Текст книги "Сверхновая американская фантастика, 1995 № 03"

Автор книги: Владимир Одоевский

Соавторы: Чарльз де Линт,Делия Шерман,Джеймс Типтри-младший,Алексис де Токвиль,Ирина Семибратова,Маргарита Разенкова,Лариса Михайлова,Пэт Кэдиган
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Джулия Эклар
ЗАВЕЩАННЫЕ ЖИЗНИ

Джулия Эклар пишет, что «Завещанные жизни » появились, когда она задалась вопросом, какая форма регулирования рождаемости возникнет в результате грядущего перенаселения. «Это, в свою очередь, привело меня к обдумыванию того, какие способы люди найдут, чтобы обойти существующие правила (а им всегда это удавалось, какой бы совершенной ни была система)».

В 1991 г. Джулии Эклар была присвоена премия Джона В. Кэмпбелла как лучшему начинающему писателю. «Завещанные жизни» – ее дебют на страницах F&SF.

_{© Julia Eklar Promised Lives}

_{F&SF, September 1993.}

_{Перевела Ирина Горелик}

Вы должны понять, – произносит женщина из Демографического бюро, отчаянно пытаясь умиротворить моего плачущего мужа. Я протягиваю руку, чтобы погладить его по щеке, и чувствую ладонью жар его горя.

– Но вы же говорили, не больше пяти лет. – Сяо отрывает взгляд от ровно подстриженной травы, слезы блестят на его красном лице в лучах хорошо сымитированного солнечного света. Офисы «на природе», свежая трава и управляемая погода были одной из причин, по которой мы переехали в Хейвен несколько лет назад. По крайней мере, для меня. Не для Сяо.

– Вы обещали, что через пять лет, – настаивает он, – мы сможем иметь детей.

– Нет, Сяо, – дрожащими пальцами я касаюсь его руки, заставляя взглянуть на меня. – Они говорили, что мы будем иметь право на детей через пять лет. Никто нам ничего не обещал.

Я не должна была приводить его сюда, не должна была позволять ему надеяться вопреки возможной неудаче.

Он берет мою руку и прижимается к ней лицом.

– Это несправедливо.

Никак не могу побороть чувство вины, которое его горе пробуждает во мне.

– Хейвенская станция достигла заданной численности населения два с половиной года назад, – мягко, терпеливо объясняет чиновница. – Несомненно, еще будут возможности для расширения семей, и вы с супругой можете рассчитывать на самое благоприятное отношение, как только будут получены соответствующие разрешения.

Интересно, сможет ли Сяо принять недоумение на ее лице, вызванное его упорством, за мягкую грусть.

– До тех пор, может быть, лучше будет почаще вспоминать, для чего вы приехали именно на Хейвен и почему все должно идти именно таким образом.

Из богато озелененных офисов Демографического бюро мы возвращаемся домой, держась за руки. Сяо слишком убит горем, чтобы обращать внимание на то, что его окружает, и я веду его длинной окольной дорогой, подальше от ярко освещенных проходов и людей, которые, заметив, могут начать нас жалеть. Звук наших шагов чуть тревожит открытое пространство, подчеркивая тишину вокруг. Как бы мне хотелось, чтобы и Сяо наслаждался этим гулким звуком звенящей кругом пустоты вместе со мной.

В коридоре, ведущем к нашему дому, мы встречаем соседку, Анну Каррас. Проход такой широкий, что нам даже не приходится посторониться, чтобы пропустить ее. Пергаментное лицо старой девы морщится в гримасе, она обвиняюще смотрит на Сяо.

– Ну что, не удалось?

Я качаю головой. Сяо, скорее всего, даже не слышит ее.

– Почему же тогда он плачет? – требовательно вопрошает она в то время, как мы обходим ее, и вонзает свое жало в наши спины. – Никогда не вспоминает, как жилось дома?

Я проглатываю готовую сорваться с языка колкость и отпираю входную дверь. Мы помним – никто на Хейвене никогда не забудет, почему он оставил Землю.

Нам просто трудно смириться с этим. Только и всего.

А помню постоянно.

Лежа в постели без сна, я вглядываюсь в тьму, которая никогда не бывает такой глубокой на Земле, и вспоминаю, как я была напугана, когда впервые спала в тихой темной ячейке, одна на целой кровати. Я плакала, так же, как сейчас в гостиной плачет Сяо, боясь, что сойду с ума и забуду, как жила в одной комнате с шестнадцатью другими детьми и взрослыми. Но я не забыла. И никогда не забуду.

До Хейвена я жила в Моргантауне, что в Западной Вирджинии. Когда мне было шесть лет, местная полиция погубила целую семью, вытащив их из жилой ячейки, потому что они не сообщили городским властям о смерти своих домочадцев. Тела, однако, так и не были найдены. Даже тогда я уже понимала, что их просто съели. Мне казалось неразумным наказывать людей за то, что они нашли мертвым телам такое хорошее применение, в то время как ни у кого не было еды.

До суда дело не дошло, но – всю ту семью убили в борьбе за жизненное пространство, хотя полиция и пыталась увезти их с собой. Не помню, как их звали, не помню, съел ли их кто-нибудь после того, как убедились, что все уже мертвы. Но я всегда буду помнить свою ярость из-за того, что нам запрещены даже малейшие усилия, чтобы улучшить свою безысходную долю.

Я выползаю из постели и иду искать Сяо. В каждой из четырех наших изолированных комнат. В холлах растет настоящая живая трава, и стены так далеко друг от друга, что невозможно дотронуться одновременно до двух. Иногда я чувствую себя затерянной в пустоте, и мне это так нравится.

Сяо забился в филодендроны, он больше не плачет. Вид у него опустошенный, как будто он выплакал все слезы, и, когда я сажусь рядом с ним, он кладет голову мне на грудь.

– Ох, Майя…

Я обнимаю его и целую в макушку.

– Всегда можно подождать.

– Я не верю в «потом». Я жду этого «потом» всю жизнь, и когда оно наконец наступает, они говорят мне «нет».

Его пальцы сплетаются с моими, трепеща, как лепестки цветов.

Из живых цветов до того, как переехать с Сяо на Хейвен, я видела только одуванчики.

– Мы можем попросить о переводе на другую станцию. Наши специальности всегда требуются, и где-нибудь найдется для нас место.

Но я втайне надеюсь, что этого никогда не случится, надеюсь так сильно, что едва не валюсь замертво.

– И как далеко нам придется убежать? – вскидывается в моих объятиях Сяо. – Ведь можно просто забыть про Бюро и родить ребенка.

Я так резко отталкиваю его, что он сшибает филодендрон с подставки, и грязь расплескивается по всему полу. Так же быстро я вскидываю руки ко рту, и мы в ужасе смотрим друг на друга. Никогда прежде я не была такой резкой.

– Только один ребенок, – шепчет Сяо, глаза его кажутся огромными. – Он может жить с нами. Никто об этом не узнает.

– Нет, – говорю я, все еще не отнимая рук от губ. – Никогда не говори так, Сяо. Ты сам рассказывал мне, что в Пекине было хуже, чем в Моргантауне, что ты жил в шкафу до двенадцати лет! Вначале тоже был «только один ребенок».

Глаза его затуманиваются новыми слезами, и он опять падает мне в объятья.

– Все начинается с детей, – шепчет он. – Почему мы живем вместе, почему мы любим, если не для того, чтобы дать жизнь ребенку, который разделит с нами все то, что мы получили, приехав на Хейвен?

От этой мысли все у меня внутри сжимается. Я отгоняю ее от себя. Я не знаю, как ему ответить. Не знаю, как ответить себе.

На следующий день я прерываю работу задолго до обеденного перерыва и все же отправляюсь в отдел кадров просить о переводе. Сяо ушел по каким-то делам. Я слишком напугана тем, что делаю, чтобы искать поддержки у Сяо. Поэтому я поспешно покидаю наш район, чтобы он не смог наткнуться на меня, возвращаясь домой.

В отделе кадров просторно, много зелени и хорошо пахнет, – впрочем, как и везде на Хейвене. Приглушенный гул человеческих голосов смешивается с журчанием воды и шелестом ветерка в ветвях. Я задерживаюсь дольше, чем должна бы, чтобы понаблюдать за пчелой, которая хлопотливо обследует цветы желтой хризантемы.

Не знаю, где они нашли всю эту зелень и остальную живность. Может быть, в ботанических и биологических лабораториях сохранили материал для воссоздания тех чудесных творений, которых человечество вытеснило с родной планеты. Интересно, другие станции так же красивы? Они стремительно полнятся людьми, убегающими с Земли, чтобы внести свой вклад в борьбу с перенаселением, вроде Сяо и меня. Пчела улетает, я слежу за ее полетом, пока она не исчезает в зарослях.

Эгоизм захлестывает меня, и с ним приходит резкий приступ сердечной боли. Я не в силах добровольно вернуть доставшийся мне подарок. Я знаю, это ужасно, но при одной мысли, что я должна покинуть эту красоту, все тело ноет. Не хочу жить на другой станции, которую я не смогу так же сильно полюбить. Хочу жить по-прежнему здесь и хочу, чтобы и Сяо этого желал вместе со мной.

Так и не поговорив ни с кем, я ухожу из отдела кадров и возвращаюсь домой. Надеюсь, Сяо поймет меня. Все равно, он не может получить ребенка на Хейвене без меня, так что в конце концов ничего ужасного не случится, пока я буду убеждать его принять мой выбор.

Перед домом меня ждет полиция. Сразу вспоминается та семья в Моргантауне, я стискиваю зубы, чтобы не показать, насколько я испугалась. Полицейские, однако, вежливо здороваются со мной и спрашивают, хорошо ли я знала мою соседку Анну Каррас.

– Не очень близко, – отвечаю я. Величайший дар Хейвена – уединенность. Я ценю это сокровище.

– Не можете ли вы подсказать, почему она вдруг решила покончить с собой?

– Покончить с собой?

Как можно было дожить до преклонного возраста на вконец загрязненной Земле, чтобы затем лишить себя жизни в пропитанных ароматом цветов покоях Хейвенской станции?

– Возможно, она хотела умереть, окруженная красотой, причем пока еще помнила о Земле, чтобы лучше оценить то, что она оставляет?

Полицейские благодарят меня за мои предположения, но я вижу, что они мне не верят. Поэтому и просят разрешения еще раз побеспокоить меня в случае необходимости. Да, конечно, я согласна. Но не думаю, что это случится. Все это расследование просто пустая формальность.

Сяо ждет меня дома, забившись в спальню, как будто боится быть обнаруженным. По маленьким морщинкам на его лбу я вижу, что он уже знает про Анну Каррас. Он хочет обнять меня.

– Сяо, мы должны поговорить о ребенке.

– Я знаю. – Его голос одновременно возбужденный и испуганный, он никак не реагирует на мои слова. – Вот поэтому я и сделал это, Майя, разве ты не понимаешь?

Тут руки у меня холодеют.

– Что ты сделал?

– Анна Каррас… – Голос мужа, шепчущий это имя, похож на жужжание пчелы. – Одним человеком меньше, значит, появляется место для еще одного ребенка. Ведь она была старая и противная. И ждала смерти, Майя, она сто раз об этом говорила. Разве единственный шанс родиться нашему ребенку не стоит ее жизни?

Я не могу трезво мыслить, обнимая Сяо, в то время как Анна Каррас лежит мертвая всего в одном жилом блоке отсюда. Я прошу Сяо подождать меня, ни в коем случае не уходить из дома без меня. Я пойду побродить по внешним коридорам, чтобы созерцать зелень и думать о глубине отчаяния моего мужа.

Вьющиеся растения в Демографическом бюро затуманены белыми и розовыми облачками «дыхания младенцев». Я не могу ощутить запах крохотных цветов, не помню даже, замечала ли их прежде. На фоне темной зелени стен они поразительно красивы.

Я ненавижу себя за то, что я здесь. Чиновница улыбается мне, как будто это не я сидела здесь только вчера, утешая мужа, рыдающего у нее тут на пружинящем травяном ковре.

– Моя соседка умерла, – выдавливаю я, не зная, как приступиться к этому ужасному разговору.

Она понимающе кивает, в глазах выражение привычного, хорошо рассчитанного сочувствия.

– Да, конечно, нам в Бюро об этом сразу стало известно. Вы хорошо ее знали?

Почему всем так важно это выяснить?

– Мы не были особенно близки. Но сейчас она умерла. – Я начинаю думать, мой приход сюда – даже хуже самого убийства. – Вы сказали, что мы с Сяо должны подождать изменения в составе населения, чтобы получить право на ребенка. Ведь теперь эти изменения произошли?

Есть ли у меня право судить о силе желания моего мужа? Если бы Анна Каррас умерла естественной смертью, не было бы ничего дурного в том, чтобы прийти сюда. И сейчас не должно быть. Кто вправе решать, чьи мечты стоящие, чьи нет?

Я не просила Сяо делать то, что он совершил.

– К сожалению, – чиновница удивленно поднимает брови, – вышло недоразумение. Я не хотела напрасно обнадеживать вас. Вы и ваш муж, несомненно, имеете право стать родителями, но боюсь, что мисс Каррас уже была завещана.

Все внутри меня сжимается, как будто матка уже сократилась в сладком ожидании.

– Завещана?

Она кладет руки на крышку стола и поудобнее откидывается в кресле, как будто готовясь к долгому объяснению.

– На Хейвене много пар вроде вашей, все они ожидают возможности завести ребенка благодаря чьему-нибудь переводу или смерти. В некоторых случаях такие семьи договариваются с друзьями или родственниками об их жизнях, ну, чтобы… – недоговаривает она, избегая встречаться со мной взглядом. – Все жизни на станции уже обещаны – как только кто-нибудь умирает, уже есть ожидающий своей очереди занять его место.

Мисс Каррас завещала свою жизнь паре на Третьем Кольце в апреле прошлого года. Им уже сообщили, что они должны оформить все документы для получения разрешения.

Моя голова кружится в звенящей пустоте.

– И так поступить может кто угодно?

– Да, конечно.

– Если я скажу вам сейчас, что хочу, чтобы в случае моей смерти Сяо получил ребенка, то мои яйцеклетки смогут быть размножены после того, как я умру?

Она мигает, как будто внезапно вспыхнул очень яркий свет, и роняет руки на колени.

– Ну, да… Но это очень необычный способ завещать свою жизнь.

– Могу ли я сделать это завещание в любое время? – продолжаю я настаивать. – В любое время вплоть до самого момента своей смерти?

– Да. – Она заговорщицки наклоняется вперед и спрашивает, но почему? Может быть, вы хотите мне еще что-нибудь сказать?

Теперь мои руки неподвижны, все внутри меня застыло в теплом ожидании. Я киваю и разглаживаю свою тунику спереди, там где она колышется от моего затрудненного дыхания.

– Мой муж, Сяо – это он убил Анну Каррас.

Сяо был счастлив. Он отправился вместе с полицейскими, зная, что его казнят, как только он объяснит, что он сделал и зачем. Мы подписываем завещательное распоряжение, вместе, и Сяо прижимается щекой к моему животу, плача о своей завещанной дочери.

– Мне даже не обязательно ее видеть, – сказал он мне в наше последнее свидание. – Я буду жить в ней, и только это важно.

Нет, Сяо. Не только это.

Пчелы в зарослях – они важны. Вода, плещущая в каскадах фонтана – тоже важна. Трава, просторные открытые залы, безуханные грозди «дыхания младенца» – все это так же важно, как и твое стремление к продолжению себя и четыре просторные комнаты нашего дома.

Я рада, что ты в конце концов получил то, что хотел, что ты умер счастливым, получив право зачать дочь. Я так же рада тому, что не все права обязательно должны быть использованы, что я могу удовлетворить твое желание, не пересиливая свой собственный эгоистический страх дать жизнь чему-то новому. Ты умер, веря в рождение своей дочери, а я продолжаю жить, зная, что я никогда не собиралась позволить ей родиться. И вот я лежу на полу в нашей пустой гостиной, отравленная чистотой и пустотой, довольная результатом своего ужасного решения.

Смог бы ты сказать то же самое, любимый, увидев воочию результаты своего?

Чарльз де Линт
ДИТЯ,
ЛИШЁННОЕ КРАСЫ

И больше не ребенок я.

Я благодарна, легче мне

И ноша невесомей стала,

я пронесла ее.

Элли Шиди, «Мир Взрослых»

_{© Charles de Lint. Graceless Child.}

_{F&SF, December 1991.}

_{Перевёл Григорий Сапунков}

Тетчи повстречала татуированного в ночь, когда дикие собаки спустились с холмов. Она тихо ждала среди корней огромного корявого дерева, ждала, наблюдая, как обычно делала каждую ночь час или два, примостившись на поросшей мхом земле, для тепла закутавшись в пятнистый плащ и положив под голову мешок с пожитками. Листва еще зеленела, однако приближение зимы уже чувствовалось в ночном воздухе.

Дыхание клубилось вокруг татуированного, белое в лунном свете, как табачный дым из трубки. Он стоял чуть за кругом тени от кроны, скрываясь в тени одинокой каменной глыбы, делившей вершину холма с деревом Тетчи. Вид его был угрожающим – высокий и бледный, с длинными тонкими волосами цвета кости, стянутыми на затылке. Грудь его была обнажена, спираль татуировок расползалась по бледной коже словно рой насекомых над поясом кожаных штанов. Тетчи не умела читать, но смогла распознать в темно-синих знаках руны.

«Быть может, он пришел поговорить с отцом», – гадала она. Тетчи вжалась поглубже в свое гнездышко во мху. Для своих лет у нее было достаточно здравого смысла, чтобы не привлекать к себе внимания. Когда люди замечали ее, всегда случалось одно и то же. В лучшем случае ее дразнили, в худшем – избивали. Пришлось научиться прятаться. Теперь она стала частью ночи, отвернулась от солнца, обратилась к тьме. От солнца у Тетчи зудела кожа и слезились глаза. Оно отнимало силу у ее тела, движения становились не быстрее черепашьих.

Ночь была к ней добрее и оберегала Тетчи, как некогда делала ее мать. Благодаря их урокам, она давно выучилась оставаться незамеченной. Однако в эту ночь навыки не помогли ей.

Татуированный медленно поворачивал голову, пока взор его не обратился к ее убежищу.

– Я знаю, ты здесь, – сказал он. Голос его был глухой и раскатистый; он напоминал Тетчи рокот камней в подземных глубинах, примерно таким она представляла себе голос отца. – Выходи на видное место, троу.

Дрожа, Тетчи повиновалась. Она выпуталась из теплых пол своего плаща и неуклюже выбралась на залитую лунным светом вершину холма, переваливаясь на своих толстых коротких ножках. Татуированный возвышался над ней, так же, впрочем, как и большинство других людей. В ней было всего три с половиной фута роста, подошвы босых ног твердые, как камень. Кожа – землисто-серая; черты лица были широкими и квадратными, будто вытесанные из грубого камня. Платье простого покроя сидело на ее маленьком плотном теле мешком.

– Я не троу, – сказала она, стараясь, чтобы ее слова прозвучали смело.

Троу – высокие троллеподобные существа, вовсе непохожие на нее. Ей явно не хватало роста.

Татуированный разглядывал ее так долго, что Тетчи стало неуютно под его пристальным взглядом. Вдалеке, из-за двух холмов, раздался долгий заунывный вой, сперва одинокий, потом все новые и новые голоса псов подхватывали его.

– Ты всего лишь ребенок, – сказал наконец татуированный.

Тетчи покачала головой.

– Мне почти шестнадцать зим.

У большинства сверстниц уже было по одному, а то и по два своих малыша, мешающихся под ногами.

– Я имел ввиду, по меркам троу, – ответил татуированный.

– Но я же не…

– Троу. Я знаю. Я слышал твои слова. Но твоя кровь – кровь троу. Чья ты? Кто мать твоя, кто отец?

«Какое тебе до этого дело?» – хотела ответить Тетчи, но что-то в манерах татуированного помешало словам слететь с языка. Вместо этого она показала на темные очертания каменной глыбы, вздымавшейся над землей за его спиной.

– Его подловило солнце, – сказала она.

– А мать?

– Умерла.

– Во время родов?

Тетчи покачала головой.

– Нет, она… она прожила потом достаточно, чтобы…

Чтобы уберечь Тетчи от худшего, пока та была еще ребенком. Ханна Лиеф оберегала свою дочь от городского люда и прожила достаточно, чтобы однажды зимней ночью рассказать ей под вой ледяного ветра, пронизывающего худые дощатые стены их жилища-сарая за постоялым двором «Коттс Инн»: «Что бы они ни говорили тебе, Тетчи, какую бы ложь ты ни услышала, запомни что я тебе скажу: я пошла с твоим отцом по собственной воле».

Тетчи потерла глаза грубым кулачком.

– Мне было двенадцать, когда она умерла, – сказала она.

– И с тех пор ты живешь, – татуированный обвел ленивым движением руки дерево, глыбу, холмы, – здесь?

Тетчи медленно кивнула, гадая, к чему клонит татуированный.

– Что же ты ешь?

То, что удавалось собрать на холмах и в лесах, находящихся в низинах между ними; то, что получалось украсть с окружающих город ферм; то, что могла отрыть в куче отбросов за рыночной площадью в редкие ночи, когда отваживалась прокрасться в город. Но в этом она не захотела признаться, просто пожала плечами.

– Понятно, – сказал татуированный.

Вой диких собак все еще раздавался в ночи. Теперь они были ближе.

На постоялом дворе «Коттс Инн» тем же вечером на лице человека, называвшего себя Гэдриан, появилась кислая мина, когда он заметил трех мужчин направляющихся к его столику. К моменту, когда троица завершила свой проход через гостиную постоялого двора и подошла к нему, лицо его вновь стало безразличной маской. Купцы – решил он и был наполовину прав. Когда они представились, он узнал, что они к тому же занимали очень высокое положение в городе Берндейле.

Он безразлично изучал их из-под полуприкрытых век, пока онн грузно опускались на сиденья вокруг его столика, один объемистее другого. Самым крупным был мэр Берндейла; чуть менее ожиревший – глава городских гильдий; еще «помельче» – шериф города да и тот весил в полтора раза больше Гэдриана, хотя при этом был значительно ниже ростом. Шелковые жилетки, туго стягивающие их тучные животы, – в тон отделанным оборками рубашкам и штанам вскладку. Начищенные до ослепительного блеска сапоги – настоящей кожи, с замысловатыми тиснеными узорами. Двойные подбородки нависали над накрахмаленными воротничками; у шерифа в мочке левого уха сверкал бриллиант.

– Что-то живет в окрестных холмах, – сказал мэр.

Гэдриан забыл имя мэра сразу же, стоило тому сказать его вслух. Он был очарован крошечными размерами глаз своего собеседника, и тем, как близко друг к другу они были посажены. У свиней очень похожие глаза, хотя такое сравнение, упрекнул он себя, было бы оскорбительным для последних.

– Что-то опасное, – добавил мэр.

Двое других кивнули, и шериф уточнил:

– Чудовище.

Гэдриан вздохнул. Среди окрестных холмов всегда что-то жило, там всегда водились чудовища. Гэдриан лучше многих знал, как их распознать, но на деле почти никогда никаких чудовищ там не обнаруживал.

– И вы хотите, чтобы я вас от него избавил? – спросил он.

Совет города выглядел обнадеженно. Гэдриан невозмутимо изучал лица посетителей, долгое время не произнося ни слова.

Он слишком хорошо знал их породу. Такие любили притворяться, будто весь мир следует их правилам, будто дикая природа за пределами их деревень и городов может быть укрощена, подчинена такому же безупречному порядку, как полки с товарами в их лавках или книги в их библиотеках. Но они также хорошо знали – дикая природа, крадучись, возвращается за аккуратный фасад их порядка и цокает когтями по мостовым. Она проникает тайком на их улицы, в их сновидения и даже может пустить побеги в их душах, если не успеть ее вовремя искоренить.

Поэтому им приходится обращаться к таким, как он, к тем, кто странствует по границе между миром, который они знают и в сохранении которого отчаянно нуждаются, и миром настоящим, который был и пребудет вокруг кучки их каменных строений, миром, отбрасывающим длинные тени страха на их улицы, стоит только луне скрыться за облаками и на мгновенье дрогнуть свету уличных фонарей.

Его всегда узнавали, под бы каким видом он ни появлялся среди них. Эти трое исподтишка разглядывали тыльную сторону его рук, ямку между ключицами, видневшуюся из-под расстегнутого воротника. Они искали подтверждения того, что им подсказывала интуиция.

– У вас, конечно, есть золото? – спросил он.

Словно по волшебству из внутреннего кармана жилетки мэра появился туго набитый мешочек. Опущенный на деревянную поверхность стола, он издал многообещающий звук. Подняв руку, Гэдриан потянулся вперед, но только для того, чтобы ухватиться за ручку кувшина с элем и поднести его к губам. Допил неспешным глотком, затем поставил пустой кувшин на стол рядом с кошельком.

– Я рассмотрю ваше любезное предложение, – сказал он.

Он поднялся с места и покинул их, так и не дотронувшись до кошелька. Когда хозяин заведения было попытался загородить ему дорогу, Гэдриан, не оборачиваясь, махнул большим пальцем через плечо, туда где повернувшись лицом к двери, чтобы наблюдать за его отбытием, сидела троица.

– Если я не ошибаюсь, наш добрый лорд-мэр заплатит за сегодняшний вечер, – сказал он хозяину, перешагивая через порог в ночь.

На улице, он остановился, чтобы прислушаться. Издалека, с востока, из-за холмов донесся лай диких собак, – леденящий душу звук.

Он кивнул себе, и губы его сложились в подобие улыбки, хотя в этой гримасе не было радости. Горожане кидали на него беспокойные взгляды, пока он покидал город, направляясь в холмы, что вздымались и опускались накатом верескового океана, простираясь к западу дня на три пути, если ехать верхом.

– Что… что ты собираешься сделать со мной? – вымолвила наконец Тетчи, не в силах вынести затянувшееся молчание татуированного. Его тусклые глаза, казалось, глядели с издевкой, тем не менее, когда он заговорил, голос его звучал уважительно.

– Я собираюсь спасти твою несчастную душу.

Тетчи моргнула в замешательстве:

– Но я… я не…

– Не хочешь быть спасенной?

– …не понимаю, – только и вымолвила Тетчи.

– Ты слышишь их? – спросил татуированный, еще больше сбивая ее с толку. – Псы, – добавил он.

Она неуверенно кивнула.

– Скажи одно только слово, и я дам им сил сорвать двери и ставни с домов города в долине. Их когти и клыки станут орудием мести, которой ты жаждешь.

Испуганно Тетчи отшатнулась от него.

– Но я не хочу никому зла, – сказала она.

– После всего того, что они тебе сделали?

– Мама говорила, что они не умеют иначе.

Взгляд татуированного стал суровым:

– И поэтому ты считаешь, что подобает просто… простить их?

Слишком много мыслей вызвали у Тетчи головную боль.

– Я не знаю, – сказала она, в ее голосе слышалось отчаяние.

Гнев человека с татуировками мгновенно исчез, будто его, горевшего раскаленным огнем в глазах, и не было никогда.

– Так чего же ты хочешь? – спросил он.

Тетчи робко посмотрела на него. Из того как он задал вопрос, стало ясно, что он уже знает ответ. Будто именно к этому моменту он все это время подводил разговор.

Сомнения одолевали ее, молчание затянулось. Вой собак она слышала сейчас ближе чем когда-либо, жуткие голоса звучали тоньше и пронзительнее, будто детский плач. Взор татуированного сверлил душу. Тетчи подняла дрожащую руку, указывая на каменную глыбу.

– Ах, это, – сказал татуированный.

Он безотрадно улыбнулся.

– Тебе придется заплатить.

– У… у меня нет денег.

– Разве я просил денег? Сказал ли я хотя бы слово о деньгах?

– Ты… ты сказал – придется платить…

Татуированный кивнул:

– Платить, да, но монетой дороже золота и серебра.

«Что может быть дороже?» – удивилась Тетчи.

– Я говорю о крови, – сказал татуированный, прежде, чем она успела задать свой вопрос. – Твоей крови.

Рука его рванулась и схватила ее прежде, чем она успела кинуться прочь.

«Кровь», – думала Тетчи. Она проклинала ту кровь, которая сделала ее такой медлительной.

– Не пугайся, – сказал татуированный. – Я не причиню тебе вреда. Всего лишь булавочный укол – одна капля, быть может три, и не для меня. Для камня. Призвать его обратно.

Хватка пальцев на ее руке ослабла, и Тетчи торопливо отступила на шаг. Она металась взглядом от него к каменной глыбе и обратно, туда – сюда, пока голова не закружилась.

– Кровь смертного – самая драгоценная кровь на земле, – сказал ей татуированный.

Тетчи кивнула. Ей ли не знать? Без крови троу она была бы такой же как все. Тогда никто не захотел бы обидеть ее за то, что она собой являет. Жители городка видели в Тетчи только свои полуночные страхи; а она же страстно желала хоть чьего-нибудь расположения.

– Я бы мог научить тебя разным хитростям, – продолжал татуированный. – Я покажу тебе как становиться всем, чем ты ни пожелаешь.

Пока он это говорил, черты лица его изменялись, теперь покрытое татуировками туловище, казалось, венчала ужасная собачья голова. Шерсть на ней была того же бледного оттенка, как только что – волосы человека, и хотя глаза остались прежними – сейчас это был, без сомнения, зверь. Человек исчез, оставив вместо себя этот странный гибрид.

Глаза Тетчи расширились от страха. Короткие толстые ножки ее задрожали. Того и гляди, совсем подкосятся.

– Всем, чем только пожелаешь, – повторил татуированный, собачья голова вновь заменилась человеческим лицом.

Долго Тетчи не могла выдавить из себя ни слова. Кровь бушующим потоком пела в ее венах. Всем, чем захочу… Стать нормальной, обычной… Но тут возбуждение, заполнившее ее угасло. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому это не могло быть правдой.

– Почему? – спросила она. – Почему ты хочешь помочь мне?

– Помогать другим – удовольствие для меня, – ответил он.

Он улыбнулся. Глаза его улыбнулись. От него исходило такое тепло, такая доброта, что Тетчи почти позабыла, что он говорил о диких собаках, о его намерениях натравить их на Берндейл, на ее мучителей. Но она все еще помнила об этом и ей было не по себе от этих воспоминаний.

Татуированный был чересчур похож на хамелеона, вряд ли она могла слишком доверять ему. Он мог научить ее становиться всем, чем она захочет. Быть может, поэтому он мог казаться ей всем, чем ей хотелось?

– Ты сомневаешься, – сказал он. – Почему?

Тетчи только пожала плечами.

– Это твой шанс исправить несправедливость, случившуюся при твоем рождении.

Пока он говорил, внимание Тетчи вновь вернулось к вою диких собак. Исправить несправедливость…

Их когти и клыки станут орудием мести, которой ты жаждешь.

Но вовсе не обязательно все должно быть так, как хотел татуированный. Она не держала ни на кого зла. Она просто хотела быть частью общества, а не причинять кому-то боль.

Быть может, если решение оставалось за ней, она могла просто решить не причинять людям боли, ведь так? Татуированный не сможет заставить ее причинить людям боль.

– Что… что я должна сделать? – спросила она.

Татуированный вытянул длинную серебряную иголку, которая была вдета в пояс его кожаных штанов.

– Дай мне свой палец, – сказал он.

Гэдриан почувствовал троу, как только Берндейл остался за его спиной. Запах не был сильным, скорее даже намек на запах, но чем дальше от города, тем более ощутимым он становился. Гэдриан остановился и попытался поймать ветер, однако тот все менялся, определить направление было трудно. Тогда он расстегнул рубашку, и сбросил ее наземь.

Гэдриан коснулся одной из татуировок на груди, и бледно-голубое свечение замерцало на его ладони как только он отвел руку. Потом выпустил мерцающий свет в воздух, и тот поплыл, медленно поворачиваясь, будто сверкающая игла компаса. Едва эта «игла» указала ему направление, он щелкнул пальцами, и свечение исчезло.

Подтвердив свои подозрения, он вновь тронулся в путь, теперь уверенным, быстрым шагом. Похоже, в этот раз горожане оказались правы. Сегодняшней ночью чудовище действительно бродило по холмам, окружающим Берндейл.

Тетчи сделала робкий шаг вперед. Когда она приблизилась к татуированному, ей показалось, что синие значки на его груди движутся и изменяются, сплетаются в новый узор, столь же загадочный для нее, как и предыдущий. Судорожно сглотнув, Тетчи протянула ему свою руку, надеясь, что будет не очень больно. А увидев занесенную над своим большим пальцем иглу, она инстинктивно зажмурилась.