Текст книги "Красные камни (СИ)"

Автор книги: Влад Савин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

–Не понял? – удивляюсь я – это где ты закручивание видишь? Если дела пересматривают, даже тех, кого в тридцать седьмом. И выпускают, кого по ошибке, и в правах восстанавливают, и даже компенсацию дают. И вообще, как сказал товарищ Сталин, "жить стало лучше и веселее". Лично мне так вполне нравится.

Так, а с чего это он на меня даже с сожалением посмотрел, будто свысока? И отвечает:

–А это не свобода, а подачка. Которую как дали, чтоб народ успокоить, так завтра и отнять могут. А мы – гарантии хотим! Чтоб власть была подлинно народная, как Ленин указывал. Истинно советская – со свободой слова, собраний, гласностью и всеобщим народным контролем.

Лексикон однако для сержанта – хотя, наверное от своего "гуру" услышать успел и запомнил. Ну, посмотрим, кто лучше знает прикладной марксизм-ленинизм!

–А сейчас по-вашему, она чья? – спрашиваю я – помещиков и капиталистов? Вот не помню я такого класса, "партийное начальство" – класс пролетариат знаю, крестьянство опять же, ну и конечно, буржуазия с дворянством. Ну а у нас правит кто?

Ага, замешкался! Вопрос непростой – о классовой сущности и частной собственности бюрократа еще в "перестройку" спорили, батя рассказывал. "Менеджер", наемный чиновник, своей собственности не имеющий, формально пролетарий, он кто? Или гражданин Линник и тут сумел что-то придумать?

–В "Происхождении семьи, собственности, государства" Энгельс пишет, что эксплуататорские классы формировались именно так – когда наверху оказывались самые сильные, возможно что и по заслугам. А их дети после становились "благородиями". Тогда выходит, что сегодня мы видим рождение нового класса эксплуататоров. Если уже говорят о "Красной империи", погоны вернули, министерства вместо наркоматов. А завтра, снова господ введут? Наследственных – чтоб их детям все, а прочим, как "кухаркиным" раньше?

–Ну ты сказал! – отвечаю – это как бы в армии, командиров отменить, чтоб никаких генералов и офицеров, все в звании одном? Да и на гражданке, ты любого поставишь заводом руководить?

–А у Маркса написано – что так эксплуататоры и возникли: из воинских отрядов. В военное время врагов гнули, а когда мир, стали своих. И что противовесом было, очень долгое время, вроде общего собрания, как вече – как весь мир решит, так тому и быть. Чем не Советская Власть? Когда народ выбирает, снизу доверху – сельскую, городскую, районную, областную, и в масштабе всей страны. И никак иначе. У Ленина так предлагалось – а про бюрократов, не говорится ничего!

–Ты дурак? – начинаю я злиться – товарищ Сталин же писал: как междусобойчиком коммун сделать промышленный гигант, вроде Уралмаша или Днепрогэса? Маркс, а за ним и Ленин в "Государстве и революции" (написанном до Октября) верили, что мировая революция будет сразу. А как быть, если пока что в одной стране и во враждебном окружении? Тут поневоле будет положение осадное, без лишней словоговорилки – в бою и походе, демократия, это смерть!

А он на меня взглянул, и спрашивает серьезно:

–Так может, лично вы для себя уже наметили место в верхушке? А мы, подлинные коммунары, хотим, чтоб все было поровну, для всего народа?

Я плечами пожимаю. Что там Лючия говорила про "дворянство по праву меча"? Прав был Маркс или кто там еще до него писал – как в древнюю европейскую старину, какой-нибудь Карл еще не великий лез в короли, и были у него самые верные товарищи, кто в битве рядом, "комте", как по-европейски графья будут, ну а кто самый надежный и в военном деле сведущ, кто командует, тот уже герцог ("дюк", отсюда же "дуче" и "дож"). Сан Саныч, когда я ему это сказал, уточнил, что слова это римские, а не всяких там германских варваров – а европейскими стали с заката Рима, когда нередко случалось, что какой-нибудь тевтонский или саксонский рикс, откусив кусок дряхлеющей Империи, номинально признавал власть императора, сохранял аппарат прежних чиновников, и называл своих дружков-воевод на римский манер. Так возникали династии, монарх считался не просто правителем, а Божьей Милостью, то есть по-современному, "смотрящим" от господа бога за данной территорией – но так как короли женились исключительно на принцессах, и нередко имели не по одному сыну (законному наследнику), то очень скоро все так перемешалось, что при желании всегда нетрудно было найти законного претендента (а уж насколько законного, то меч решит – из-за чего Столетняя война шла: когда помер очередной французский король, не оставив сыновей, то английский король вспомнил, что он тоже в родстве, а значит может претендовать). И если честно, то лично у меня "право меча" никакого протеста не вызывает – вот если (предположим!) Иосиф Виссарионович наш и вправду себя Императором объявил бы, и меня бы произвел в герцоги, то я (прежде никакой "голубой крови" в родословной не имевший) принял бы как должное, ну чем я хуже бушковского Сварога? И хочется, чтобы дети мои и Марии были уже в наследственном праве, а не пролетариями начинали – и вообще, общество без элиты, что армия без командиров – что-то такое еще Гегель написал, обосновывая необходимость дворянства (вынужден был прочесть его труд, при какой-то аттестации, помню). Наверное и в коммунизме Ивана Ефремова должна быть своя элита, "идущие впереди". Только тсс! – я о том вслух не говорил и не скажу никому, ну а мыслей тут читать, слава богу, не научились пока.

А этот продолжает:

–Вот вы, товарищ, скажите – когда вы подвиги совершали, то думали о чем? Исключительно об общей победе – или также и о том, что это будет выгодно лично для вас? За нашу Страну Советов сражались – или еще и за свой дом, безотносительно к тому, социализм или капитализм?

–А что, есть различие? – искренне удивляюсь я – к чему нас товарищ Сталин призывал, 22 июня? Лично я же предпочел бы под своим началом иметь солдат, кто не только по приказу и присяге, но и за свои дома – злее будут, уж поверь моему опыту.

–Может, так и проще – кивает Горьковский – и даже, эффективнее. Но вспомните Присыпкина, "Клопа" у Маяковского, он ведь тоже воевал? Честно, раз там не сказано обратного, и может даже, геройски. Что никак не мешало его моральному разложению. А как думаете, сколько после этой войны таких "клопов", пусть даже с парой Золотых Звезд на груди?

Ну ты продолжай, я слушаю. И добрый пока.

–Так скажите – и этот вопрос каждый должен себе задать. Не было ли в его побуждениях, хоть малой доли и личного интереса? Потому что нельзя быть коммунистом на девяносто процентов – это значит, на десять процентов предатель! Как эти вот – тут Горьковский смотрит на фотографии на столе – комсомолками притворялись, а сами мечтали лишь, чтобы муж, дети, дом полная чаша – и до предательства докатились!

–Ты дурак? – спрашиваю – в чем их предательство, что они заявили, как их Линник принуждал – что, между прочим, уголовная статья, ох не завидую я Сергею Степановичу, когда он в лагерь попадет. В чем они предательницы – что свою честь и достоинство защитить решили? Строго по нашему, советскому закону.

–Нанесли вред нашему общему делу. А в какой форме и из каких побуждений, это неважно. Предательницы.

Не достучаться. Подмял их гражданин Линник – довел до того, что отрицание его учения для адептов равнозначно отрицанию собственной личности, "мы верили – и все впустую". В жизни иной, сейчас бесконечно далекой, читал я много, как подобает профессорскому сыну – и запомнилась мне книга Пайпса "Русская революция" (у нас была издана в 2005 году, трилогия, том первый "Агония старого режима"). Ричард Пайпс, американец, один из крупнейших в мире специалистов по новейшей истории России и СССР, проводил аналогию между предреволюционными Францией и Россией, ссылаясь не на специалистов тайной войны, служивших Бурбонам и Романовым, а на Алексиса де Токвиля, Огюстена Кошена, других историков и философов, исследовавших феномен деструктивного влияния интеллигенции на общество, точнее, сталкивавшей его из неидеальной жизни в форменный кошмар.

"Поиск якобинской родословной привел его (О. Кошена) к общественным и культурным кружкам, образовавшимся во Франции в 60-е и 70-е годы XVIII столетия с целью проповедования 'передовых' идей. Эти кружки, которые Кошен назвал 'societes de pensee', сложились из масонских лож, академий, сообществ литераторов, а также разнообразных 'патриотических' и культурных клубов. 'Societes de pensee' проникли в общество, когда там полным ходом шло разрушение традиционных сословных уз. Приобщающемуся к этим кружкам следовало порвать все связи со своей социальной группой, растворив свою сословную принадлежность в сообществе, скрепляемом исключительно приверженностью к некой общей идее. Якобинство явилось естественным результатом этого феномена: во Франции, в противоположность Англии, стремление к переменам исходило не из парламентских институтов, а из литературных и философских клубов".

Эти кружки, в которых исследователь России может увидеть много общего с объединениями русской интеллигенции столетие спустя, свое главное назначение видели в установлении единомыслия. Единства они добивались не тем, что разделяли общие заботы, а тем, что разделяли общие идеи, которые жестко навязывали своим членам, подвергая яростным нападкам всех, кто мыслил иначе:

"Кровавому террору 93-го года предшествовал 'бескровный' террор 1765-1780 годов в 'литературной республике', где Энциклопедия играла роль Комитета общественного спасения, а Д'Аламбер был Робеспьером. Она рубила добрые имена, как тот другой рубил головы: ее гильотиной была клевета. Интеллектуалам такого склада жизнь не представлялась критерием истины: они создавали собственную реальность, или, скорее, 'сюрреальность', подлинность которой определялась лишь соответствием мнениям, ими одобряемым. Свидетельства обратного не учитывались: всякий, кто проявлял к ним интерес, безжалостно изгонялся. Подобный образ мыслей вел ко все большему отстранению от жизни. Атмосфера во французских 'societes de pensee', описанная Кошеном, очень походит на атмосферу, царившую в кругах русской интеллигенции столетие спустя. Если в реальном мире судией всякой мысли выступает доказательство, а целью – производимый ею результат, то в этом мире судьей выступает мнение о ней других, а целью – ее признание... Всякая мысль, всякая интеллектуальная деятельность возможна здесь, лишь если находится в согласии с их мыслью. Здесь суждения определяют существование. Реально то, что они видят, правда то, что они говорят, хорошо то, что они одобряют. Так поставлен с ног на голову естественный порядок вещей: мнение здесь есть причина, а не следствие, как в реальной жизни. Вместо быть, говорить, делать, здесь – казаться, мниться. И цель этой пассивной работы – разрушение. Вся она сводится в конечном итоге к уничтожению, умалению. Мысль, которая подчиняется этим правилам, сначала теряет интерес к реальному, а затем постепенно – и чувство реальности. И именно этой потере она обязана своей свободой. Но и свобода, и порядок, и ясность обретаются лишь потерей ее истинного содержания, ее власти над всем сущим".

Вот откуда ноги растут – у революционной (даже еще не большевистской) нетерпимости русской интеллегенции. Как известный случай, когда "демократические" литераторы требовали у издателя Сытина, "мы с таким-то работать не будем, поскольку он реакционер. Гоните его – а что ему жить будет не на что, так реакционеров не жалко". После это выльется и в "отрекись от своего отца, брата – врага народа" в тридцать седьмом. Пайпс описывает классические объединения сектантов, только не с религиозным, а политическим оттенком – где нет места для фактов и логики, противоречащих 'единственно верному учению'; 'познание невозможно размышлением и наблюдением – оно возможно только личным наставлением имама' (прим.авт – был принцип исмаилитов. Сейчас – всех моджахедов, игиловцев и прочих аллахакбар. Ну как иначе – в шахиды?). А как умеют промывать мозги в сектах – бедняга Овертон нервно курит в сторонке, осознавая преимущество индивидуальной работы перед массовым продуктом. На выходе получаются фанатики, биороботы – у которых собственный мозг заблокирован напрочь, оставив лишь один канал, что скажет гуру.

–И как же вы такой свой коммунизм строить будете? – спрашиваю я – ты у народа спроси, хотят ли они не по справедливости, без вознаграждения, что тебе ответят, или сразу прибьют? Ваш Линник на Ленина ссылался, "Государство и революция", где отмирание государства при социализме обосновывалось тем, что в отличие от эксплуататорского строя, уже не надо применять насилие и принуждение меньшинства к большинству. Ну а перестраивать общество по-вашему, да тут капитализм курит в сторонке, это сколько таких как ты, и сколько несознательных, и какой аппарат насилия вам будет нужен?

–А коммунисты никогда не искали легких путей – отвечает Горьковский – сделаем, хотя бы как в романе про "свет звезд". Всех детей объявить общими и воспитывать в правилах коммунистического общежития в особых воспитательных учреждениях, в секрете, чтобы они родителей вовсе не знали. Разорвать при этом воспроизводство буржуазной, эгоистической морали – и тогда, уже следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

–Ты этого не увидишь – говорю я – как и те из вашей Организации, кто не захочет сотрудничать. Благо, таких достаточно. Ну а все кто упорствуют – по уголовке пойдут, причем с самыми отягощающими. В историю войдете не героями, а распоследней мразью. И никто никогда не узнает о ваших высоких идеях – уж об этом я позабочусь. Поскольку вот лично я – не за такой коммунизм воевал. А за таком, в котором мои дети будут жить – которых я сам воспитаю. Последний раз предлагаю – дашь показания на гражданина Линника, отделаешься пустяком. И можешь после даже планы строить, о продолжении вашей борьбы – естественно, не нарушая советских законов. Что выберешь?

–Да пошел ты... – бросает в ответ Горьковский – с наградами, а душа у тебя клоповья, не за коммунизм ты воевал, а чтобы после "у тихой речки отдохнуть". Ничего – меня не будет, другие придут, и за все спросят, с таких как ты. И с сознательно предавших, и с малодушных, как эти вот клуши!

–Напрасно тебя, такого идейного, на войне не убили – отвечаю – лег бы на амбразуру, или с гранатой под танк, больше пользы было бы для нашего дела. Ты ведь все равно все нам расскажешь, гражданин Горьковский. – только тебе лично это уже в смягчающие обстоятельства поставлено не будет. И не Партия тебе, а ты Партии объявил войну – так не обижайся, что и к тебе, как к врагу. Такому же, как изменники Родины.

Я не шучу и не преувеличиваю. Кто сказал, что в СССР не могло быть хунвэйбинов – вот он, характерный типаж. А поскольку, я слышал, в иной истории в худшие времена советско-китайских отношений война, маоисты считались у нас не меньшим врагом, чем американский империализм – то будет с тобой, без всякого снисхождения. И сколько сейчас в Маньчжурии у товарища Гао Гана, в Народном Китае у товарища Ван Мина, во Вьетнаме у дедушки Хо, таких же бешеных, которые если до власти дорвутся, то туши свет? Впору о "бремени советского человека" говорить, несущего диким народам свет правильного коммунизма.

Вот я и буду сейчас нести. Если рядовые члены вашей организации, как парочка в гостинице, еще не безнадежны и их можно попытаться спасти, то главарей и фанатиков, как ты, я давить буду, как бешеных собак. И если технике "усиленного допроса" я учился у китайцев, то касаемо философии, если можно так выразиться, очень многому меня научил герр Рудински, бывший группенфюрер СД, а сейчас глава Штази (гестапо, это конечно контора поганейшая была, но профессионализм ее отрицать глупо).

–Хороший следователь должен быть психологом. Определить у клиента слабое место. Понять, когда он готов сломаться, пойти на сотрудничество. Пытка и избиение вовсе не панацея – но могут быть полезны, когда надо показать клиенту, что он не венец творения, а всего лишь мясо. А оттого, хорошо действует на людей с высоким общественным положением и самооценкой – если только он не идейный фанатик. Простонародье в этом отношении часто оказывается более трудным объектом. Но при должном умении, сломать можно любого. Только совет вам, герр Кунцевич – если решились на физическое воздействие, то надо задавать предельно конкретные вопросы, поддающиеся немедленной проверке – иначе вы не можете быть уверены, что пытуемый не дает вам дезу, хотя бы ради облегчения своего положения. И конечно, желательно присутствие врача, чтобы сначала определить допустимую меру воздействия, а затем следить, чтоб пациент не умер преждевременно.

Положим, мы не звери – нам не садизм нужен, а эффективность. Не будем тебя резать и бить, по крайней мере поначалу – а пентональчик вколем. И ты все равно все нам расскажешь – а после в лагерь по уголовке пойдешь, я слово держу. Что будет для тебя гораздо хуже и не только морально – давно уже отменили "классово близких", и нет сейчас по закону у воров и бандитов никаких преимуществ перед "политиками". А со "штрафной" отметкой в личном деле (я и об этом позабочусь) будет у тебя в лагере жизнь до предела отягощенная, и сидеть тебе от звонка до звонка, без всяких надежд на УДО и амнистии, и выйдешь, с высокой вероятностью, с подорванным здоровьем, а то и вовсе не выйдешь. Пока же, нажимаю кнопку, вызываю конвой.

Не узнаешь ты, что не сидит Сергей Степанович Линник в соседней камере, как и никто пока что, из их "организации". А фотографии девушек – тех, кто в кружок "Юный Марксист" ходили, и как Степа, наш агент 07 сообщил, пользовались у Линника благосклонностью – к врагу народа и страны любые меры дозволены, чтобы из равновесия вывести, для пользы дела. Были ли у гражданина Линника особые отношения со студентками – а я откуда знаю, свечу не держал. Но наверное были – раз мужчина видный, еще не старый, холостой, и наличие любовницы не установлено. А постоянное воздержание и для монахов было трудом непосильным – если даже средневековые хронисты называли монастыри, главными рассадниками "нетрадиционных секс-отношений".

И уточнить бы, что за роман, на который этот козел ссылался. У местных товарищей спросил, и даже не знаю, смеяться мне или совсем наоборот. С пятьдесят первого года этой истории (причем с подачи нашей Ани) издаются в СССР, причем не только в Москве и Ленинграде, журналы для писателей-самоучек (у меня полный аналог с интернетом, был там такой сайт "самиздат" Мошкова, где кто угодно мог свой литературный опус разместить). И есть еще литературные приложения-вкладыши к газетам, как у "Комсомольской правды" – когда роман или повесть с продолжениями печатается, и надо страницы собирать и самому как тетрадь сшивать. В самом начале был у Ани спор с Пономаренко, "а вдруг начнут всякую антисоветчину печатать", но решили все же, что наших, советских людей больше, чем каких-то выродков, и кто вылезет не с тем, того сразу на место поставят, и вообще, принцип "не можешь предотвратить, так возглавь" и тут будет работать со страшной силой. За два года раскрутилось, у наиболее талантливых авторов после и настоящие книги выходят – что будет, когда вальяжные господа из Союза Писателей всерьез в этом конкурента увидят, вот начнется работа для "инквизиции", пока что обитатели дач в Переделкино со снисхождением смотрят, как молодежь развлекается. Здесь тоже есть такой журнал, "Карпаты" – а в нем вышел этот опус (полное название, "Под красным светом звезд"), ставший в Организации чем-то вроде Манифеста. И кто автор – вот уж изменили мы историю, если и эта фигура (из Особого Списка) здесь пишет такое! В нашем мире он (еврей, уроженец Львова) после войны в Польшу уехал, а здесь мы с панами населением не менялись, он дома остался, университет закончил, врачом работает, и на досуге пишет.

Надо срочно достать этот роман и прочесть. Чтоб решить – нам, инквизиции, его одобрить, или наоборот?

Львов, 16й отдел милиции.

–Так, гражданин Столяр Андрий Иванович, 1937 года рождения, проживающий по адресу..., сразу признаемся, или будем усугублять?

–Товарищ капитан, да не пойму я, в чем виноватый!

–А скажи мне, Андрюша, чем у тебя рожа вымазана – уж больно на кровь похожа. И пахнет, как свежевыкопанный труп – ты кого-то зарезал? И своем ФЗУ (прим.авт – фабрично-заводское училище, в 1959-1963 нашей истории были реформированы в ПТУ) уже третий день не появляешься, хотя справки от врача нет – злостный прогул.

–Товарищ капитан, да не виноватый я! Это у меня воспаление выступило. Мамка напугалась, а может это заразно? И в училище меня не пустила.

–И ты к врачу не пошел? Не только подверг опасности свою семью, соседей, но и создал угрозу для санитарно-эпидемиологической обстановки всего СССР. А вдруг это та самая "эбола", которую американский империализм в своих лабораториях выращивает? Тогда твой случай подпадает под секретный циркуляр номер... ой, не повезло тебе, хлопец! Приказано, зараженный объект уничтожить расстрелянием, труп положить в наглухо закрытый гроб и предъявить комиссии из Москвы, которая эту бациллу будет изучать. Так что выведут сейчас тебя во двор, и прощай. А заодно и тех, с кем ты близко контактировал. Ты ведь с матерью живешь и сестрой, отец на войне погиб, так записано?

–Вы что? Мамку не трогайте! И Марысе восемь лет всего! Нельзя же так, мы же не фашисты!

–Вас в училище гражданской обороне обучали – что есть оружие атомное, химическое, бактериологическое? И что от эпидемии погибнуть могут миллионы – больше чем от атомной бомбы. Чтоб такого не случилось – жизнью одного или немногих пожертвовать можно и нужно. Так что некогда нам с тобой разбираться – и ты лучше в сторону дыши, бактерии не распространяй. Поскольку болезнь твоя пока медицине неизвестна, и возможно, крайне опасна для окружающих.

–Товарищ капитан, да нет у меня никакой болезни! Если я признаюсь, отчего у меня лицо красное, мне это зачтется?

–Чистосердечное признание, оно всегда жизнь облегчает.

–Я у киношницы сумку ухватил. У тех, кто на Замковой горе сейчас снимают. Обидно стало, что мамка надрывается, чтобы меня на ноги поставить и Марысю, мне в училище не платят почти, хотя на всем готовом – а эти, московские, наряжены как графья! Из наших девчонок посмел бы кто на улицу так, тут же бы к ней наши комсомольцы подошли, разлагаемся, гражданка – ну, вы знаете, что они с такими расфуфыренными делают! Вот и я решил наказать...

–Грабеж, статья 161, по УК сорок четвертого года. От пяти до восьми лет. (прим.авт. – в нашей истории УК 1926 года действовал до 1960. В альт-истории, новый УК принят раньше).

–Да вы что, товарищ капитан! Я же ей не нож к горлу, в темном переулке! А на велосипеде проезжая, сумку выхватил!

–Нож к горлу, это уже разбой, статья 163. От восьми до пятнадцати, при отягчающих. Но чистосердечное признание смягчает – так что ты давай, говори.

–А что говорить? К себе на Автозаводскую приехал, мамка на работу уже ушла. Сумку открыл, а оттуда пшикнуло – и физиономия, и руки, и рубашка все в этом... И глаза жжет, я думал, ослепну – но проморгался. А больше в сумке и не было ничего – это реквизит такой у киношников, что ли? Рубашку я выкинул, а лицо не отмыть ничем, ни мыло не берет, ни керосин! В училище не пошел, мамке вечером сказал, что болезнь выступила, думал, со временем высохнет, отмоется. А мамка соседкам рассказала – участковый и узнал, пришел, меня забрал.

–Почти правду рассказал. Так как ограбление товарища Смоленцевой (ты на кого руку поднял, щенок, это ж всему Союзу известная актриса!) случилось в восемь пятнадцать. А занятия в твоем училище, находящемся на Щорса, начинаются в полдевятого. Ну и где Автозаводская, Старый Город, и Щорса – это тебе надо было успеть с окраины в центр и обратно обернуться? И сумки с книжками у тебя не было в момент грабежа. То есть задумано было тебе, успеть украденное кому-то передать, свои учебники забрать, и в училище, как ни в чем ни бывало. Так кто еще в сговоре был?

–Да Леня Собакин, в училище он командир нашего комсомольского отряда. Он мне поручение дал – говорит, ты на велосипеде ездишь быстро, можешь провернуть, как том итальянском кино? Надо, говорит, а отчего, тебе знать не требуется. Я что, мне приказано, я сделал.

–Значит, сейчас ты все это запишешь. Подробно, как на исповеди перед попом.

–Товарищ капитан, а может, не надо? Мне же за это темную сделают, если узнают!

–Слушай, у тебя сейчас выбор – получить по полной, восемь лет и с отягчающими, то есть где-нибудь в Заполярье и без права на УДО. Или, с учетом чистосердечного, и дальнейшего сотрудничества – можешь даже условным отделаться. А в лагере по-всякому хуже, чем на воле, возле мамки и сестры?

Валентин Кунцевич.

Слышал я, что другие наши, с "воронежа", попав в этот мир, видят странные сны – "вещие", или нет? А у меня не было такого – до вчерашнего дня.

Какая-то не наша страна – юг, солнце, вроде бы Средняя Азия, или даже Африка или арабы, уж больно народ ободран. На большой площади, толпа местных, галдят, руками машут, явно агрессивны, но в драку не лезут пока. А на той стороне – Аня Лазарева, или кто-то очень похожая, на возвышении стоит и речь произносит, и не помню о чем, то ли не слышно, то ли язык непонятный. И в толпе крики – "неверная, враг" – сейчас взбесятся, и убьют.

А я смотрю с танковой башни – вдоль этого края вытянулись строем, десяток или больше, тяжелые, на Т-72 похожи, но не они (марку вспомнил, ИС-11, так не было вроде такой). И наши, русские ребята за рычагами, ждут моего приказа. А мне тоже ясно все – если там эти черножопые на Аню накинутся, бей пулеметами (на каждой машине по КПВТ и три обычного калибра) и жми на газ, ну а кто заглохнет или приказ не выполнит, я с того после шкуру спущу! И плевать, что после будет – мне Анина жизнь своей дороже, а уж тем более, всей многотысячной оравы этой голодрани, я вам сейчас такой тяньаньмень устрою, ваш аллах или кто там еще задолбается врата перед душами сдохших грешников открывать!

А толпа вдруг смолкает, опускается на колени. И расступается перед Аней, освобождая проход. И идет она ко мне, под крики "святая". А я приказываю по рации, башни повернуть на тридцать градусов, моя машина и кто от меня справа, вправо, а кто от меня слева, влево, это на случай если толпа снова взбесится, Аню огнем не задеть, а лишь отсекать, кто сбоку. Вот уже близко она идет – и тут какой-то бородатый моджахед вскакивает и на нее с ножом, затем и вся толпа поднимается как море. И я ору – бей, заводи, вперед, ну будут сейчас трупы штабелями и кишки на гусеницах, молитесь своему богу, уроды.

Тут меня в бок толкают – Валя, Валечка, что с тобой? И я просыпаюсь, и вижу лицо Маши. А я ее Аней успел назвать – только сцены ревности мне сейчас не хватало. И сон досмотреть не успел – из того, оставленного нами мира (так вроде, не было там танков ИС-11), или будущее мира этого, или еще какая-то параллельная реальность, после случившегося с нами во что угодно поверишь. Страна на Афган похожа, но не он, гор не видно нигде. И морды скорее арабские, черных и желтых не заметил.

–Валечка – Маша на меня смотрит, и слезы у нее в глазах – Валя, Валя...

Ну не надо – "ты другую любишь, не меня". Она другому отдана и верна ему навек. Ну а мне – что делать, я такой какой есть, если хочешь и можешь – прими. Только давай объяснения на после отложим, как в Москву вернемся – а то тут зреет что-то нехорошее, вот пятой точкой чувствую, завтра до драки дойдет. А ты не обучена совсем – это Юрке хорошо, римлянка с ним в слаженной боевой паре работать может, когда и если припрет, ну а за тобой лишь присматривай, не натворила бы чего.

Вчера местные товарищи нам еще одного агентика обеспечили – поймали того, кто у Лючии сумочку отнял. Прочтя показания, за голову захотелось схватиться – у товарища Линника тут самая настоящая сеть, и не только в университете. Как коммунистическое подполье под фашистами – сорганизовались энтузиасты! Причем большинство из них искренне считает себя борцами за подлинный коммунизм – и всех выкорчевывать, хватать и по этапу? Но и спустить нельзя – кто знает, до чего они завтра договорятся? И главное, не стоит ли за ними кто-то умный и опасный. Насколько легче было в иное сталинское время, как кто-то что-то чего-то – арестовать и на Колыму. Но кажется, после знакомства с последующей историей, Вождь проникся, решил гайки чуть отпустить, дозволить инициативу масс. Вот и расхлебываем последствия!

Втолковывал новому агенту "номер 10" его "легенду". Что в милицию его водили, поскольку решили, "это кровь", но убедившись что нет (поскольку не отмывается водой), отправили к врачам. Которые подтвердили, что имеет место пока не определенная болезнь, так что пока в карантин (в военный госпиталь), дальше посмотрим. Мое же мнение – велосипедист этот никакой не враг, вот предложил ему вожак (названный им командир комсомольского отряда), он и пошел. И попал в жернова – в ином СССР уже гремел бы по этапу, как жигулинские. Ну а здесь, все ж другое уже отношение к людям.

Ну а мы, сети распустив, собираем пока информацию. И снимаем кино, эпизод штурма. Как это должно выглядеть на экране – строится на поле войско, впереди каре немецких наемников, штурмовая пехота, позади них панская кавалерия. И пушки – сделанные из труб, досок и тележных колес, но, выкрашенные как положено, на экране совсем как настоящие. Численность осаждавших – Стругацкий поначалу вписал в сценарий, двадцать тысяч, как бы у нас, дивизия с усилением. Пришлось ему разъяснить, что по тем временам, такую армию на большую войну собирали – население тогда было существенно меньше.

–Так в летописях записано, что в веке семнадцатом, даже один крупный польский магнат, вроде Вишневецкого, мог иметь пятнадцать тысяч конного войска.

–Ну во-первых, за сто пятьдесят лет, мобресурса стало побольше. А во-вторых, даже в время "шведского потопа", численность армий составляла порядка десяти-двадцати тысяч. Под Варшавой там сражались (вопрос жизни и смерти Польского королевства) семнадцать тысяч шведов и бранденбуржцев против сорока тысяч поляков – причем в трехдневной битве, паны были разбиты и Варшаву сдали. А так, согласно истории, вся шведская армия вторжения насчитывала два корпуса, в четырнадцать и в двенадцать тысяч – и этого хватило, чтобы всю Польшу на уши поставить, "потоп", катастрофа, после которой Речь Посполитая так и не оправилась.

–Это как? Две дивизии, на такую территорию?

–Так шведы не одни были. Сами поляки, те же магнаты, как дерьмо в проруби болтались, то присягая шведам, то воюя с ними. И бранденбуржцы (то есть немцы), и даже мы, русские, тоже активно участвовали, себе куски отрывая. Ну и правда, мало оказалось – польское войско шведы разбивали не раз, а территорию удержать, у них войск не хватало, ту же Варшаву за войну занимали не однажды. Но и тогда, повторяю, больше двадцати тысяч войска у одной из сторон в одном месте собиралось редко. Так что урежь осетра – если по летописям, в 1569 году в Дрогобыче жило 1800 человек, то на семьдесят лет раньше, клади полторы тысячи. С вооруженной силой, максимум полсотни постоянной городской стражи, и ополчение могло быть еще сотни три-четыре, на случай набега татар. Против такого, панам трех-четырех тысяч войска хватит. И то даже не для сражения, а как аргумент, чтоб сосед по походу себе больше не урвал. А собственно лезть на стены – на то могли скинуться (особенно с участием Церкви) на немецких наемников. Считая, что (узнавал у университетских) рядовой кнехт тогда получал четыре талера в месяц, элитный боец первого ряда – двойную плату, сержант – тройную или четверную, офицеры, к коим также относились знаменосец, барабанщик, лекарь, казначей и фельдфебель (тогда это была должность заведующего обозом и лагерем, по-нашему, зампотылу) – шести– или восьмикратную, ну а зарплата полковника оговаривалась особо – правда, и "чрезвычайные" траты полка, если таковые возникали, шли из командирского фонда. При том, что заработок квалифицированного ремесленника тогда – два талера в месяц, а подмастерья или крестьянина, один или меньше. То есть нанять тысячную банду на месяц, святому отцу обошлось бы где-то в шесть-семь тысяч талеров – размер среднего купеческого состояния, для Церкви вполне подъемно. Тем более, если пообещать расплатиться после штурма (за вычетом убитых), и надеяться повесить на побежденных все расходы.