хочет, но бояре не дают». С подобными легендами связывают одну из форм народной борьбы с феодализмом – самозванчество. Первой в ряду самозванческих легенд была легенда о царевиче Дмитрии, который якобы спасся от убийц в Угличе. Как отмечает Чистов, «в сознании народа возникла и стала играть значительную роль притягательная фигура “природного” царевича, который хотел народу добра, но был отстранен Годуновым от царства, много лет страдал вместе со всеми от несправедливостей бояр и царя Бориса и должен явиться и осуществить народные надежды»[45]45
  Чистов К. В. Русские народные социально-исторические легенды XVII–XIX вв. М.: Наук, 1967. С. 46.


[Закрыть]. Этой легендой и был силен Лжедмитрий, который в итоге взял власть в свои руки после смерти Годунова. Во времена Петра самозванческих политических проектов не было (а надежда на избавление «переносилась» на царевича Алексея), но при Екатерине II, во время крупнейшего народного восстания, Емельян Пугачев выдавал себя за спасшегося императора Петра III. За него же выдавал себя и Кондратий Селиванов – глава секты скопцов. Скопцы видели в Селиванове божественного искупителя, который освободит мир от скверны, а также императора Петра Федоровича, оскопленного в Голштинии и спасшегося от козней Екатерины II. Кстати, по той же схеме строятся современные церковно-монархические легенды о чудесном спасении императора Николая II, который якобы встречался со Сталиным на секретной даче в Сухуми и консультировал его по государственным делам (а царевич Алексей стал председателем Совета министров СССР – Алексеем Николаевичем Косыгиным).