Текст книги "Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет"
Автор книги: Владимир Иванов
Жанры:
Культурология
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)
Легенда о Федоре Кузьмиче и мифология скопцов
Известна легенда о том, что Александр I инсценировал свою смерть, ушел в Сибирь, где стал праведным старцем Федором Кузьмичом (святым Федором Томским). Она тоже, по-видимому, имеет народное происхождение. Неожиданная кончина императора в Таганроге в ноябре 1825 года и последующие за ней события, включая восстание декабристов, породили в народе множество слухов. Отказ от власти законного наследника престола Константина привел к его идеализации в глазах народа: злому Николаю противостоял добрый Константин. В нем стали видеть царя-заступника крестьян: в народе говорили, что Константина не хотят отпускать в Петербург польские мужики, так как боятся, что их изведут злые паны. Говорили, что Александр, мол, и сам хотел освободить крестьян, да не позволили «сенаторы». А потом вместо Константина избрали на царство Николая. «За Константина и конституцию!» – кричали солдаты во время восстания декабристов. Декабристам, которые действительно желали отменить крепостничество, надо было как-то объяснять свои действия рядовым солдатам, свято верившим в царя-заступника.
Слухи о Константине и чуть ли не насильственной смерти Александра могли стать ядром легенды о Федоре Кузьмиче. Затем, когда легенда обрела популярность, в нее стали вплетаться мотивы историй о духовном перерождении царя: Александр I уходит странствовать в Сибирь, чтобы искупить грех отцеубийства (Александр знал о заговоре против своего отца, но ничего не сделал).
В XIX веке старец Федор Кузьмич приобрел огромную славу: внук Николая I, великий князь Николай Михайлович, посвятил ему целую книгу. В ней приводятся подложные, как считал князь, записки Федора Кузьмича, обращенные к Николаю I: «Без совести сославший Александра, от чего аз нынче так страдающь брату вероломно вопию». Интересовался легендой о старце и Лев Толстой: он работал над повестью о Федоре Кузьмиче незадолго до бегства из Ясной Поляны.
Современный интернет-фольклор объясняет причины ухода Александра I из мира тем, что он присоединился к секте скопцов, став скопческим императором: «Достаточно посмотреть на его парадные портреты, как сразу видна типично скопческая конституция его тела. Ведь после оскопления изменение гормонального фона приводит к тому, что в чертах проявляется женственность: увеличиваются бедра, растут ложные груди, выпадают усы и борода. Более того, есть и скульптура Александра I в женском обличье – это фигура ангела на Александрийском столпе на площади перед Зимним дворцом»[46]46
Асов А. Почему император Александр I стал старцем Федором Кузьмичом? URL: https://dzen.ru/a/YSTZ8xNOkgJ18MnI.
[Закрыть].Такая легенда действительно ходила в среде скопцов: якобы Павел I был убит из-за того, что отказался оскопиться, а Александр согласился и поэтому стал царем. Скопцы рассказывали историю о том, что сенаторы вызвали Александра проверить, оскоплен ли он, и, когда убедились, что да, так оно и есть, решили его умертвить. От смерти Александра спас брат Константин, тоже скопец: он выхватил саблю и сенаторов порубил, а Александру сказал так: «Эх ты, курицы испугался!»
Существуют свидетельства, что мистически настроенный царь действительно посетил главу секты Кондратия Селиванова: тот жил в столице, в родном для нынешнего президента России Басковом переулке. Благодаря покровительству обер-прокурора Синода Голицына Селиванов имел известность в привилегированных кругах, и царь «навестил» его накануне Аустерлица (1805 год) с целью посоветоваться: Селиванов якобы рекомендовал ему не затевать войну с французами. В архивах сохранился проект, представленный царскому правительству вступившим в скопческую секту польским дворянином Еленским. Он предусматривал превращение России в теократическое государство, управляемое членами Таинственной церкви, то есть скопцами: они должны были консультировать высшие административные и военные круги империи. Этот проект в числе других источников, возможно, послужил основанием для сюжета пушкинской «Сказки о золотом петушке», где действуют царь и евнух-звездочет.
Старец Фёдор Кузьмич. Картина неизвестного художника, 2-я половина XIX в.
Из фондов Томского областного краеведческого музея имени Михаила Бонифатьевича Шатилова
В одной из версий легенд о подмененном царе историческую фигуру Петра «апроприируют» сами старообрядцы. Согласно легенде, Петр заблудился в глухом финском лесу и никак не мог выйти. Отчаявшись, царь прибегает к крайней мере – перекрещивается двумя перстами, как в детстве его учила мать. Тут из леса к нему выходит святой старец и объясняет, что Петру нужно покаяться и перестать творить дьявольские дела. Раскаявшийся Петр преодолевает ряд духовных испытаний и оказывается погребенным заживо, но уже в старинном платье и с бородой. «И видит царь Петр, что и обличье у него другое, и одежда совсем иная, не немецкая, а как царю подобает по старому русскому обычаю и вере старой, истинной. До пояса выросла бородка шелковая, кафтан молитвенный, сапожки сафьянные, в ручках лестовка узловатая, а на голове волосики в скобочку принаряжены и чистым маслецом смазаны, мертвого же волоса и в помине нет. Духом царь Петр возрадовался и сейчас на молитву встал, благо и подручничек в указанном месте находился, и кропильница с кадильницей тут же на особливом столике положены». Истинный Петр вдохновляет староверов на борьбу с новыми порядками. Тем временем бояре подменяют Петра на ложного царя, который продолжает гонения на истинную веру и в итоге приказывает изловить Петра настоящего. Палачи пытаются казнить его разными способами (например, топят в Неве, надев жернов на шею), но ничего не выходит, пока сам Петр не принимает смерть через сожжение в огненной избе: «…как сруб гореть перестал, повелел кости сожженного найти, чтобы их в порошок истолочь и по ветру пустить. Искали, искали, а тех костей так и не нашли… а царь Петр ложный призадумался, и с того времени людям старого обычая многие послабления делали и в срубах жечь перестали»[47]47
Баснин П. П. Раскольничьи легенды о Петре Великом // Исторический вестник. СПб., 1903. № 5. С. 513–548.
[Закрыть].
В старообрядческой среде фигура Петра прочно ассоциировалась с фигурой Антихриста: в наиболее радикальных течениях старообрядчества, таких как бегуны, «век Антихриста» начался еще с патриарха Никона. Старообрядцы верили, что Петр и его отец Алексей Михайлович – два овечьих рога на голове выходящего из земли зверя, который видел Иоанн Богослов: «И увидел я другого зверя, выходящего из земли: он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон» (Отк. 13:11). Этот зверь – Антихрист – «сделает то, что всем – малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам – положено будет начертание на правую руку их или на чело их» (Отк. 13:16). Под этим начертанием понимался знак, который ставился при Петре I рекрутам на руки (хотя ставился он на левую, а не на правую руку), а также проводившиеся царем переписи. Принятый Петром императорский титул трактовался как число зверя. «Кто имеет ум, тот сочти число зверя… число его шестьсот шестьдесят шесть» (Отк. 13:18). В допетровское время на Руси существовала система записи цифр буквами алфавита, где каждая буква имела цифровой эквивалент. Если сложить числовое значение букв в слове «император» в написании «іператор»[48]48
і = 10, п = 80, е = 5, р = 100, а = 1, т = 300, о = 70, р = 100. Прим. авт.
[Закрыть], то получится шестьсот шестьдесят шесть, то есть число зверя. Учрежденный Петром Правительствующий сенат «есть Антихристов совет», так как то же число дает сложение букв в слове «сенаторы». Медный всадник – это всадник Апокалипсиса, а попранный медный змей под ним – ветхозаветный штандарт. Старообрядцы вспоминали, что на самом деле медный змий в Библии играет роль спасителя еврейского народа во время странствования по пустыне, а в Новом Завете с ним даже сравнивается Иисус, «и как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому» (Ин. 3:15). «Царь змеи раздавить не сумел, и прижатая стала наш идол…»[49]49
Анненский И. Петербург // Петербург в русской поэзии (XVIII – начало XX века). Поэтическая антология. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1988. С. 232–233.
[Закрыть] – скажет спустя два века поэт Иннокентий Анненский.
Само имя Петр отсылает нас к «первоеретику» – Симону Волхву, которого старообрядцы называли «Симон Петров». Интересно, что на Петровских воротах в Петропавловской крепости апостол Петр (он же – аллегорически – Петр I) побеждает именно этого чернокнижника. Кстати, гностик Симон Волхв – это важнейшая фигура многих оккультных учений, начиная от теософии Блаватской и заканчивая сатанизмом Алистера Кроули. У Петра, как у Антихриста, были «коровьи ноги» и «собачьи кудри», так как он носил немецкую обувь на каблуке и ввел ношение парика. Брадобритие и налог на бороду, введенный Петром для всех сословий, кроме крестьянского, также воспринимались как признаки Антихриста. Точку зрения старообрядцев емко выразил современный философ Александр Дугин в размышлениях о «брадолюбии»: «Когда человек скребет себя… с точки зрения символизма он сам себя кастрирует… Морды первыми стали брить жрецы Изиды, которые кастрировали себя… Бритье и кастрация – это фактически одно и то же… <…> человек без бороды – это все равно что без штанов»[50]50
Добродетель бороды. Александр Дугин о брадолюбии. Интернет-интервью для портала Russia.Ru, 2008.
[Закрыть]. После Петра вернуть себе окладистую бороду из императоров отважился только Александр III, да и то, по-видимому, под влиянием европейской моды на нее.
На известной фреске Страшного суда в Знаменском соборе Великого Новгорода изображен высокий бритый человек в шляпе и немецком наряде – то ли иностранец, то ли (по местному преданию) Петр I. Надо сказать, что эту церковь, построенную для хранения главной новгородской святыни – чудотворной иконы Знамения Пресвятой Богородицы, – расписывали костромские мастера в 1702 году, то есть во время Северной войны. Во фресках некоторые усматривают прославление побед русского оружия над шведами – гонителями православных карел и новгородцев. Однако костромские мастера (из круга известного иконописца Гурия Никитина) вполне могли быть старообрядцам или, по крайней мере, симпатизировать раскольникам.
Максим Грек. Неизвестный мастер, XIX в.
Из собрания Государственного бюджетного учреждения культуры «Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан»
Если Петр – Антихрист, то и Петербург есть созданный им мираж, его зловещий маскарад. Интересно, что в эпоху Серебряного века в эзотерических кругах Петербурга сложился культ антипода Петербурга – града Китежа, и даже совершались очистительные паломничества на берег озера Светлояр, где, по преданию старообрядцев, и был сокрыт Китеж-град. Озеро трижды нужно было оползти на коленях, о чем с восторгом рассказывал Пришвин в повести «У стен града невидимого».
Вне воли медного Петра —
Нам нет дорог:
нас водит на болоте
Огней бесовская игра.
Святая Русь покрыта Русью грешной,
И нет в тот град путей,
Куда зовет призывный и нездешний
Подводный благовест церквей[51]51
Волошин М. А. Китеж // Собрание сочинений: в 13 т. Т. 1. М.: Эллис Лак, 2000, 2003. С. 279.
[Закрыть].
Восприятию Петра как Антихриста способствовал и Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор – уникальное карнавальное действие Петровской эпохи, которое было своего рода «контринициацией» соратников и ближайших единомышленников Петра. «Действа» собора были призваны глубоко порвать с московской стариной. Ненависть вызывали не столько сами церковные порядки, сколько особое, несколько ханжеское церковное благочестие, которое насаждалось отцом Петра – Алексеем Михайловичем, а также притязания церкви на власть: у того же Алексея Михайловича был конфликт с патриархом Никоном. Никон мыслил себя чуть ли не главой вселенского православия и уж точно не ниже самого царя.
Обряды Всешутейшего собора пародировали самые интимные стороны церковной жизни. Например, высмеивалось шествие на осляти – церковный обряд, проводившийся на Красной площади в Вербное воскресенье, когда царь торжественно вел под узды лошадь («ослятю»), на которой сидел патриарх. Пышная церковная процессия следовала от Храма Василия Блаженного через Спасские ворота до Успенского собора – тем самым повторялся вход Господень в Иерусалим, Москва становилась Новым Иерусалимом, а патриарх уподоблялся Мелхиседеку, «царю и первосвященнику иерусалимскому». У Петра патриарх и члены собора сначала пьянствовали в Немецкой слободе, а потом разъезжали по московским улицам в санях, запряженных свиньями и медведями (что изображено на замечательной акварели Василия Сурикова). Патриарх носил матерный титул. Его избирал конклав, в котором сам Петр выступал «протодьяконом Пахомом» (у Пахома была матерная фамилия), а избирательные записки в форме яиц выдавались «княгиней-игуменьей», «всегда пьяной госпожой Ржевской», которую нужно было целовать в груди.
В 1721 году одного из таких патриархов решили женить на вдове. Что происходило дальше, без стеснения описывает любивший смаковать интимные подробности польский историк Казимир Валишевский. «Устраивается постель в пирамиде, воздвигнутой перед Сенатом в память счастливой битвы со шведами. Нет пощады даже победе, крови, пролитой на защиту отечества, собственной славе! Молодых укладывают, напоив их мертвецки пьяными, и заставляют их пить еще из стаканов, одна форма которых – оскорбление для нравственности; потом через отверстия, устроенные в стенах пирамиды, толпе дают насладиться зрелищем, каким, говорят, любовался Людовик XV на свадьбах своих детей»[52]52
Валишевский Казимир. Петр Великий. URL: http://starina44.ru/d/327942/d/2002_god_valishevskiy_petr_velikiy.pdf.
[Закрыть].
Неожиданную реакцию на процессии Всешутейшего собора можно увидеть в народном искусстве. На первом этаже Русского музея экспонируется резная богородская игрушка начала XX века под названием «Как мыши кота хоронили». Сюжет хорошо известен: во время похорон кот оживает, принеся много бед мышиному роду. Игрушка восходит к одноименному лубку, который пользовался бешеной популярностью на протяжении XVIII и XIX веков. Сюжету похорон кота мышами посвятили стихи Жуковский и Заболоцкий, а «Союзмультфильм» в 1990 году снял мультфильм, где хоронят то ли кота, то ли генсека.
«Как мыши кота хоронили». Русский лубок, 1725 г.
Wikimedia Commons
На лубке умерший кот лежит на дровнях, мыши пляшут, поют и играют на музыкальных инструментах. Над изображением кота помещена надпись «Кот казанский, ум астраханский, разум сибирский». Эта надпись как будто намекает на царский титул («царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский»). Еще в XIX веке крупнейший коллекционер и исследователь печатной графики Дмитрий Александрович Ровинский считал, что этот лубок есть своего рода обвинительный акт императору Петру со стороны старообрядцев. Ровинский сопоставил лубочную процессию мышей с гравюрами, изображающими императорский погребальный ритуал, в основу которого были положены похороны Петра Великого. Он также обратил внимание на клички кошек и на подписи к гравюре:
Небылица в лицах,
найденная в старых светлицах,
оберчена в черных тряпицах, —
как мыши кота погребают,
недруга своего провожают,
последнюю честь с церемонией отдавали.
Был престарелый кот казанский,
урожденец астраханский,
имел разум сибирский,
ус сусастерский.
Жил, славно ел-пил, плел лапти, носил сапоги,
сладко ел и сладко бдел,
умер в серый четвер,
в шестопятое число, в жидовский шабаш.
Ровинский пишет: «Петр I скончался в четверг серого зимнего месяца – января, с пятого часа на шестой (в первой четверти 6-го) или, как сказано на картинке, в шестопятое число. Кроме того, мы знаем, что в первый раз в России музыка была допущена на похоронах Лефорта в 1698 году, что на похоронах Петра тоже была музыка и что тело его было перевезено на погребальных санях на восьми лошадях… Державный покойник наш – не кто иной, как славный протодьякон Всешутейшего и всепьянейшего собора Пахом Михайлов, а сама процессия его погребения представляет пародию на шутовские церемонии, которые устраивались Петром на разные случаи с целью сладко поесть, попить и повеселиться. Не он ли приходился лютым зверем и крокодилом, как его называют раскольники, и Охтенке, насильно перевезенной из родного края на питерское болото, и бедному Гренке с Дона, и Шушере из Шлюшина, которых он переводил, переселял, обкладывал разными тяжелыми работами и повинностями?»[53]53
Ровинский Д. А. Русские народные картинки: в 9 т. Т. 4. СПб., 1881. С. 263.
[Закрыть] Упомянутые в лубке лапти относятся к эпизоду, когда Петр отправил к финнам-ингерманландцам лучших мастеров-лапотников из Казани и Нижнего Новгорода, чтобы те под надзором местных пасторов научили финнов плести лапти по русскому обычаю (кстати, это предание выставляет Петра культуртрегером).
«Кот Казанский». Русский лубок, XVIII в.
Wikimedia Commons
Похоронный лубок дал жизнь известному изображению «казанского кота», в котором видят портретное сходство с Петром, ведь император носил усы и сурово расправлялся с врагами. Согласно музейной легенде, эрмитажные коты – потомки казанских котов, присланных в Зимний дворец императрицей Елизаветой Петровной. Большеголовые «казанцы» слыли непревзойденными крысоловами. Правда, в указе Елизаветы Петровны коты должны быть «кладеные», то есть кастрированные. Но секта скопцов тут ни при чем.
Глава 4. Заколдованный город: как устроена готическая мифология Гоголя?
Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор – черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!
Николай Гоголь
Имевший широкое хождение миф о Петре I как Антихристе должен был бы смоделировать мифологию Петербурга как проклятого города или Вавилона – этого, однако, не произошло, и даже старообрядческий фольклор не удостаивает Петербург такой чести. «Родовое проклятие Петербурга» и «город на костях» – это, скорее, литературное явление, причем речь идет о рафинированной историософской литературе, опирающейся на такие сравнительно малоизвестные тексты, как документы петровской Тайной канцелярии. Вместе с тем, как отмечает исследователь народной религиозной мифологии А. А. Панченко, Петербург лишен сакрального пространства в привычном для народного сознания понимании. «Число традиционных для народного православия священных ландшафтных объектов в Петербурге сравнительно с другими русскими городами ничтожно: одна гробница местночтимого святого-покровителя (часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище) и одно место чудесного явления иконы (часовня Параскевы Пятницы на Пороховых)», – отмечает исследователь. Религиозному сознанию как будто не за что зацепиться в Петербурге: для него «это город не чудес, а тайн»[54]54
Панченко А. А. Петербург как столица скопцов // Отечественные записки. 2004. № 2. С. 158–169.
[Закрыть], город не христианской мистерии, а языческой мистики. Вопиющая сакральная пустота Петербурга – это феномен, который осмысляется в ключевом для петербургской мифологии тексте – в петербургских повестях Гоголя. Они интересны еще и тем, что наглядно показывают механику создания городского мифа.
К петербургским повестям обычно относят «Нос», «Шинель», «Невский проспект», «Портрет» и «Записки сумасшедшего». Повести печатались по отдельности и были объединены в цикл издателями уже после смерти Гоголя (так же, как украинские циклы «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород»). Для них характерна общность поэтики, главных героев и хронотопа (времени и места действия) – это комически-фантастическое описание быта обитателей петербургских городских окраин эпохи 1830-х годов, основанное на опыте самого Гоголя, жившего в Петербурге с 1828 по 1836 год.
Вокзал станции Новый Петергоф. Современная фотография.
Vvk121 / Wikimedia Commons
Надо сказать, что именно в этот период русская культура испытывала сильное влияние романтической традиции, идущей из Германии. В русской архитектуре появилась «николаевская готика». Ее центром стал Петергоф – едва ли не самое «готическое» место в Петербурге (в чем легко убедиться, доехав до вокзала Новый Петергоф, построенного архитектором Бенуа по модели итальянского готического храма в Умбрии). На берегу Финского залива, на месте охотничьих угодий Анны Иоанновны, Николай I строит для себя и своей супруги – прусской принцессы Шарлотты – «семейное гнездо». В России Шарлотта становится Александрой Федоровной (ей мы обязаны появлением у нас немецкой традиции наряжать елку). Имение с готическим дворцом и капеллой назовут Александрия. Капеллу в Александрии спроектирует признанный гений немецкой неоготики Карл Шинкель, а стены дворца Коттедж хозяева украсят картинами мистического немецкого художника Каспара Давида Фридриха. На них изображены готические руины, норвежские скалы и лед, а также окутанный дымкой силуэт некоего города со шпилями – олицетворение будущего Рейха (что в контексте Коттеджа перекликалось с идеей Петербурга как Нового Иерусалима). Готика проникает и в придворную жизнь: при дворе Николая I проводятся рыцарские турниры, сам он коллекционирует доспехи и средневековое оружие (теперь эту коллекцию можно увидеть в Рыцарском зале Эрмитажа). Как и Николай I, Гоголь боготворил готическую архитектуру: в статье «Об архитектуре нынешнего времени» (1831) он противопоставляет прекрасную готику бездушной архитектуре современности. В петербургских повестях готическая мистика выплескивается на улицы Петербурга, а сам город переосмысливается в готическом ключе: в «Шинели» в петербургской Коломне является призрак, в «Портрете» главный герой становится жертвой дьявола, а в «Носе» происходит погоня за двойником (в виде носа). Все это темы, которые активно и плодотворно разрабатывает именно готическая литература: тема двойника-доппельгангера часто встречается у Гофмана, откуда она была заимствована классической русской литературой (вспомним «Двойника» Достоевского).
Ленинград в нацистской мифологии
Художник Каспар Давид Фридрих был поднят на щит теоретиками искусства Третьего рейха: его считали первопроходцем нового немецкого искусства. В представлении нацистов Ленинград был не только колыбелью революции, но и городом, основанным на землях Тевтонского ордена, сформировавшего немецкий воинский дух. Эту холодную каменную твердыню мятежной человеческой гордости следовало сокрушить (советская военная песня блокадного времени ощущает это метафизическое значение, которое враг придавал городу: «Ленинград наш – былинная крепость, всюду гордая слава гремит, и врагов ненасытных свирепость обломилась о невский гранит»[55]55
Фронтовой песенник. Песни советских композиторов. Л., М.: Искусство, 1942. С. 7–8.
[Закрыть]). Особое значение немцы придавали и Янтарной комнате в Царском Селе: во-первых, янтарь – прусский камень, во-вторых, это был любимый камень фюрера, в-третьих, за ним стояла обширная средневековая мистическая традиция. Средневековые немецкие ученые посвящали янтарю целые поэмы, придавая ему лечебные и магические свойства.Поклонником янтаря был последний великий магистр Тевтонского ордена Альбрехт Бранденбург-Ансбахский. Носить при болезнях желудка и задержке мочеиспускания янтарь рекомендовала немецкая святая Хильдегарда Бингенская. Считалось также, что он является защитой от колдовства и изгоняет нечистую силу. Если со временем янтарь терял свой цвет, это означало, что он выполнил свою «предохранительную» функцию. Существует предание, что врачи советовали Гитлеру периодически находиться в целебном янтарном поле[56]56
Стремидловский С. От каких демонов хотел спасаться в янтарной комнате Гитлер? URL: https://regnum.ru/article/2142059.
[Закрыть].
Гоголь вводит мистику в самую будничную бытовую обстановку – так, как это делалось в английском готическом романе или во французской литературе «кошмара и ужаса». Однако мистика эта вытеснена в совершенно несвойственное ей место – на городскую периферию: ею оказывается пронизана вся низменная часть городского быта. Повседневная жизнь в гоголевском Петербурге иррациональна, а обыденная логика подменяется логикой абсурда. Примечательно, что Гоголь как будто не видит царственности города. Взгляд его «прикован к миру невзрачных закоулков, убогих наемных квартир, закопченных мастерских, зловонных подворотен, черных лестниц», а если парадный город и попадает в поле зрения писателя, то только как контраст, «обостряющий восприятие картин житейского убожества»[57]57
Маркович В. Петербургские повести Н. В. Гоголя. Л.: Художественная литература, 1989. С. 11.
[Закрыть].
Восторги по поводу Петербурга – например, по поводу гуляющих по Невскому проспекту в одноименной повести – подаются автором как бы от лица наивного провинциала и звучат и пошло, и комично одновременно: «Боже, какие есть прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы! я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников»[58]58
Гоголь Н. В. Петербургские повести. М.: Детская литература, 2002. С. 17.
[Закрыть]. Вообще, Гоголь ведет повествование не от собственного имени: литературовед Борис Михайлович Эйхенбаум назовет гоголевскую технику сказом – это имитация живой устной речи. Огромное значение в петербургских повестях имеют слухи, молва, городской анекдот.
Петербургские повести – это наглядный пример, как из отдельных фрагментов создается большой городской миф, как в него вплетаются все новые и новые подробности. Так, в «Носе», например, обыгрывается ходивший по Петербургу в 1833 году слух о «танцующих стульях»: «умы всех именно настроены были к чрезвычайному: недавно только что занимали публику опыты действия магнетизма… история о танцующих стульях в Конюшенной улице была еще свежа, и потому нечего удивляться, что скоро начали говорить, будто нос коллежского асессора Ковалева ровно в три часа прогуливается по Невскому проспекту»[59]59
Гоголь Н. В. Петербургские повести. М.: Детская литература, 2002. С. 93.
[Закрыть]. Городской слух о «стулохождении» был зафиксирован Пушкиным в дневнике, и читающая публика того времени не могла не знать о нем. «В городе говорят о странном происшествии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. Князь Долгорукий нарядил следствие. Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N сказал, что мебель придворная и просится в Аничков»[60]60
Маркович В. Петербургские повести Н. В. Гоголя. Л.: Художественная литература, 1989. С. 42.
[Закрыть].
Иллюстрация Д. Кардовского к повести Н. Гоголя «Невский проспект», 1904 г.
Wikimedia Commons
Город у Гоголя описан предельно документально, что является обязательным условием правдоподобности городского мифа. Чаще всего говорится о местах, хорошо знакомых Гоголю по собственному опыту петербургской жизни: в Петербурге он прожил восемь лет и сменил несколько адресов. В Мещанской улице (нынешняя Казанская) помещается мастерская жестянщика Шиллера из «Невского проспекта». Его друг Гофман живет по соседству – на Офицерской (нынешняя улица Декабристов). Все это – адреса Гоголя (отметим, что Гоголь называет своих героев именами классиков немецкого романтизма). Художник Чартков из «Портрета» живет на Васильевском острове: здесь находились Патриотический институт для благородных девиц, в котором Гоголь преподавал, и Академия художеств, которую он посещал как вольнослушатель. Гоголь был чуток к живописи, и в «Портрете» есть многочисленные отсылки к реалиям художественной жизни: так, например, старый профессор говорит Чарткову: «Смотри, чтобы из тебя не вышел модный живописец… как раз попадешь в английский род»[61]61
Гоголь Н. В. Петербургские повести. М.: Детская литература, 2002. С. 93.
[Закрыть]. Здесь Гоголь намекает на знаменитого английского портретиста Джорджа Доу, создававшего Галерею героев 1812 года в Зимнем дворце. Он писал быстро, дорого и сделался в Петербурге звездой.
Литературные призраки Петербурга
Во второй половине XIX века мистическим смыслом начинают наделяться адреса самого Гоголя. Возникает городская легенда, которая приписывает присутствие нечистой силы дому каретного мастера Иохима на Казанской улице, 39, где Гоголь прожил несколько месяцев. По преданию, в ответ на приставания Иоахима об уплате за квартиру Гоголь воскликнул: «Оставьте, или я вас в комедию вставлю». Хлестаков в «Ревизоре» мечтает, чтобы у него была карета Иохима: «Жаль, что Иохим не дал напрокат кареты, а хорошо бы, черт побери, приехать домой в карете, подкатить этаким чертом к какому-нибудь соседу-помещику под крыльцо, с фонарями, а Осипа сзади, одеть в ливрею»[62]62
Гоголь Н. В. Ревизор. М.: Детская литература, 1980. С. 47.
[Закрыть].Автор легенды о призраке в доме Иохима – крупный царский чиновник польского происхождения Осип Пржецлавский. В своих воспоминаниях, опубликованных в «Русской старине», он пишет, что поселился в доме Иохима в 1822 году и однажды в полночь услышал, как кто-то громко стучит в дверь и шевелит ручку замка. Однако никого за дверью не было. Оказалось, что призрак хорошо знаком управляющему домом и не раз уже являлся другим жильцам – англичанину, немцу и французу. «Потерпите, – сказал управляющий, – это продолжится не больше недели!»[63]63
Русская старина. 1883. Т. 39. С. 504–507.
[Закрыть]Литературное происхождение имеет и целый ряд известных легенд о петербургских призраках, самоубийствах и сверхъестественных событиях. Например, известное предание о призраке Павла I, который появляется из ниоткуда и важно расхаживает в ботфортах и треуголке по коридорам Инженерного замка, восходит к рассказу Н. С. Лескова. Скорее всего, его текст опирается на фольклор кадетов Инженерного училища 1840–1850-х годов. Специалисты полагают, что писатель услышал о призраке от выпускника училища генерала Запорожского, а рассказ «Привидение в Инженерном замке» на самом деле был призван привлечь внимание публики к проблеме дедовщины: «Особенно было в моде пугать новичков или так называемых малышей, которые, попадая в замок, вдруг узнавали такую массу страхов о замке, что становились суеверными и робкими до крайности. Более всего их пугало, что в одном конце коридоров замка есть комната, служившая спальней покойному императору Павлу, в которой он лег почивать здоровым, а утром его оттуда вынесли мертвым. “Старики” уверяли, что дух императора живет в этой комнате и каждую ночь выходит оттуда и осматривает свой любимый замок, – а “малыши” этому верили»[64]64
Лесков Н. С. Собрание сочинений: в 12 т. Т. 7. М., 1989. С. 64.
[Закрыть].Существует легенда о том, что на чердаке Академии художеств обитает привидение архитектора Александра Филипповича Кокоринова (1726–1772), который повесился на стропилах под куполом Академии. Этапы ее формирования можно проследить по публикациям в прессе. Легенда эта, по-видимому, восходит к рассказу о самоубийстве Кокоринова, напечатанному в популярном журнале «Нива» в 1870 году. Оттуда она перекочевала в энциклопедию Брокгауза и Ефрона. В опубликованном «Нивой» рассказе утверждается, что у архитектора был конфликт с президентом Академии художеств Иваном Ивановичем Бецким. Тот обвинил Кокоринова в растрате средств при создании кассы взаимопомощи студентам. Архитектор, личная честность которого была вне сомнения, лишился жалованья и залез в долги. Статья подписана «П. П.», и больше об авторе ничего не известно, хотя в статье упомянуты родственники Кокоринова, желавшие скрыть факт самоубийства[65]65
П. П. Александр Филиппович Кокоринов // Нива. 1870. № 52. С. 823–827.
[Закрыть]. Согласно записи в церковной книге, архитектор умер от водянки. В журнальной публикации в «Северной пчеле» в 1858 году говорится лишь о «трагической кончине» архитектора вследствие «душевного потрясения»[66]66
Крашенинников А. Ф. Архитектор Александр Кокоринов. М.: Прогресс-традиция, 2008. С. 144–145; В. Т. [В. Толбин]. А. Ф. Кокоринов и А. Н. Воронихин (Императорская Академия художеств и Казанский собор) // Северный цветок. 1858. № 1. Отд. III. С. 1–7.
[Закрыть]. Заметим, что истории о призраках Павла и Кокоринова имеют сходство с историями о заложных покойниках из славянского фольклора, то есть людях, не доживших свой век и умерших насильственной смертью. В отличие от «обычных» покойников (так называемых родителей), «заложных» хоронили на перекрестках дорог. Заложные покойники возвращаются в мир живых в виде упырей, жердяев, русалок и т. д.Обширная мифология, описывающая сверхъестественные события, связанные с убийством Распутина, восходит к одиозным мемуарам князя Феликса Феликсовича Юсупова – младшего и, согласно последним историческим исследованиям, была намеренно создана им с целью скрыть тот факт, что Распутина убил агент британских спецслужб и однокашник Юсупова по Оксфорду Освальд Райнер.
Для петербургских повестей характерна нарочитая ирония на грани с абсурдом, рассказ о сверхъестественном всегда ведется в гротескно-юмористическом ключе: например, в «Шинели» вслед за призраком Башмачкина у Калинкина моста появляется еще один мертвец, ворующий шинели, только «выше ростом» и с «преогромными усами»: он грозит коломенскому будочнику кулаком, как только тот пытается его схватить. Такие литературные приемы выводят гоголевский текст за пределы чисто готического повествования. «Поэтику петербургских повестей отличает еще одна странность… открытая читателю глубинная правда о мире зачастую прямо соприкасается с древними мифологическими представлениями о нем», – отмечает исследователь творчества Гоголя Владимир Маркович[67]67
Маркович В. Петербургские повести Н. В. Гоголя. Л.: Художественная литература, 1989. С. 53.
[Закрыть].
