Текст книги "Генерал Деникин"

Автор книги: Владимир Черкасов-Георгиевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

С занятием Горного Лужка открылось важное для наступления шоссе Самбор-Турка. За этот бросок Железной бригады Деникин получил орден Святого Георгия 4-й степени...

Ложился на фронтах русский офицерский корпус, идя в атаки впереди, следуя Самсонову, Корнилову, Деникину, всем лучшим командирам довоенного образца. За первый год этой войны погибнет почти весь кадровый офицерский состав пехоты, к ее концу останется один-два кадровика на полк. Убитыми на тысячу человек будет 60 солдат и 83 – офицера. Так же было и в японскую из тысячной численности погибших: 45 солдат – 78 офицеров.

Почему? Об этом в 1900 году в «Собрании писем старого офицера к своему сыну. Наставлении к самодисциплине и самовоспитанию» было выведено:

«Офицерское сословие есть благороднейшее на свете, так как его члены не должны стремиться ни к выгоде, ни к приобретению богатства или других земных благ, но должны оставаться верны своему высокому, святому призванию, руководясь во всем требованиями истинной чести и сосредоточивая все мысли и чувства на самоотверженной преданности своим высшим военачальникам и Отечеству».

Русское офицерство свято исполняло свой долг и потому, что, как на поле Куликовом, встали рядом непобедимые люди в рясах.

9-й Казанский драгунский полк под бешеным огнем мялся на месте, хотя командир кричал атаку. Полковой священник, очень застенчивый отец Василий Шпичек, сидел на своей лошадке среди драгун, пока не выдержал. Он вдруг понесся вперед с криком:

– За мной, ребята!

Первыми рванулись за ним офицеры, потом с воплем ринулся полк. Они смели противника...

В октябре 1914 года разбитый в бою линейный заградитель «Прут» уходил под воду. Моряки тонули, хватаясь в волнах за редкие шлюпки. Священник корабля, иеромонах Бугульминского монастыря старец Антоний Смирнов один стоял на кренящейся палубе, осеняя наперсным крестом умирающих в море. Ему кричали, чтобы прыгал в шлюпку! Но нельзя Антонию было отнимать последнее место у ближнего. Старец успел надеть ризу и поднять в руках Евангелие. Борта уже захлестывала вода. Антоний благословил еще раз тонущих, спустился в трюм и пошел на дно с «Прутом»...

Полковые священники, подоткнув рясы, шли в атаки впереди с крестом в руках: отец Павел Смирнов 154-го Дербентского пехотного, иеромонах Александр Тарноуц-кий Гвардейского стрелкового, несколько батюшек пало так в бою 318-го Черноморского пехотного. Другие священники гибли, когда перевязывали и вытаскивали раненых с боевых полей.

За время существования офицерского Георгиевского креста с Екатерины II до этой войны его наградой было удостоено лишь четверо священников. На Первой мировой орден получат четырнадцать героев-пастырей. Более ста полковых батюшек за их подвиги будут награждены наперсными крестами на Георгиевской ленте.

В русско-японскую войну на всю русскую армию убили одного священника, хотя корабельные иеромонахи погибли в Цусимском и других морских боях; а ранило и контузило в Маньчжурии около десяти батюшек. В Первую мировую убьют и умрет от ран три десятка священников, четыреста батюшек получат ранения. Сто военных священников попадет в плен. «Пленение священника свидетельствует, что он находился на своем посту, а не пробавлялся в тылу, где не угрожает опасность», – как разъяснит позже последний протопресвитер императорской Русской армии и флота отец Георгий Щавельский.

Пастырский костяк церкви, на рубеже Х1Х-ХХ столетий вступившей в золотой век русского богословия, был под стать довоенному офицерскому корпусу. Прекрасные православные «кадры» скосит уже большевистская противорелигиозная война.

В ноябре 1914 года Железная бригада почти не выходила из боя в предгорьях Карпат. 8-я армия Брусилова стремилась охватить горные перевалы, австрийцы – деблокировать осажденную русскими крепость Перемышль.

Брусилов поручил 8-му и 24-му корпусу с «железными» и дивизией Корнилова взять главный хребет от Луп-ковского до Ростокского перевалов. Дальше рассказ необходимо повести устами генерала Деникина, потому что он горячился по этому поводу до старости:

«Брусилов четыре раза менял задачу, пока не отредактировал окончательно: корпусам перейти в наступление с целью отрезать путь отступления к югу и уничтожить противника, укрепившегося к западу от Ростокского перевала. Причем 24-й корпус должен был возможно глубже охватить правый фланг противника. Исполнить эту директиву можно было, только перейдя Карпатский хребет и спустившись в Венгрию. Я считаю нужным подчеркнуть это обстоятельство потому, что оно в дальнейшем послужит для характеристики ген. Брусилова и как полководца, и как человека. (Ген. Брусилов остался в советской России и сотрудничал с сов. властью.)

Ген. Брусилов питал враждебные чувства к ген. Корнилову, усилившиеся после того, как Корнилов сменил его впоследствии на посту Верховного главнокомандующего и столь резко разошелся с ним – попутчиком советской власти – в дальнейшем жизненном пути. В своих воспоминаниях, написанных при большевиках, Брусилов возвел на 24-й корпус и в особенности на Корнилова несправедливые обвинения. 24-му корпусу якобы было приказано им «не спускаться с перевалов». Корнилов же «из-за жажды отличиться и горячего темперамента... по своему обыкновению, не исполнил приказа своего корпусного командира и, увлекшись преследованием, попал в Гуменное, где был окружен и с большим трудом пробился обратно, потеряв 2 тысячи пленными, свою артиллерию и часть обоза...». Брусилов, по его словам, хотел предать Корнилова военному суду, но по просьбе командира корпуса (ген. Цурикова) ограничился выговором в приказе... им обоим.

Вот как пишется история при большевиках.

А вот как дело происходило на самом деле.

Виновником неудачи был исключительно сам ген. Брусилов, но, заботясь о своей славе и пользуясь тем одиумом, который вызывало у большевиков имя Корнилова, свалил вину на него и других».

Итак, как далее свидетельствует Деникин, брусиловские части перешли в наступление. «Железные» двигались восточнее Лупковского перевала, корниловцы – на Ростокский перевал, между ними и деникинцами – 49-я дивизия. Все они получили приказ корпусного овладеть главным Бескидским хребтом Карпат и вторгнуться в Венгрию.

Корниловцы в горячем бою взяли «свой» перевал и спустились на Венгерскую равнину, ворвались в важный железнодорожный узел Гуменное. 49-я дивизия тоже сделала свое дело. Тяжелее всех пришлось Деникину. Справа от него захлебнулось наступление 8-го корпуса. Чтобы помочь ему и пробить себе путь, «железные» три дня дрались у Лупкова, пока не уничтожили на Лупковской станции и в городе несколько австрийских частей, взяв две тысячи уцелевших в плен.

Другие австрийские полки еще сидели на перевале, прижимая 8-й корпус. Чтобы окончательно прорваться вниз, надо было рискованно заходить им в тыл. Погода: мороз и вьюга, метель заволакивала лощину и снежно слепила глаза. Деникин рискнул – оставил свою артиллерию, обоз под защитой одного батальона. Сели на часть выпряженных лошадей, навьючив сухарями и патронами.

Впереди были лишь обледенелые, бездорожные склоны гор в мелком кустарнике, с одними козьими тропами, но по таким прорывались в Альпах суворовцы и сами «железные» к Шипке.

«Железные» полки с Деникиным снова прошли такой путь. Сжимая онемевшими руками винтовки, они обрушились в снежной пыли на австрийцев, греясь в рукопашной. Опрокинули и устремились вниз, врываясь на плечах врага в деревни, опорные пункты. Смели отряд на узле шоссейных дорог, взяли станцию и город Мезоляборч.

В этом Карпатском переходе Железная бригада в четыре тысячи штыков захватила 3730 пленных, горы оружия, снаряжения, 9 орудий и эшелон с ценным грузом. Расплатились на перевалах и склонах деникинцы 164 убитыми, ранило свыше тысячи. Перед ними как на ладони лежала главная питательная артерия австрийского фронта: «железка» Мезоляборч – Гуменное. Поставленную задачу все части корпуса выполнили... как стряслось с Корниловым.

Его дивизию не прикрыли с востока. Чем дальше корниловцы уходили на юг, тем все больше им грозили удары во фланг и тыл. Сообразив это, Корнилов заслонился одним полком в тех направлениях. Понял опасность и корпусной командир, стал названивать Брусилову. Тот неожиданно заявил, что брать Гуменное и не входило в его расчеты, стал настаивать, чтобы Корнилов вернулся обратно на перевал.

Командир 24-го корпуса взволнованно отстоял действия Корнилова, он сам же по директиве Брусилова направлял весь корпус в Венгрию. Брусилов согласился оставить как есть, но подкреплений корниловцам не дал. Хотя, как указывает Деникин, свободные части поблизости были.

Тогда с востока и обрушились австрийцы на Корнилова, отбросили его снова к перевалу, где он два дня дрался тремя полками с полуторной австрийской дивизией.

Когда пришел приказ отходить, Корнилов сражался уже почти в полном окружении. Единственно свободной остался крутой серпантин горной дороги. Корниловцы, отбиваясь, двинулись по нему, но у местечка Сины им перерезали и этот путь. Чтобы пропустить свою артиллерию через поселок, надо было драться на его улицах. У Корнилова остались лишь случайные команды и рота саперов. Генерал повел их в атаку... И дивизия вырвалась из кольца, не оставив ни одного орудия, захватив с собой еще две тысячи пленных! Потеряли только два зарядных ящика.

Это то, что с полным знаком наоборот оболгал Брусилов позже: «... потеряв 2 тысячи пленными, свою артиллерию и часть обоза».

Бывший и советский паж постарается осрамить Корнилова Лавра Георгиевича. «Железной» же бригаде и тогда были увесистые лавры. Она получила телеграмму от

Верховного: «С горячей благодарностью»; от корпусного: «С полным восхищением несравненной доблестью». И сам Брусилов, столь осуждавший в советском мундире такой «самовольный» бросок в Венгрию, телеграфировал Деникину:

«Молодецкой бригаде за лихие действия, за блестящее выполнение поставленной ей задачи шлю свой низкий поклон и от всего сердца благодарю Вас, командиров и героев-стрелков. Перенесенные бригадой труды и лишения и славные дела свидетельствуют, что традиции старой Железной бригады живут в геройских полках и впредь поведут их к победе и славе».

Гражданская война расколет Корнилова, Деникина и Брусилова, как и других отличных, талантливейших офицеров высокого довоенного «образца». «Погоду» у белых и красных, конечно, сделают не они, единично уцелевшие старые кадровики, а те, кто натянет офицерские погоны из студентов, разночинья, став не «самым благороднейшим офицерским сословием на свете». Всё после кровавого военного серпа Первой мировой у нас в стране измельчает. Эта война, названная в Российской империи Великой, кончит Россию как Великую по доблестям человеческого характера и как Святую – по духу.

Яркий пример тому и великолепный в Первую мировую Брусилов. А в мае 1920 года он согласится принять должность председателя Особого Совещания при Главнокомандующем вооруженными силами Республики. Потом будет служить в центральном аппарате Красной Армии инспектором кавалерии, особо важным порученцем при РВС СССР. Его «Мои воспоминания», которые цитировал Деникин, выйдут в 1929 году – через три года после кончины бывшего генерала.

Была ли смерть Брусилова покойной? Да – в том смысле, что не успели его расстрелять до беспощадных тридцатых годов и на «царских» офицеров. Но она приблизилась в духовном аду. Брусилов считал себя жестоко обманутым заместителем Троцкого Склянским, сулившим, будто переход к ним генерала спасет бывших офицеров от преследований и террора. Трагедия души началась у Брусилова, когда узнал о массовых расстрелах тысяч врангелевцев, оставшихся в Крыму, поверивших в красную амнистию.

Царский «кадр» Брусилов был неизгладимой довоенной имперской закваски... А пока, в декабре 1914 года он, «обычно энергичный и решительный», как с уважением отмечает Деникин, быстро оправившись от некоторых неудач его частей, контрнаступает. К концу года его армия в составе Юго-Западного фронта вновь занимает линию Карпат.

В начале 1915 года Юго-Западный фронт проводил новую Карпатскую операцию, в ее ходе противник был отброшен к границам Восточной Пруссии. В марте капитулировал осажденный русскими 120-тысячный гарнизон Перемышля. Тяжелые карпатские бои продолжались до апреля, когда русские из-за острого недостатка в вооружении и боеприпасах прекратили активные действия.

Случился снарядный голод и потому, что русские, по традиции отечественного шапкозакидательства, собирались «свернуть немца» этак за полгода. В первые месяцы лупили из орудий бессчетно. Вот и дошли сначала до двух снарядов на выстрел, к весне – в ноль. А специфически сказать: не предполагали, что в этой войне напряжение огневого боя достигнет небывалых и неожиданных размеров, опрокинув все теоретические расчеты и российской, и западноевропейской военной науки.

Оборотистые западные наши союзники быстро справились с этим, создав огромные арсеналы, и отмахнулись от русских, которые платили не железками, а кровью, спасая их парижи. Об этом свидетельствовал в своих воспоминаниях Ллойд Джордж:

«Когда летом 15 г. русские армии были потрясены и сокрушены артиллерийским превосходством Германии... военные руководители обеих стран (Англия и Франция) так и не восприняли руководящей идеи, что они участвуют в этом предприятии вместе с Россией и что для успеха этого предприятия нужно объединить все ресурсы так, чтобы каждый из участников был поставлен в наиболее благоприятные условия для достижения общей цели. На каждое предложение относительно вооружения России французские и британские генералы отвечали и в 1914– 15 гг., и в 1916 – что им нечего дать и что, если они дают что-либо России, то лишь за счет своих собственных насущных нужд. Мы предоставили Россию ее собственной судьбе и тем самым ускорили балканскую трагедию, которая сыграла такую роль в затяжке войны».

Русские не щадили себя, не беспокоились о них и «друзья», но печально, что и свои своих не жалели – как всегда в нашей суровой истории. Деникин пишет:

«С декабря армии Юго-Западного фронта употребляли нечеловеческие усилия, чтобы форсировать Карпаты. В жестокие морозы, в снежные вьюги о крутые, обледенелые скаты гор буквально разбивались наши силы, наш порыв и таяли наши ряды. Мобилизация не проявила бережного отношения к кадрам, а учета унтер-офицеров запаса, этого нужнейшего остова армии, совсем не вела. Потому в начале войны роты выступали в поход, имея 5—6 офицеров и до 50 процентов унтер-офицеров на должностях простых рядовых. Этот драгоценный элемент и погиб в первых боях. Кадры почти растаяли, и пополнения приходили недоученными и... безоружными».

О феврале 1915 года, когда австрийцы в очередной раз навалились, Брусилов вспоминал:

«Первое, что мною было сделано, это приказание немедленно перейти в контрнаступление, и я направил туда 4-ю стрелковую бригаду для поддержки отступающих частей. Эта бригада всегда выручала меня в критические моменты, и я возлагал на нее самые трудные задачи, которые она каждый раз честно выполняла».

Железная «пожарная команда» шла помогать сводному отряду генерала Каледина под Лутовиско. Деникин описывает:

«Это был один из самых тяжелых наших боев. Сильный мороз; снег – по грудь; уже введен в дело последний резерв Каледина – спешенная кавалерийская бригада.

Не забыть никогда этого жуткого поля сражения... Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначался торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они – мертвые -застыли в тех позах, в каких их застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались живые навстречу смерти. Бригада таяла... Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой, полковник Носков, лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804...

Тогда смерть пощадила его. Но в 1917 г. две роты, именовавшие себя «революционными», явились в полковой штаб и тут же убили его. Убили совершенно беспричинно и безнаказанно, ибо у военных начальников власть уже была отнята, а Временное правительство – бессильно...

Неожиданно подъехал Каледин. Генерал взобрался на утес и сел рядом со мной, это место было под жестоким обстрелом. Каледин спокойно беседовал с офицерами и стрелками, интересуясь нашими действиями и потерями. И это простое появление командира ободрило всех и возбудило наше доверие к нему.

Операция Каледина увенчалась успехом. Железная бригада овладела рядом командных высот и центром вражеской позиции, деревней Лутовиско, захватив свыше 2 тыс. пленных и отбросив австрийцев за Сан.

За эти бои я был награжден орденом Георгия 3-й степени».

В начале марта бригада Деникина затыкала очередной прорыв у горы Одринь. Оказалась в западне: полукольцом били по ней, снайперски уничтожая и одиночек...

Тянутся дни, снова тает очередной состав бригады, убили и командира 16-го полка барона Боде. Выходят из строя последние подразделения. Но если «железные» уйдут, отступят и соседи из 14-й пехотной дивизии. А ее командир надрывно доносит в штаб:

– Кровь стынет в жилах, когда подумаешь, что впоследствии придется брать вновь те высоты, которые стоили нам потока крови!

Деникин остается. Он переносит свой полевой штаб к окопам в деревню Творильню. Обедают там, пуля разбивает окно, с брызгами раскалывает тарелку на столе! Еще попадание: пуля вонзается в спинку стула... Выходя из хаты, прикрываются пулеметным щитом.

Австрийцы наседают, пытаясь отрезать от реки Сан, но их отбрасывают и отбрасывают. Там дерется Железный Степаныч, как называют его солдаты, несмотря на молодость. Этот бесстрашный 26-летний подполковник 13-го полка будет легендой и у белогвардейцев.

Подполковник Николай Степанович Тимановский ушел добровольцем-гимназистом на русско-японскую войну. Был тяжело ранен под Мукденом, стал Георгиевским кавалером. Потом, сдав офицерский экзамен, попал в 13-й полк Железной бригады.' В Первую мировую удостоится офицерского Георгия и Георгиевского оружия за доблесть, полковника – за боевые отличия. Станет командиром Георгиевского батальона при Ставке Верховного главнокомандующего...

Бригада гибнет, а уходить – только плохоньким мостом через Сан, понтонов нет. Весна бурлит реку, если вздуется, снесет и последний мост... Все штаб-офицеры

13-го полка выбиты, его командира тяжело ранят прямо на выходе из штабной хаты.

Деникин мрачно ходит из угла в угол. Встает из-за стола его начальник штаба полковник Марков. Он среднего роста, поджарый, черноволосый. На «рыцарском» лице с острыми усами и бородкой блестят темные глаза.

– Ваше превосходительство, дайте мне 13-й полк.

Пристально смотрит на него Деникин и отвечает почти так же, как когда-то ему фон Ренненкампф – при смене полкового на сопке, ставшей «Деникинской»:

– Пожалуйста.

Антон Иванович замолкает, думая:

«Сам же хотел ему это предложить. Зря опасался, что полковник решит, будто хочу устранить его от штаба».

Генерал говорит:

– Но... вы видите, что делается?

– Вот именно, ваше превосходительство!

Так же, как и Деникин, Марков не поклонник штабной службы. Этот 37-летний полковник пройдет рядом с ним долгие боевые годы, став генералом, чтобы под деникинской командой погибнуть в своем последнем белогвардейском бою.

Полк под командой Маркова снова отбивает атаки... Лишь через несколько дней бригаде разрешили уйти за Сан. Спасибо за это командиру их отряда генералу графу Келлеру. Тот полдня пробивался к «железным» по горным тропам. Убедился, что вот-вот падет смертью храбрых вся бригада, и добился ее отвода.

Сергей Леонидович Марков окончил 1-й Московский кадетский корпус, Константиновское артиллерийское училище и Академию Генштаба. Служил в Лейб-Гвардии 2-й артиллерийской бригаде. По Генштабу – доброволец русско-японской войны, где был награжден боевыми орденами, в том числе – Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Перед Первой мировой служил в главном управлении Генштаба, преподавал в академии Генштаба, одновременно читая лекции в Михайловском артиллерийском и Павловском военных училищах.

Курс Маркова включал тактику, военную географию, историю военного дела петровских времен. Этот преподаватель с лицом, постоянно озаряющимся мыслью, внушал:

– Не придерживайтесь устава как слепой стены. Дело военное – дело практическое, никаких трафаретов, никаких шаблонов. Дух возбуждает идеи, ум их творит, воля их осуществляет. От хорошего офицера требуется гармония этих трех элементов. Дух должен быть свободным от теорий... но книги все же надо читать.

Знакомство нового начштаба Маркова и командира Железной бригады Деникина началось негладко, как вспоминал Антон Иванович:

«Приехал он к нам в бригаду никому не известный и нежданный; я просил штаб армии о назначении другого. Приехал и с места заявил, что только что перенес небольшую операцию, пока нездоров, ездить верхом не может и поэтому на позицию не поедет. Я поморщился, штабные переглянулись. К нашей «запорожской сечи», очевидно, не подойдет – «профессор».

Выехал я со штабом к стрелкам, которые вели горячий бой впереди города Фриштака. Сближение с противником большое, сильный огонь. Вдруг нас покрыло несколько очередей шрапнели. Что такое? К цепи совершенно открыто подъезжает в огромной колымаге, запряженной парой лошадей, Марков – веселый, задорно смеющийся.

– Скучно стало дома. Приехал посмотреть, что тут делается.

С этого дня лед растаял, и Марков занял подобающее место в семье Железной бригады...

Мне редко приходилось встречать человека, с таким увлечением и любовью относившегося к военному делу. Молодой, увлекающийся, общительный, обладающий даром слова, он умел подойти близко ко всякой среде – офицерской, солдатской, к толпе, иногда далеко не расположенной, – и внушить им свой воинский символ веры: прямой, ясный и неоспоримый. Он прекрасно разбирался в' боевой обстановке и очень облегчал мне работу».

Во многом, едва ли не зеркально походил Марков на Деникина, даже такие же темные усы и бородка были у него «под Деникина». Сплачивало их и то, что Сергей Леонидович так же был антимонархистом. Командуя 13-м полком «железных», Марков станет Георгиевским кавалером.

В начале апреля Деникина хотели назначить дивизионным командиром, но он от повышения открестился:

– С Железной бригадой я сделаю больше, чем с любой дивизией.

В конце апреля стали стрелковые бригады переформировывать в дивизии, так поступили и с Железной. Генерал Деникин оказался-таки дивизионным, но у своих.

В это время император прибыл в Галицию, поехал и в Самбор, где стоял штаб 8-й армии Брусилова. Железной дивизии выпала честь встретить его почетным караулом. В него 1-я рота 16-го стрелкового полка спустилась с окровавленных гор. Брусилов описал это так:

«Я доложил государю, что 16-й стр. полк, так же как и вся стрелковая дивизия, именуемая Железной, за все время кампании выделялся своей особенной доблестью и что, в частности, 1-я рота имела на этих днях блестящее дело, уничтожив две роты противника».

Деникин изложил следующим образом:

«Государь, как я уже упоминал, отличался застенчивостью и не умел говорить с войсками. Может быть, этим обстоятельством объясняется небольшая его популярность в широких массах. По докладу вел. кн. Николая Николаевича, он наградил всю роту солдатскими Георгиевскими крестами. Рота вернулась награжденной, но мало что могла рассказать товарищам. Слова живого не было...»

Не любил Антон Иванович и «фронтового» Николая II, что звонко передалось его дочери писательнице-историку Марине Антоновне. И понять – почему, можно из таких строк генерала Деникина:

«Эта весна 1915 г. останется у меня навсегда в памяти. Тяжелые кровопролитные бои, ни патронов, ни снарядов. Сражение под Псремышлем в середине мая. Одиннадцать дней жесточайшего боя Железной дивизии... Одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывавшей целые ряды окопов вместе с защитниками их... И молчание моих батарей... Мы не могли отвечать, нечем было. Даже патронов на ружья было выдано самое ограниченное количество. Полки, измотанные до последней степени, отбивали одну атаку за другой... штыками или, в крайнем случае, стрельбой в упор. Я видел, как редели ряды моих стрелков, и испытывал отчаяние и сознание нелепой беспомощности. Два полка были почти уничтожены одним огнем...

И когда после трехдневного молчания нашей шестидюймовой батареи ей подвезли пятьдесят снарядов, об этом сообщено было всем полкам, всем ротам, и все стрелки вздохнули с облегчением».

В этих боях южнее Перемышля «железные» несли громадный урон. 14-й полк и 13-й Маркова немцы сметали ураганным артиллерийским огнем. Деникин также отметил:

«В первый и единственный раз я видел храбрейшего из храбрейших Маркова в состоянии, близком к отчаянию».

Он видел, как полковник выводил из шквала огня остатки своих рот. Рядом с Марковым шагал командир

14-го полка. Снарядный разрыв накрыл обоих полковников! Осколок снес голову командиру 14-го... Его туловище, кроваво хлеща фонтаном из трубы шеи, стояло в прежнем порыве еще несколько мгновений. Весь залитый кровью соседа Марков зашагал дальше...

Южнее же Варшавы немцы произвели по брусилов-цам первую в этой войне газовую атаку. У русских не было противогазов, девять тысяч из них было отравлено, но германский штурм и здесь отбили.

Все это явилось результатом массированного наступления немцев и австро-венгров под общим командованием германского генерала А. Макензена к лету 1915 года.

Имея огромное превосходство в силах и особенно в артогне, противник сделал Горлицкий прорыв, заставив глубоко отступать войска русского Юго-Западного фронта, оставивших в мае-июне Галицию.

В этих боях прощально сверкнул на Первой мировой генерал Корнилов. Ставка приказала брошенному на выручку 3-й армии 24-му корпусу, в который входила корниловская 48-я дивизия: «Не отдавать ни пяди земли».

3-ю армию все-таки разбили, она покатилась назад. В полном окружении геройски дралась дивизия Корнилова, уже прозванная «Стальной», пока се почти не уничтожили. Генерала ранило разрывом снаряда, но Корнилов со своим штабом, отстреливаясь, вырвался прямо из немецких рук. Ушел в лес, через несколько дней попытался пробраться к своим и попал в плен.

Год просидит генерал Корнилов в австрийском лагере и совершит знаменитый побег. Бывший матерый разведчик, знающий многие языки, умеющий перевоплощаться так, что этого оборванного «дервиша» в знойном Кашгаре считали плоть от плоти своим, на этот раз переоденется в австрийского солдата. Он в одиночку доберется до Дуная и вернется в Россию через румынскую границу. Государь удостоит его очередным Георгием 3-й степени.

О том великом отегуплении русских армий Деникин писал:

«За годы войны, в связи с положением фронта, мне приходилось и наступать, и отступать. Но последнее имело характер маневра временного и переходящего. Теперь же вся обстановка и даже тон отдаваемых свыше распоряжений свидетельствовал о катастрофе. И впервые я почувствовал нечто, похожее на отчаяние».

На глазах Антона Ивановича пал смертью храбрых его бывший Архангелогородский полк. Его придали Железной дивизии в сводном отряде. Деникин под кромешным обстрелом, из-за которого архангелогородцам подвозили питание и боеприпасы только ночью, не дожидаясь ее, приполз к бывшим однополчанам на позиции. Несколько часов вспоминал он со старыми офицерами былое.

В последнем бою архангелогородцев их передовая точно легла на почти прямой угол, который ломал фронт армии в пределах деникинского отряда. С двух сторон расстреливали полк наседавшие немцы. Ветераны, каждого из которых Деникин знал в лицо, умирали точно так же, как во времена Петра Великого...

В июле нашим войскам пришлось уйти и из Польши. В августе немцы пытались Свенцянским прорывом вломиться в оборону русских и окружить около Вильно 10-ю армию.

В это напряженнейшее августовское время Брусилов приказал Деникину спешно идти в местечко Клевань, где находился штаб его 8-й армии, между Луцком и Ровно. За ночь «железные» сделали двадцать верст пути марш-броском... и попали в хаос. Фронта у Клевани уже не было, с Луцка наступали австрийцы, давя каких-то ополченцев и спешенную кавалерию. Дорога на Ровно открыта.

Деникин развернул дивизию по обоим сторонам шоссе, с трудом дозвонился в штаб 8-й армии. Брусилов лихорадочно заговорил по телефону:

– Положение серьезное. Штаб, возможно, эвакуируется в Ровно. Ополченские дружины, которые вы видите, формируются в новый корпус. Но они впервые в бою и не представляют собой никакой боевой силы. Все же надеюсь: фронт получится довольно устойчивым, опираясь на Железную дивизию. Надо задержать врага!

«Железные» уже дрались по всей линии огня, австрийцы вводили свежие силы, пытаясь охватить правый фланг 8-й армии. Из-за этого Деникин растянул свой фронт на пятнадцать километров.

Силы противника превосходили его втрое. Генерал подумал: «Обороняться при таких условиях невозможно. Только атаковать!»

В ближайшие дни Железная дивизия трижды ходила в бешеные атаки. Она приковала здесь три австрийских дивизии, не дав им ринуться в обход на армию. Лишь снарядной мясорубкой австрийцы сумели оттеснить «железных» за речку Горынь.

Воспрянул в этот момент духом Брусилов, получивший свежий 30-й корпус генерала Заиончковского. Он бросил его к Горыни, решив контратаковать правым крылом армии. Командующий Юго-Запада Иванов, боясь так крупно наступать, спорил с Брусиловым до изнеможения, но генерал, неумолимо дравшийся еще на русско-турецкой, настоял на своем.

Железная дивизия Деникина пошла в центре фронта. В эти сентябрьские дни ее полки генерала Станкевича и полковника Маркова сметали австрийцев на своем пути, предельно уничтожая врага, уцелевших беря в плен. На третий день наступления Деникин атаковал уже сильнейшие передовые укрепления Луцка.

Здесь против «железных» в отличных окопах прочно сидели две с половиной австрийские дивизии. В беспрерывном бою день и ночь стрелки взяли два первых окопных ряда, захватив пулеметы и пленников. Но они устали, и фронтальная атака Деникина захлебнулась.

Брусилов приказал генералу Заиончковскому атаковать Луцк с севера. Этот генерал был оригиналом. Он кинул клич своему корпусу, отметив в длинном воодушевленном приказе: Железная дивизия не смогла взять Луцк, и эта почетная и трудная задача возлагается на него... На следующий день был праздник Рождества Богородицы. Генерал возгласил войскам:

– Порадуем Матушку-Царицу небесную! Бутылка откупорена! Что придется нам пить из нес: вино иль яд, – покажет завтрашний день.