Текст книги "Двуглавый российский орел на Балканах. 1683–1914"

Автор книги: Владилен Виноградов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Все это было совершенно неприемлемо для Александра, а по мере того, как исчезал тильзитский синдром и стали проступать слабости в позиции «владыки полумира», – попросту нетерпимо. Посол в Париже граф ПА. Толстой, в прошлом боевой генерал, раньше других распознал химерическую суть выдвигавшихся время от времени Бонапартом проектов раздела Турции. Его вежливая и холодная сдержанность доводила Наполеона до бешенства. В декабре 1807 года посол писал царю: «Надежда восстановить с сим правительством долговременный и основательный мир есть обман, коим ослепляются слабые умы, не чувствующие в себе никакой силы сопротивления, теряя тем самым время и самые способы приуготовить себя к обороне. Действия необузданной власти императора Наполеона, деятельность и искусство людей, его окружающих, необыкновенны. Гишпания и Португалия скоро падут под иго Франции, а потом восстановление Польши будет предметом его славолюбия». Следует, не мешкая, готовиться к схватке с ним, «ежели же не примутся нужные меры, то внезапно и с удивлением увидим мы французские армии на границах наших, и тогда последствия будут неисчислимы». В другом письме Толстой предрекал: «Прежде, чем напасть на русского колосса, Наполеону необходимо сокрушить все вокруг него, постараться полностью его изолировать, отделив от него Австрию». Что же, посол не только правду говорил, но и вперед смотрел.

В 1808 году прозвучали первые удары колокола, предвещавшие упадок и гибель наполеоновской державы. Правда, тогда ни сам император, ни его недруги об этом не задумывались. В феврале британское правительство устами короля Георга объявило, что намерено сражаться до конца. В мае испанцы восстали против попытки порабощения своей страны. В июле под Бейленом впервые сложил оружие целый корпус французских войск. В Португалии высадились британские войска под командой генерала Артура Уэлсли, будущего виконта, графа и герцога Веллингтона, и двинулись в Испанию. А сам Наполеон, в полном соответствии с мрачными предсказаниями Толстого, стал готовиться к расправе над древней и непокорной испанской землей.

Союз с Александром, связывавший тому руки, стал ему нужен позарез. Еще 2 февраля 1808 года он сочинил царю письмо, полное заманчивых, но ни к чему не обязывающих обещаний. Он провозглашал наступление «эпохи великих перемен и великих событий», предлагал организовать поход на Индию, ввернув намек на то, что согласен на «предварительные условия», связанные с этим предприятием. Посол Коленкур получил другое письмо, предназначенное царю, коему надлежало вручить копию. В нем Наполеон свидетельствовал о своей готовности подумать о разделе Османской империи. Не случайно предложение делалось не в прямом обращении к Александру, а в бумаге, относившейся к разряду внутренней переписки, в первом случае упоминание о судьбе султанских владений носило на себе печать международного обязательства, во втором это было размышление вслух.

Пребывая во власти иллюзий, канцлер Н. М. Румянцев приступил к совещаниям с Коленкуром. Разложили карты, делили шкуру неубитого медведя. Румянцев был щедр: Дунайские княжества и Болгария, а заодно Константинополь с Проливами – России; Эпир, Фессалию, Морею, Албанию, острова Эгейского моря – Франции; привлечь к разделу Австрию, посулив ей Боснию и Герцеговину. Коленкур счел нужным заметить, что не уполномочен ни принимать, ни отвергать какой-либо план, но воспротивился лишь против передачи обоих проливов России и предложил выделить Франции Дарданеллы^[358]. Румянцев возражал, и стороны приняли соломоново решение и составили два проекта договора, выражавших точку зрения того и другого правительства. Самодержец, полагавший, что затея Румянцева чревата европейским катаклизмом, тем не менее не мешал разглагольствованиям министра, а Коленкур, в соответствии с полученными инструкциями, «проявлял интерес» к излагаемым схемам^[359].

Внимание Наполеона приковал к себе Запад, турецкие дела отошли на второй план. Он решил самолично наказать пиренейских строптивцев и подчинить себе Испанию. И тогда, по словам А. Ф. Миллера, фантастика была изъята из русских планов, химерические прожекты раздела Османской империи оставлены и внимание сосредоточено на приобретении Дунайских княжеств^[360].

То, что он накрепко застрял на Пиренеях, видимо, не сознавал тогда ни сам полководец, ни кто-либо иной. Но то, что происходило нечто из ряда вон выходящее, проницательный Александр Павлович не мог не замечать. Наполеон заманивал его на свидание, а царь, отличавшийся страстью к путешествиям, тянул и медлил. Время играло ему на руку, не он, а французы жаждали договоренности. Вырисовывалась некоторая возможность маневрирования.

Лишь осенью 1808 года Наполеону удалось заманить царя на свидание в Эрфурте. Бонапарт демонстрировал перед ним свое могущество. В город прибыла старая гвардия, парады следовали один за другим, императора французов окружала толпа подобострастных королей, князей и герцогов. По вечерам публику услаждала своими представлениями «Комеди Франсез», спешно вызванная из Парижа. Но ведь раньше в подобном антураже нужды не ощущалось! Трещины в системе наполеоновского господства проступали все явственнее. В Испании полыхала война, Австрия готовилась скрестить мечи с завоевателем. Шарль Морис Талейран, тот самый, что участвовал в переговорах в Тильзите и воплощал на бумаге волю Наполеона, предложил Александру свои услуги осведомителя. Старый лис совершал третье в своей жизни предательство.

Уточнения, внесенные в Эрфурте в «тильзитскую систему», были в общем на пользу царю. Наполеон согласился на переход к России Дунайских княжеств и Финляндии, на вывод своих войск из Пруссии, признал присоединение Грузии, не возражал против предоставления Сербии автономии. Царь в общей, ни к чему не обязывавшей форме обещал оказать Наполеону содействие в случае его войны с Австрией. Но само упоминание о такой возможности свидетельствовало, что позиции Бонапарта в Центральной Европе не так уж сильны. Да и Александр умел лицемерить ничуть не хуже своего партнера: помогать тому душить Габсбургскую монархию и убирать тем самым с европейской шахматной доски одну из последних фигур, мешавших всевластию Франции, он не собирался. Но он отвел и предложение эрцгерцога Карла – пойти на союз с Веной в обмен на ее поддержку в приобретении Дунайских княжеств. К переговорам с корсиканским обольстителем он остыл, и, невиданное дело, назначенный послом в Париж А. Б. Куракин остался вообще без инструкций. Информация оттуда поступала разведывательным путем, хотя и под дипломатической крышей. Важнейшим источником информации служил «кузен Анри», он же «библиотекарь» и даже «Анна Ивановна», а именно Ш. М. Талейран, передаточной инстанцией – «танцор» (посланный в Париж К. В. Нессельроде). Царь именовался Луизой, а Наполеон, чтобы никто не догадался, о ком идет речь, – был наречен чисто русским именем Терентий Петрович. Информация после 1810 года сомнений не оставляла – следующей жертвой завоевателя станет Россия^[361]. В 1809 году эту роль, в точном соответствии с графиком, составленным А. П. Толстым, сыграла Габсбургская монархия. На этот раз австрийцы стойко сражались, Наполеон добился их капитуляции, но большой кровью: бой под Ваграмом длился два дня. Австрия по Шенбруннскому договору (октябрь) утратила многие земли, включая выход к Адриатическому морю на Далматинском побережье.

Отсутствие по-настоящему крупных успехов на Дунае затрудняло и оттягивало заключение мира с Турцией. Злой рок преследовал главнокомандующих. Вслед за И. И. Михельсоном сошел в могилу фельдмаршал A. A. Прозоровский. Пришедший ему на смену Петр Иванович Багратион успешно провел кампанию 1809 года – удалось занять крепости Измаил, Брэила и Мачин, осадить Силистрию, отбить турецкое наступление на Бухарест. Но генерал нелицеприятно докладывал царю: «Удостоверился я совершенно, что силами и способами, в распоряжении моем состоящими, я отнюдь не буду в состоянии принудить визиря к заключению мира в продолжение нынешней кампании»^[362]. Осенью тиф и лихорадка стали косить солдат, и Багратион отвел войска на левый берег Дуная.

В 1810 году новый командующий, Н. М. Каменский овладел Пасарджиком и Силистрией, Джурджу, Шиштовым, Плевеном (Плевною) и после тяжелой осады – Шумлой и Рущуком (Русе). Следуя традиции, он отвел войска на зиму на левый берег Дуная, оставив на правобережье лишь небольшие гарнизоны в крепостях. Сам Каменский в следующем году скончался.

В октябре 1809 года Румянцев отправил в Дунайскую армию предполагаемые условия мира. Они предусматривали амнистию участникам сербского восстания и предоставление сербам автономии (права «полной свободы установить собственное внутреннее правление по общему желанию народа»), турецкие войска ни под каким предлогом не должны были появляться в Сербии, а Порта – вмешиваться в их дела. Предложения предусматривали «вольную навигацию на морях и водах, Блистательной Порте принадлежащих, не только одним купеческим, но и всякого рода военным судам российским». Единственное ограничение состояло в том, что одновременно через Проливы не могло следовать больше трех кораблей под Андреевским флагом. Статья о Дунайских княжествах гласила: «Княжества Молдавия и Валахия вместе с Бессарабиею присоединяются на вечные времена к Империи Всероссийской, так что отныне впредь река Дунай пребудет границею между империею Всероссийской и Портою Оттоманскою». Последняя также должна признать вхождение Грузии в состав Российской империи^[363].

Турецкая сторона не пожелала вступать в переговоры на изложенных условиях, рычагов же давления на нее не было при ограниченности военных сил и маневрировании французского «союзника». Год шел за годом, и надежда на то, что туркам удастся навязать выработанные условия, таяли, как снег под лучами весеннего солнца. В марте 1811 года Александр I, преодолев личную антипатию, поставил Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова во главе Дунайской армии.

В Стамбуле не думали подписывать предложенные условия. Туда поступали сведения о передвижении французской армии к российской границе, о бурных сценах, устраиваемых Наполеоном перед послом. Порта не видела причин для торопливости и тем более для уступок. Из поступавшей Кутузову конфиденциальной информации явствовало, что надежд на добровольную передачу Дунайских княжеств не существовало никаких: «сии провинции служат магазейном Царьграда, и потому вся нация не допустит султана делать сию уступку». Кутузов уже в июле 1811 года стал осторожно готовить царя к смягчению предъявляемых условий, Румянцев поддался на его доводы, и в депеше от 7 (19) августа соглашался удовлетвориться уступкой одного Молдавского княжества^[364].

Единственным действенным и весомым аргументом для побуждения турок к компромиссу являлась решающая победа над ними. У Кутузова в подчинении всего 4 дивизии – 27 тысяч штыков, 13,5 тысяч сабель и еще 4 с половиной тысячи артиллеристов, а у неприятеля лишь под Шумлой – 80 тысяч.

Правда, размышлял полководец, «против турок успех зависит не от многолюдства, но от расторопности и бдительности командующего генерала». И Кутузов, вошедший в историю военного искусства как вождь осторожный и неторопливый, предпочитавший маневр бою, в кампании 1811 года показал пример «расторопности». Идти к Шумле, где засел великий везир, и надолго застрять под ее стенами, было неблагоразумно до авантюризма, следовало выманить того из крепости. Кутузов стал распространять слухи о слабости и даже бедственном положении своей армии. Он покинул занятые на правобережье земли, оставив за собой лишь Рущук в надежде ободрить своим скромным поведением везира, и тот действительно воспрял духом и атаковал силами в 60 тысяч солдат и офицеров русскую группировку под Рущуком (20 тысяч человек). Смять туркам русскую оборону не удалось, они побежали. Однако победитель не желал выглядеть таковым в глазах неприятеля и от преследования отказался. Замысел Кутузова состоял в том, чтобы заманить османов на левый берег Дуная, отрезать их от баз снабжения и разгромить.

Кутузов распорядился взорвать рущукские укрепления, а войска переправил через Дунай, Ахмед-паша искушения не выдержал и бросился преследовать «отступающих». В Валахии Кутузов окружил везирское войско редутами, а корпус генерала H. H. Маркова, форсировав Дунай, ударил по османским тылам и разгромил их. Пути отступления турецкой армии были перерезаны, сама она была окружена под Слободзеей. Ахмед-паша бежал и 5 октября прислал в русский бивак парламентера, прося перемирия и открытия переговоров. 30 сентября (12 октября) Румянцев направил в Дунайскую армию инструкцию: «Приобретения наши ограничить одною Молдавиею с Бессарабиею. Ежели турецкие министры будут крайне затруднены уступкою всего княжества, то довольствоваться присоединением границы по р. Серет, продолжа оную по Дунаю до впадения его в Черное море». В Петербурге нервничали и торопили генерала: «Главное – не помешать настоящей негоциации достигнуть мира, что должно быть единственною и предпочтительною целию Вашею». Уполномоченным во главе с А.Я. Италийским, казалось, удалось достигнуть с турками согласия по смягченному варианту требований. Однако в ноябре вместо известия о получении партнерами согласия на подписание мира прибыло распоряжение султана: «У России нет причин желать расширения территории, она и так обладает самой обширной, и пусть граница останется прежней»^[365].

«Негоциация» зашла в тупик, и Кутузов получил предписание – готовиться к «начатию» военных действий. «Начатия» не произошло, зимой тогда не воевали. Предусмотрительный командующий взял «армию турецкую, по сей стороне находящуюся» (то есть на левом берегу Дуная), «в сохранение до заключения мира» и неоднократно угрожал ей пленением.

Кутузова можно назвать генералом не только от инфантерии, но и от дипломатии. Он в полной мере учитывал в переговорах общую расстановку сил на международной арене и стремился использовать ее себе на пользу. Положение сложилось архисложное и неоднозначное. Если Австрия делала все возможное для того, чтобы ставить палки в колеса российским усилиям, то не такова была позиция Великобритании. Редко когда отношения де-юре между двумя странами, а именно состояние войны, в такой степени не соответствовало положению де-факто, их растущей заинтересованности в сотрудничестве. Ни та, ни другая сторона не желала сражаться по-настоящему. Происходили вещи, из ряда вон выходящие. Российский посол С. Р. Воронцов продолжал жить в Лондоне в качестве частного лица. Средиземноморская эскадра адмирала Д. Н. Сенявина еще в 1807 году была заблокирована в устье реки Тахо (Португалия) превосходящими силами британского флота. Однако его флагман выразил пожелание, чтобы российские суда были переданы ему (а не сдались!), да так, чтобы «менее всего были задеты чувства вашего превосходительства» (то есть Сенявина). И корабли под Андреевским флагом и со своими командами приплыли к берегам Британии. Здесь экипажи высадились на берег, а суда взяты «на охранение». Матросы проживали в казармах, офицеры – на частных квартирах. Через год их переправили на родину. После заключения союза между Россией и Англией корабли были возвращены в порты Балтики, а те из них, что пришли в ветхость, британское адмиралтейство приобрело по цене новых, видимо, раскаиваясь в небрежном их содержании. Англия и Россия все годы разрыва были кровно и своекорыстно заинтересованы в тесных отношениях, а не в ссоре.

Джордж Каннинг, пока был главой Форин-офис (до дуэли со своим коллегой по кабинету и злейшим врагом Р. Каслри, стоившей ему министерского поста), пользовался каждой удобной оказией, чтобы выразить свое недоумение и огорчение сложившейся противоестественной ситуацией. До поры в Петербурге делали вид, что не слышат доносящихся из Лондона призывов. Когда же рухнули надежды на дивиденды от союза с Наполеоном и стало очевидно, что французы всерьез и надолго завязли в Испании, к ним начали прислушиваться.

Но гармония интересов, о которой проникновенно толковал Каннинг, существовала лишь на бумаге. Мир с Великобританией, к чему призывал англичанин, означал войну с Францией, к которой Петербург не был готов и которую стремился избежать до последней возможности. В британской политике утверждался курс на сохранение в незыблемости владений Османской империи, что совершенно не соответствовало точке зрения царизма. Правда, просачивались сведения, что в Лондоне согласны признать российские территориальные приращения как акт завоевания, что в трактовке Форин-офис не означало расчленения державы султана, ибо другие страны в сем не участвовали.

И все же существовавшие противоречия отступали на второй план перед общей задачей обуздания Наполеона, и попытка впрячь Россию во французскую колесницу, предпринятая в Тильзите и Эрфурте, провалилась с треском. Когда Бонапарт вздумал разводиться с бездетной в браке с ним и неспособной обеспечить упрочение династии Жозефиной Богарнэ, все решили, что политические последствия предстоящего сватовства будут неисчислимы. В неофициальных запросах сперва фигурировала великая княжна Екатерина, потом, более определенно – Анна Павловна. Сама предполагаемая невеста пришла в смятение, ведь совсем недавно с церковного амвона Бонапарта объявляли «тварью, совестью сожженной и достойной презрения», а тут – угроза превращения «твари» в царского родственника! Отказ Наполеона от официального сватовства был воспринят как знак надвигающейся конфронтации.

Негласное англо-русское сотрудничество уже налаживалось, в контакты с Петербургом включился принц-регент Георг. 16 августа 1811 года он отправил через представителя восставших испанцев Зеа Бермудеса собственноручное письмо Александру I. В нем важно не содержание, чисто протокольное, а форма и тональность. Выразив глубокую скорбь по поводу наступившего между двумя странами разрыва, он свидетельствовал в нем свои «чувства доброго расположения и приязни, которые не могут быть стерты временем или препятствием», и подписался: «Преданнейший Вам <от имени короля> Георг». На письмо Александр не ответил (не дай бог, о корреспонденции проведают шпионы Бонапарта), но услуги не отверг, намекнув на их желательность окольным путем^[366].

В том, что британская дипломатия в решающие месяцы склоняла Порту к примирению, нет сомнения, но и преувеличивать ценность ее поддержки нет нужды. Лондон не спешил с отправкой в Стамбул посла, Британию там представлял в ранге поверенного в делах Чарлз Стрэтфорд-Каннинг, двоюродный брат министра – 25-летний молодой человек, жаловавшийся на то, что месяцами не получает от Форин-офис указаний. Да и возраст на Востоке уважают, а чего не было – того не было. В марте 1812 года Кутузов передавал дошедшие до него сведения, что турки будут настаивать на исключении из договора всякого упоминания о границе в Азии (то есть о вхождении Грузии в состав России): «Сие новое затруднение почитаю я единственно последствием внушений г-на Каннинга, рожденных от торгового корыстолюбия его правительства. Я даже полагаю что неожиданное предложение, сделанное нам Портою, отстранить совершенно статью об Азии, нельзя иному чему приписать, как равномерно внушениям аглицкого поверенного в делах».

Но поступала информация и иного рода: тот же Стрэтфорд-Каннинг в письме на имя турецкого уполномоченного Галиба-эфенди высказался в пользу мира» и прислал в ставку Дунайской армии своего сотрудника Р. Гордона для связи. Содействие достижению договоренности он обусловил согласием турок на границу по реке Прут и пригрозил им, в случае продолжения войны, прорывом британского флота в Проливы^[367].

Иную позицию занимала Габсбургская монархия. Обобранная по Шенбруннскому договору 1809 года, она превратилась в младшего партнера завоевателя. Наполеон предложил руку эрцгерцогине Maрии Луизе (сердце при этом никакой роли не играло), и на сей раз с полным успехом. Быть может, принцесса вспоминала детские годы, когда ее спешно увозили из Вены, коей угрожал страшный генерал-корсиканец. Как изменились времена! Австрию втягивали в союз с Францией в будущей войне с Россией, хотя император Франц прекрасно понимал, что разгром России превратит его зятя в распорядителя судьбами Европы, а венский двор – в клиента оного распорядителя.

В то же время и кайзер, и его первый министр К. Меттерних страшились утверждения северного колосса в низовьях Дуная, традиционно считавшихся зоной австрийского влияния, и в Стамбуле интересы Шенбрунна и Тюильрийского дворца во многом совпадали, при том, разумеется, что Наполеон хотел играть первую скрипку в балканских делах, как и во всех прочих^[368]. Только злая нужда загнала Вену в союз с Францией. Но продолжение Русско-турецкой войны устраивало обе державы.

Между тем переговоры буксовали. Галиб-эфенди был сторонником договоренности и в беседе тет-а-тет с Кутузовым дал понять о желательных ее условиях: в Азии – старая граница, в Европе – черта по реке Прут, причем крепости Измаил и Килия остаются за Турцией.

Положение «ни мира, ни войны» невозможно было длить до бесконечности. Кутузов грозил разгромом везирской армии, взятой им на охранение. Французская дипломатия, ассистируемая австрийской, предпринимала отчаянные усилия, пытаясь воспрепятствовать достижению согласия. Но и в Стамбуле усвоили уроки 1806 года, когда, поверив французским обещаниям, ввязались в войну с Россией и были брошены на произвол судьбы, и повторять печальный опыт не собирались. Вена и Берлин отдавали себе отчет в том, что поражение России в единоборстве с Францией превратит их в клиентов Наполеона. Загнанные пинками в союз с ним, Австрия и Пруссия давали понять Петербургу, что воевать против него будут символически. Император Франц не проглотил предложенную зятем приманку – выставить в поход на Москву 50-тысячную армию и сражаться по-настоящему. Он дал согласие на формирование вспомогательного корпуса в 30 тысяч штыков и сабель, а Меттерних устно, но в самой обязывающей форме заверил царского посла, что будет сделано все, дабы избежать серьезных военных действий. Не трогайте нас, и мы вас не тронем – вот был смысл его заверений. Пруссия пошла было дальше, генерал Г. Шарнхорст в декабре 1811 года подписал в Петербурге союзную конвенцию, однако трусивший король Фридрих-Вильгельм II не ратифицировал ее, но дал обещание, сходное с австрийским^[369]. Шведы дали понять по дипломатической линии, что стоят на стороне России.

Дания отказалась поддержать Наполеона. Международной изоляции отечества не получилось.

Казавшийся неразрешимым узел российско-турецких противоречий был разрублен царским рескриптом от 22 марта (3 апреля) 1812 года на имя Кутузова. Александр написал его сам, задумываясь над отдельными формулировками и перечеркивая карандашом уже написанное: «Великую услугу Вы окажете России поспешным заключением мира. Убедительно взываю Вас любовию к своему Отечеству обратить все внимание и все усилия Ваши к достижению сей цели. Слава Вам будет вечная. Для единственно Вашего сведения сообщаю Вам, что если было бы невозможно склонить турецких полномочных подписать трактат по нашим требованиям, то, убедясь наперед верным образом, что податливость с Вашей стороны доставит достижение мира, можете Вы сделать необходимую уступку о границе в Азии. В самой же крайности дозволяю Вам заключить мир, положа Прут, по впадении оного в Дунай, границею». Последнюю уступку император обусловил заключением союзного договора с Турцией.

О степени секретности царского решения можно судить по тому, что тем же числом, 22 марта помечены очередные инструкции Румянцева, в которых предписывалось держаться твердо и положить реку Серет границею.

Соответствующая статья подписанного в Бухаресте 16 (28) мая договора гласила: «Поставлено, что река Прут со входа ее в Молдавию до соединения ее с Дунаем и левый берег Дуная с сего соединения до устья Килийского и до моря будут составлять границу обеих империй, для коих устье сие будет общее». Мирным актом предусматривалось предоставление сербам самоуправления, но в форме, позволявшей Порте маневрировать и оттягивать решение вопроса. В Азии Россия отказывалась от завоеваний, но не от земель, вошедших в нее добровольно, то есть Грузии. Император Александр ратифицировал договор в Вильно накануне (буквально!) вторжения наполеоновских орд в Россию.

Поскольку рескрипт от 22 марта (3 апреля) был окружен непроницаемой тайной, и в нем фигурировало требование о заключении союза в Портой. Кутузов брал на себя колоссальную ответственность, заключая мир: «Что я ничего лучшего сделать не мог, – писал он в реляции Александру от 4 (16) мая, – то причиною положение дел в Европе. Что я никаких не упустил стараний и способов, тому свидетель Бог». Характерно заключение: «Но если со всем тем выгоднее разорвать все мною обещанное, в таком случае приму я без роптания все, что касательно меня последовать может. Несчастье частного человека с пользою общею ни в какой расчет не входит»^[370]. Кутузов предоставлял царю возможность отказаться от договоренности, взвалив всю вину на него.

Отказа не последовало – мир в создавшихся условиях был благом для России, но и заслуженных лавров полководец не дождался. Еще 4 (16) апреля был заготовлен рескрипт о передаче им командования адмиралу П. В. Чичагову. Он существует в двух вариантах: один – совсем сухой, на случай, если к приезду адмирала мир не будет подписан; во втором, как бы спохватившись, царь обещал старому полководцу «награждение за все знаменитые заслуги, кои Вы оказали мне и отечеству»^[371]. Что ж, Михаила Ларионович сделал свое дело. Так казалось. А через три месяца, и вновь по призыву царя, Кутузов выехал из своей деревни к отступавшей армии, занятой гигантской схваткой с полчищами Наполеона, – навстречу битвам, славе, смерти и бессмертию.

Чичагов по прибытии к войскам попытался осуществить царское указание о союзе с Портой. Возник план Адриатической экспедиции, удара по южному флангу наполеоновских владений и создания на освобожденной территории «славянского царства», ядром которого надлежало стать Сербии^[372]. По мысли стратегов из царского окружения и самого Чичагова, Высокая Порта, ради дружбы с Россией, должна была сама себе рыть яму. Столь же призрачной была идея о привлечении к экспедиции Великобритании, та не собиралась укреплять на Балканах позиции России.

Замысел открытия второго фронта в Далмации лопнул, как мыльный пузырь. Адмирал с армией двинулся в Центральную Россию, но не поспел к реке Березине, месту переправы отступающих войск Наполеона, что позволило спастись их остаткам.

* * *

Минувшее шестилетие, 1806–1812 годы, не прошло бесследно для балканских народов, в первую очередь тех, на землях которых шли сражения, – сербов, молдаван и валахов. Блеснула надежда на их освобождение. Она оказалась неосуществимой, но произошли серьезные подвижки на пути к цели. Уже в апреле 1807 года вожди сербских повстанцев обратились к Александру I с просьбой прислать им оружие, боеприпасы, деньги, нескольких офицеров и «особу, которая председательствовала бы в их советах и наставила бы их, как образовать сербское правительство». Так в военное лихолетье началось строительство национальной государственности. Запросы были удовлетворены, включая отправку к ним «особы» в лице действительного статского советника К. К. Родофиникина. Из их лагеря поступали новые просьбы, в том числе устроить «по правам народа» конституцию (каковой Россия не обладала), и особо оговаривалось, чтобы в Сербии не было «помещиков, которые со временем могли бы народ поработить». Западные идеологические веяния проникали в сербское захолустье. Руководители восстания во главе с Георгием Петровичем Черным, вошедшим в историю под именем Карагеоргия, замахнулись на независимость, что, по мнению российской стороны, выходило за пределы достижимого, особенно в свете переговоров, завязавшихся с Портою после Тильзита. В 1808 году происходили лишь отдельные стычки повстанцев с турками. К. К. Родофиникин составил проект конституции, предусматривавший разделение властей: законодательная возлагалась на правительствующий сенат, исполнительную осуществлял единолично Карагеоргий, провозгласивший себя наследственным верховным предводителем сербского народа.

1809 год ознаменовался возобновлением военных действий, для повстанцев неудачных. Не мог похвастаться победами и генерал A. A. Прозоровский, не решавшийся перенести операции за Дунай. Сербы пытались завязать контакты с Веной, но австрийцам, занятым войной с Наполеоном, завершившейся их разгромом, было не до них. При поддержке русских отрядов повстанцам удалось переломить ход военных действий и перейти в наступление. Очередная их депутация просила в Петербурге поддержки в «утверждении независимости сербской». Но судьба страны в конечном счете определялась большой политикой. Пятому и последнему командующему Дунайской армией, М. И. Кутузову, царь предписал «обеспечить жребий сербский сколь можно согласно с желанием сербской нации»^[373].

Соответствующая статья Бухарестского договора обязывала Порту предоставить сербам «те самые выгоды, коими пользуются подданные ее островов архипелажских». Стамбул со статьей не считался, тем более что на островах хозяйничали французы, а после свержения Наполеона они стали владением британским и никаких привилегий от Высокой Порты не получали. Сербы со статьей не согласились. В середине июня 1813 года восстание вспыхнуло вновь. Заручиться содействием ни со стороны Австрии, ни со стороны России повстанцам не удалось, Петербург не мог пойти на нарушение только что подписанного и крайне необходимого ему трактата в условиях трудного и кровопролитного освободительного похода и ожесточенных боев в центре Европы. Желание покоя, как тогда именовали мир, охватило общественность. Сербов ожидала расправа карателей, которая унесла жизни 100 тысяч человек, или трети населения Белградского пашалыка.

* * *

Война с Турцией началась с занятия российскими войсками Молдавии и Валахии, население встретило вступившую в их пределы православную армию приветливо: «Лучшего расположения умов желать нельзя», – докладывал генералу И. И. Михельсону статский советник Соколов^[374].

Содержание Дунайской армии в значительной степени (но не полностью) легло на плечи жителей, частично необходимое ей продовольствие подвозилось из Подолии и Херсона, не говоря уже о вооружении и боеприпасах, поставляемых из России^[375]. А тут еще традиционный беспорядок, царивший в делах, и вошедшие в плоть и кровь администрации злоупотребления. Молдаване жаловались ИИ Михельсону на лихоимство князя К. Ипсиланти, собравшего, по их заверениям, налогов и поборов на 1,5 миллиона лей больше положенного. Генерал не сумел разобраться, справедливы ли обвинения, но полагал, что «оный счет значительно увеличен». Куда девались деньги – осталось неизвестно, ибо молдавский диван опустил руки, «не нашел в казне ничего налицо» и «затруднялся в изворотах». Бояре горько жаловались на Ипсиланти, который под предлогом снабжения армии ввел «совсем несходственные меры», в результате чего «все тягости понесли бедные жители»^[376].